Фотосессия перед матчем на ипподроме «Белмонт-Парк»: Боевой Адмирал…

(архив Бетманна / «Корбис»)

…и Сухарик

(архив Бетманна / «Корбис»)

Сухарик проспал почти всю дорогу до «Белмонта», поднимаясь, только когда репортеры вваливались в поезд на остановках между Сан-Франциско и Нью-Йорком. Журналисты узнали, как получить доступ к своему герою: несколько из них заходили в вагон с морковками в карманах, которые Сухарик оттуда вытаскивал. «Если появлялась еда, он поднимался быстро», – замечал Смит. Когда человеческий шведский стол покидал поезд, Сухарик ложился вновь.

26 апреля конь проехал 24 265-ю милю своих рабочих путешествий по железной дороге. Он лежал на боку в соломе, когда пассажирский поезд Сан-Франциско – Нью-Йорк прибыл на конечную станцию. Большая дверь вагона отъехала в сторону, и Сухарик встал, отряхнул солому и высунул голову наружу – двести человек бросились вперед. Появился Смит и враждебно уставился на них из-под серой шляпы. Спустив Сухарика по пандусу, он остановился с хмурым видом, пока конь моргал на свет солнца и зевал. Засверкали фотовспышки и зажужжали кинокамеры, а Сухарик стоял и позировал.

Среди поклонников было множество журналистов, которые критически осматривали жеребца. Задолго до его прибытия начались опросы по поводу исхода матча. Почти все репортеры и знатоки конного спорта на Восточном побережье считали, что Боевой Адмирал покажет Сухарику, кто здесь главный. Нью-йоркские букмекеры силились найти хоть кого-нибудь, кто был готов поставить пару долларов на Сухарика – девяносто пять процентов ставок были на победу Боевого Адмирала.

На юге в Луисвилле Оскар Отис, освещавший «Кентукки-дерби», обнаружил, что он чуть ли не единственный журналист, полагавший, что Сухарик может победить. Остальные считали, что он заблуждается. «Забег будет неплохим, пока Сухарик не выдохнется на отметке в ¹/₁₆ мили[115]», – писали в «Нью-Йорк уорлд телеграм». Другой журналист соглашался: «Сухарик был героем в Калифорнии и довольно сносным конем на Среднем Западе. На Востоке же он был всего лишь неудачником». Смит провел Сухарика по трапу, затем по аллее деревьев, покрытых густой весенней листвой, вокруг левады и затем к конюшням. За ними следовала целая группа, но Сухарик, раздраженный с дороги, вставал на дыбы и лягался, так что люди держались поодаль. На бэкстретче конь прошел мимо конюшни Боевого Адмирала. На стене рядом с денником победителя «Тройной короны» был небольшой памятник Вояке и Кисточке – матери Боевого Адмирала. Под фотографиями обоих висела табличка: ОНИ ПОДАРИЛИ НАМ БОЕВОГО АДМИРАЛА. У денника задержался тренер коня – Джордж Конуэй: это был высокий пожилой мужчина в кардигане, чопорный и молчаливый. Он стоял над конюхами, пока те чистили Адмирала, и пошел следом, когда жеребец отправился на дорожку. Боевой Адмирал спокойно стоял, пока Сухарик процокал мимо. Они не увидели друг друга. Сухарик поселился на конюшне номер сорок три, в свежепокрашенном деннике площадью в сто шестьдесят восемь квадратных футов[116] с потолком как в соборе. Говард специально получил разрешение снести стену, отделяющую соседний денник, чтобы Тыковка мог, как всегда, выполнять свою роль товарища.

28 апреля Поллард завершил долгий переезд через всю страну. Он пошел на конюшни повидать Сухарика, затем развесил сбрую. С ним был Вулф: Говард настоял, чтобы в матче участвовал Поллард, но друг его страховал. Присутствие Вулфа служило постоянным напоминанием, что положение Полларда непрочно. Но ему и не нужно было поминать: газеты были полны вопросов о его способностях и здоровье. Собравшись у бортика, журналисты наблюдали за тренировкой Полларда и замечали, что ему явно неудобно. Они начали открыто рассуждать, о чем же думал Говард. Репортер Джек Джеймс писал: «Вероятно, коневладелец Говард позволяет Полларду рулить из сентиментальных побуждений, и, вопреки всему, это может оказаться хорошей идеей. Но прямо сейчас, на данном этапе, Поллард выглядит как еще один “неподъемный” груз, который нашему приятелю Сухарю придется тащить на дорожку».

С момента, как Поллард прибыл на ипподром, начались тяжелые тренировки. Поскольку в те годы стартовые боксы не имели дверей, единственным стартовым сигналом, который получали лошади, был звонок. Смит желал отточить реакцию Сухарика на него и начал с того, что смастерил свой собственный звонок. Посадив Полларда на Сухарика, он взял его и кучерский кнут и, не проронив ни слова объяснения, повел их на тренировочную дорожку. Поллард, должно быть, ожидал, что они начнут с боксов, но Смит провел их мимо. Жокей был достаточно опытен и знал: спрашивать Смита о чем-либо бесполезно. В тишине он выехал на дорожку, поглядывая вниз на странный предмет у Смита в руке и сомневаясь в намерениях тренера. «Я подумал, Том спятил», – вспоминал он позже.

Смит разместил Сухарика с Поллардом на дорожке, а сам отошел назад на несколько футов. Поллард приготовился слушать распоряжения Смита. Тот поднял кнут и щелкнул им Сухарика по боку, одновременно позвонив в звонок. Устройство издало шумное лязганье, которое звучало, как вспоминал Поллард, «будто распахнулись врата ада». Жокей резко понудил коня, и Сухарик рванул вперед, перейдя на максимальную скорость. Поллард завершил галоп, вернул коня на место, и они со Смитом повторили урок снова и снова. Это была идеально организованная классическая дрессура: Сухарик, как любое животное, являющееся добычей, был запрограммирован вырываться вперед при легчайшем касании бока кнутом, который ассоциировался с хваткой хищника. Соединяя касание кнута со звонком, Смит учил Сухарика соотносить одно с другим, чтобы в обоих случаях реакция была лишь одна – бежать. Сухарик оказался превосходным учеником: после нескольких попыток он реагировал так быстро, что уносился прежде, чем Смит успевал взмахнуть кнутом. Конь был энергичен, бодр, активен и живо отвечал всаднику всеми своими умениями. Поллард чувствовал под собой эту наэлектризованность, ощущал ее пульсацию через поводья.

Жокей тоже нуждался в небольшой подготовке. Чтобы настроить Полларда на мгновенный старт, Смит отправлял его на скачки с любым рано лидирующим спринтером на конюшне Говарда. Его не интересовало занятое место, все, что было нужно, – это стремительный старт и максимально хорошие промежуточные результаты на раннем этапе. Лошади проигрывали, но Поллард делал, как было сказано, обходя группу преследования в каждом забеге. С каждым днем подвижность руки постепенно восстанавливалась, и впервые после падения с Воительницы он начинал походить на себя прежнего.

Видя, что Поллард приходит в форму, Смит изменил тактику тренировок. Он привел жокея с Сухариком к стартовому боксу. При обычном приучении к боксу всегда было важно, чтобы конь стоял смирно, научившись терпеть лязгающую металлическую штуковину вокруг себя, пока остальные занимают свои места. Однако в матче Боевой Адмирал будет его единственным соперником, так что ожидание не станет проблемой. Если Сухарик в боксе расслабится, Адмирал легко его обойдет. Коню предстояло научиться быть не более, а менее терпеливым. Смит разработал новое упражнение: сидя на Тыковке у бокса, он сказал Полларду заскочить в бокс, остановиться лишь на мгновение, а затем выскочить оттуда галопом. Поллард так и сделал, и Сухарик пронесся через бокс. После нескольких повторений он разыгрался и радостно нырял в бокс, выскакивая с другой стороны, затем разворачивался, чтобы повторить все заново.

Примерно спустя дюжину повторений Сухарик вприпрыжку носился по всей дорожке, и пришло время испытания. Стартер Джордж Кэссиди поднялся на свою стойку, а Смит подвел Сухарика. На этот раз Поллард задержал его в боксе. Сухарик приостановился, готовый к атаке, напрягая задние ноги для броска. Кэссиди прозвонил: Поллард бросил поводья Сухарику на шею, и они рванули с места. Сухарик скакал во весь опор одну шестнадцатую мили, прежде чем Поллард его притормозил. Смит остался доволен, что конь понял поставленную задачу. Сухарик потрусил назад на конюшню «явно в превосходном настроении», – как поделилась одна птичка, примостившаяся на бортике.

11 мая Смит приступил к третьей фазе обучения стартовому боксу. Лошади – стадные животные, настроенные замечать друг у друга знаки опасности, а потому способны передавать нервозность своему соседу. Боевой Адмирал в боксе превращался в неистового льва, и Смит переживал, что Сухарику будет достаточно одного взгляда на истерику оппонента, чтобы закатить собственную. Нужно было приучить его видеть рядом с собой коня, который также бесился бы в боксе. И у Смита как раз было то, что нужно: несколько месяцев назад Говард купил у Альфреда Вандербильта коня по кличке Ченсвью, который неплохо себя показал на скачках со ставками, но в стартовом боксе был неисправимым дикарем. Смит свел их вместе, развернул Сухарика в сторону Ченсвью и дал понаблюдать, пока тот бился во все стороны, как дикий конь на родео. Смит тренировал их в боксе, пока не удостоверился, что Сухарик видел любой трюк, который мог выкинуть Боевой Адмирал.

Нью-йоркская рекламная машина набрала обороты: 4 мая Сухарика и Боевого Адмирала вывели на газон перед цветущей розовым цветом изгородью для позирования перед армией фотографов. Первым появился Боевой Адмирал. Он высоко держал голову и выглядел восхитительно: в гриву и хвост были вплетены желтые ленты, а шерсть лоснилась. Адмирал был в переменчивом настроении, свойственном Гастингсу, и его едва могли сдержать недоуздок с закрепленной на нем цепочкой. Когда помощник приблизился к нему с седлом, тот взмыл на дыбы до небес, выставил передние ноги и принялся вырываться, дергая за повод. Помощник гонялся за Адмиралом по всей площадке, а когда закинул седло тому на спину, он тут же его сбросил. Они с жокеем попытались вернуть седло на место, но оно снова полетело им в лицо.

– Не беспокойтесь, – нервно сказал жокей Чарли Кертсингер, – стоит ему стартовать, он становится самым покладистым конем на свете. Он хочет лишь вырваться вперед и умчаться.

Наконец они надели на него седло и застегнули подпругу. Кертсингер, щеголяя в легендарной черно-желтой форме Ридла, вскочил в седло, но Боевой Адмирал снова стал бросаться из стороны в сторону, вставал на дыбы и выбивал куски из белмонтского газона. Кертсингер держался в седле стиснув зубы. Фотографы начали жаловаться.

– Он просто энергичный, – неуверенно оправдывался тренер Конуэй, которого конь мотал из стороны в сторону.

Вдали раздался гудок поезда. Испугавшись, Боевой Адмирал вскинул голову. На миг он встал неподвижно, навострив уши, высоко подняв голову, вытянувшись во всем великолепии своих пропорций. Он слушал поезд. Никто не рискнул попытаться снять с коня уродливый недоуздок и цепочку для красоты снимка. Помощник, держащий веревку, напрягся, Кертсингер повернул голову и натянуто улыбнулся, а все фотографы защелкали затворами камер.

Кертсингер ретировался, и Боевой Адмирал умчался прочь. После него вышел Сухарик, вальяжно шагая «будто у себя дома», как писал один из репортеров. С ним вышел Поллард, облаченный в красно-белую форму Говарда.

Между двумя жеребцами не могло быть более разительного контраста. Хотя Сухарик был немного ниже в холке и почти на полфута короче от носа до хвоста, в сравнении с Боевым Адмиралом он казался грузным великаном. Он весил тысячу сорок фунтов[117], на восемьдесят фунтов больше соперника, и его грудь обхватом в шесть футов была заметно шире. Однако ноги, на которых располагалось его крупное тело, были на полных два дюйма короче. У него была толстая шея, массивная голова, куцый хвост и согнутые запястья в форме боксерских перчаток. Белый Эллисон почистил Сухарика как мог и заплел в косички его гриву, челку и хвост, однако косички гривы не укладывались ровно и торчали как перья. Конь стоял расставив ноги, как будто все время борясь с сильным ветром.

Но для измученных фотографов Сухарик был просто подарком. Он стоял совершенно спокойно, пока его седлали и Поллард сел верхом. Журналисты подняли камеры, и Сухарик поднял уши торчком и принял позу, устремив взгляд за горизонт. Он держался неподвижно, не шевельнув и мускулом, почти пять минут, пока фотографы сновали вокруг него, лихорадочно фотографируя его с каждого угла. Они даже совали шумные кинокамеры ему прямо под нос, но он не шелохнулся.

С самого первого дня в Нью-Йорке Смит оставался Смитом – журналисты штата не могли извлечь из него ни звука. «Том Смит не говорит почти ничего, никогда», – писал кто-то. В «Нью-Йорк гералд трибьюн» отважные потуги одного репортера добиться многосложного ответа сочли такими забавными, что опубликовали расшифровку всего несостоявшегося разговора. Смит шел навстречу только в одном: вероятно, по настоянию Говарда, он позволял прессе приходить на конюшню посмотреть коня, хотя и без экскурсии со стороны тренера. Это был чуть лучший порядок, чем у Джорджа Конуэя. Тот был таким же молчаливым, и один журналист назвал его «худым, высоким и безразличным». Конуэй не подпускал журналистов к конюшне, разумно опасаясь, что нервный Боевой Адмирал испугается вспышек камер и ударится головой. Когда Смит оказался более гостеприимным, репортеры практически поселились на конюшне сорок три, вынуждая тренера пробираться мимо них, чтобы подобраться к коню. Когда Сухарик покидал конюшню, они гурьбой шли за ним, присоединяясь к толпам зрителей у края дорожки. Так они проводили дни и ночи, вопрошая Смита, в самом деле ли он думает, что его конь способен победить?

К 14 мая медовый месяц подошел к концу. «Больше вы коня не увидите», – прорычал Смит. Он выгнал журналистов с конюшни, перекрыл вход веревкой, поставил охранника и удалился в свой домик на ипподроме сидеть у масляной печки в крохотной комнатке. Даже Поллард, который с самого приезда весело болтал с репортерами, вдруг замолчал. «Подозревают, что Том отрезал ему язык», – писал Веселый Роджер. Команда Сухарика попросту испарилась, никому не разрешалось видеть коня. Просьбы дать какую-то информацию встречал стародавний ответ: «Нет».

Журналисты решили, что дело в дурном характере Смита, однако все было не так просто. Три дня назад Сухарику понадобилась 1 минута 48 секунд, чтобы проскакать милю. В тот день дорожка была довольно влажной, однако за свое время со Смитом Сухарику удавалось пролетать мили за 1:36. Та весна в Нью-Йорке была чрезвычайно дождливой, и дорожка представляла трудности даже в сухом состоянии. Однако один лишь грунт не мог стать причиной такой вялой тренировки. С конем что-то было не так, но Смит не мог понять что. До матча оставалось еще много времени, однако тренер волновался все больше. Он понимал: любой намек, что Сухарик сам не свой, сделает журналистов еще более назойливыми, поэтому он закрылся в доме и держал язык за зубами. Смит стремился скрыть тренировки Сухарика больше, чем когда-либо, выводя его на дорожку в четыре утра. Ему это удавалось, пока однажды утром он немного не припозднился: компания хронометристов, шедших на работу к половине пятого, увидела, как Смит уводит запыхавшегося Сухарика на конюшню. Тогда тренер сдвинул время тренировок на восемь вечера. Пока их никто не поймал, но журналисты уже понимали, что Смит водит их за нос.

В отсутствие новостей о крупнейшем событии года репортеры сходили с ума. Сначала они писали все, что приходило в голову. Кто-то выдумал «интервью» с Сухариком, в котором тот отрекался от своего единокровного дяди[118] Боевого Адмирала, который был на год его младше. В журнале «Лайф» опубликовали целую страницу фотографий с разными выражениями морды Сухарика. Один скучающий хронометрист решил засечь время Смита, пока он шел по скаковой дорожке, и зафиксировал результат в тридцать пять минут за полмили. Уважаемый спортивный корреспондент Джон Ларднер опубликовал информацию, однако признал, что «она едва ли имеет значение для забега».

Затем нью-йоркские журналисты, окрестившие свое противостояние со Смитом «Битвой при Лонг-Айленде», сговорились: раз уж Смит хранит молчание, то и они тоже решили больше не писать о Сухарике ни слова. Решение было смелым, но неудачным: последовало возмущение публики, и от плана пришлось быстро отказаться. Тогда они, сговорившись, создали Общество хитроумных парней – сеть репортеров и хронометристов, действующих сообща, чтобы поймать Сухарика за тренировкой. Кто-то преследовал Смита каждый день сутки напролет, и каждый репортер получал распоряжение, где и когда появиться. Хронометристы дежурили на ипподроме день и ночь, приветствуя друг друга фразой «Что нового?» Вокруг конюшни сорок три кругами расставили часовых, которые, по рассказам, даже взбирались на деревья. Чтобы обменяться новостями, созывали совещания. Как вспоминал один репортер, это была «целая шпионская эпопея».

Самым изобретательным решением «хитроумных парней» было послать разведчиков расспросить всех, кто в прошлом наблюдал тайные тренерские методы Смита. Сопоставив свои находки, они обнаружили нечто важное: в 1937 году, находясь на Восточном побережье, Смит четыре раза попался за тренировкой Сухарика в вечернее время. И хотя эта информация в целом не представляла особой ценности, репортерам удалось выяснить точные часы, когда это происходило. Каждый раз коня выводили ровно в восемь. В ходе дальнейшего расследования нашли свидетельства, что Смит также тайно занимался с Сухариком на «Бей-Медоус» и опять в восемь вечера. Они нашли час, когда тренер занимался своим колдовством.

Проверить данные взялся один бесстрашный хронометрист. Вечером 17 мая он поднялся по трибуне и вылез на крышу. Вскарабкавшись на опасную, но скрытую от глаз позицию, он схватился за крышу одной рукой и за секундомер – другой. Он ждал: ипподром был залит лунным светом, хронометрист видел каждый столб вдоль дорожки, отливавшей голубым свечением.

Ровно в восемь появился Смит. Он прошел вдоль всей трибуны, ища шпионов. Никого не увидев, он направил фонарик в сторону конюшен и дважды помигал. С наездником в седле вышел Сухарик и неспешно поскакал к дальнему повороту. Как только он перешел на галоп, хронометрист нажал на кнопку. Сухарик сделал круг по ипподрому, затем перешел на шаг и вернулся на конюшню. Хронометрист остановил секундомер и слез вниз.

На следующее утро газеты по всей стране опубликовали результат, который был весьма посредствен, и указали, что это время Сухарика. Никто не упомянул об обстоятельствах тренировки, сообщив новость, как будто конь скакал в обычное время. Смит промолчал.

На следующий день Смит вышел с конюшни, чтобы посадить Полларда в седло для забега. Пока он стоял в паддоке, из толпы раздался певучий голос репортера:

– А правда, мистер Смит, что восемь вечера – ваш счастливый час?

«В ответ Том закряхтел, выразив этим, кажется, свою ярость», – радостно писал Веселый Роджер.

«Хитроумные парни» ликовали: «Пресса – 1, Том Смит – 0», – провозгласил Веселый Роджер в «Сан-Франциско кроникл».

Смит выполнил обходной маневр. Несколько дней спустя журналисты и хронометристы удивились, увидев, как он выводит Сухарика средь бела дня. Они направлялись к тренировочной дорожке, которая соприкасалась с первым поворотом[119] основной дорожки. Если бы Джин Харлоу[120] танцевала обнаженной у финишного столба, даже тогда пресс-ложа не опустела бы быстрее. Думая, что Смит пришел сдаваться и победа у них в кармане, «хитроумные парни» похватали секундомеры и выскочили из ложи, пробежали через огромное здание к парковке, прыгнули в машины, помчали к тренировочной дорожке, катапультировались и побежали к тренировочному кругу. Там они уселись, тяжело дыша и поздравляя друг друга, и устремили взгляды в сторону ипподрома, откуда Смит должен был вывести Сухарика и сдаться им, как генерал Ли при Аппоматтоксе[121].

Шло время. Над пустой дорожкой гулял ветер. Сухарик так и не пришел. Смех затих.

Когда «парни» на тренировочном овале поняли, что над ними посмеялись, все было кончено: увидев, как опустели пресс-ложа и площадка хронометристов, Смит просто развернул Сухарика и поработал с ним на основной дорожке. Он одурачил каждого хронометриста и репортера на ипподроме.

Понимая, что второй раз ему такое уже не провернуть, Смит попробовал самый оригинальный метод – спрятаться у всех на виду. Поскольку его преследователи старались выследить его занятия с Сухариком поздним вечером, перед рассветом и на тренировочной дорожке, Смит запланировал тренировку на главной дорожке в дневное время, сразу после последнего соревнования. Он знал, что хронометристы и репортеры ни за что не поверят, что он будет действовать так открыто, и не обратят на него внимания.

Поскольку по правилам «Белмонта» любую тренировку в дневное время после забегов следовало согласовывать, Смиту пришлось обратиться к стюардам. К ним лично он, разумеется, не пошел – его поджидал репортер, который следовал за ним повсюду, поэтому он позвонил в офис.

Когда зазвонил телефон, все были заняты на совещаниях. По фантастическому совпадению рядом с телефоном оказался журналист Эдди Фаррелл, ждавший стюардов для разговора. Услышав звонок, кто-то из сотрудников крикнул Фарреллу, чтобы тот взял трубку. Журналист ответил простым «алло».

– Это тренер Том Смит, – раздался голос на линии, – хотел попросить разрешения потренировать коня после последнего соревнования.

Фаррелл не мог поверить своим ушам. Он развернулся в кресле и крикнул стюардам:

– Том Смит просит разрешения поработать с конем после последнего соревнования.

– Скажите ему «хорошо», – донесся ответ.

Бросив трубку, Фаррелл поспешил в пресс-ложу, собрал хронометристов и сообщил им новость.

Спустя полчаса после последнего в тот день забега двадцать два хихикающих «парня» на цыпочках прокрались на верх трибуны. Они набились в пресс-ложу и спрятались, не включая свет и наблюдая через щелочки. Озорно посмеиваясь, они смотрели, как подопечный Смита проскакал 1¹/₈ мили. На следующее утро газеты были полны сюжетов о тренировке Сухарика, и опять журналисты никак не упомянули обстоятельства. «Пресса – 2, Том Смит – 0», – писал Веселый Роджер.

Однако что-то с этим случаем было не так. Несколько хронометристов, изучавшие в бинокль лицо Тома Смита, когда он вел коня назад на конюшню, отметили вопиющую несообразность – тренер выглядел счастливым!

– Я сомневаюсь, а Сухарика ли видели парни? – напишет потом Веселый Роджер. Он впервые вспомнил, что Грога, который должен был находиться в Калифорнии, уже давно там не видели.

Этот вопрос все еще мучил его, когда позже он занял свой наблюдательный пункт у домика Смита. Раздираемый любопытством, он навел бинокль на тренера через окно: вот он сидел, прислонившись к печке. Смит, разочарованно писал Роджер, улыбался едва заметной знающей улыбкой.

Понимал ли Смит, когда позвонил в офис стюардов в тот день, что разговаривает с репортером? «Я задался вопросом, что бы победило в подобном сражении: интуиция борца с индейцами или ловкий старина случай? – писал Веселый Роджер. – Лично я в пару к Сухарику поставил бы госпожу Интуицию».

20 мая в гнетущем предрассветном сумраке Поллард вывел Сухарика на дорожку, дал ему побегать для разминки, а затем повел на тренировочный трек к стартовому боксу. Сразу стало очевидно, что Сухарик не в порядке. Он начал биться в боксе, как Ченсвью, и никак не хотел угомониться. Когда прозвенел звонок, он вылетел как пробка. Поллард пригнулся в седле, готовясь к интенсивной тренировке на дистанцию в милю. Первые несколько фурлонгов Сухарик проскакал хорошо, но постепенно замедлился. Пройдя третью четверть мили за 25,4, Поллард потянулся назад и хлестнул Сухарика – реакции не последовало, он продолжал терять скорость. Завершив последнюю четверть дистанции за 27,6, Поллард затормозил коня.

Секундомер не врал: у Сухарика ушла 1 минута и 42 секунды, чтобы проскакать восемь фурлонгов на тренировочной дорожке, и это его еще подгонял жокей. Но что самое худшее: это был его лучший результат за милю с приезда на «Белмонт». Репортерам на этот раз удалось посмотреть тренировку. «Кто-то должен сказать Сухарику, что ему предстоит встреча с Боевым Адмиралом, – размышлял один из них, увидев, как медлит конь на дистанции, – если он таким выйдет на дорожку против Адмирала, тот с ним разделается за мгновения».

Ходившие среди работников ипподрома слухи, о которых по секрету шептались хронометристы и наездники, теперь превратились в громкие публичные обвинения: «С Сухариком что-то не так». Газеты по всей стране наполнились рассказами о его медленных тренировках; куда бы Смит ни пошел, повсюду люди выкрикивали свои подозрения. Атмосфера накалялась. Чтобы разрядить обстановку, Смиту нужен был Говард, но тренер был один – Говард с женой путешествовал на корабле вокруг Бермудских островов. Супруги заезжали ненадолго в начале мая, прямо накануне круиза. Весело рассказывая, как в поезде его осаждали поклонники Сухарика, следовавшие в Нью-Йорк на матч, Говард зашел на конюшню бросить взгляд на своего коня.

– Он еще никогда не выглядел лучше.

– Да, – ответил Смит.

Затем Говарды уплыли. Они и не подозревали, что с тех пор возникла проблема и что Смит оказался в таком тяжелом положении. Журналисты продолжали донимать тренера снова и снова: «В порядке ли конь?» «Сухарик хорош, как никогда», – неизменно отвечал Смит.

За неделю до матча Поллард выехал на «Белмонт» для своего последнего испытания. Он был верхом на Воительнице, которая впервые участвовала в соревнованиях с тех пор, как они с Поллардом упали на турнире «Сан-Карлос» тремя месяцами ранее. Здесь, на гандикапе «Хэндспринг», она была аутсайдером: никто не верил, что Смит смог вернуть ее в спортивную форму после таких травм. Вырвавшись из стартового бокса, Поллард повел ее рядом с фаворитом, а на бэкстретче ушел в уверенный отрыв. Никто не мог за ними угнаться. Поллард и Воительница, которые на ипподроме «Санта-Анита» чуть не погибли оба, теперь с легкостью достигли финиша. Поллард был готов.

Но Сухарик не был. Смит пребывал в ужасе: конь потерял скорость, и тренер не понимал почему. Ситуация вызывала возмущение. В «Нью-Йорк дэйли миррор» требовали, чтобы ответственные лица вмешались и провели расследование, чтобы либо отменить забег, либо заверить взволнованную публику, что Сухарик в хорошей форме. Подключился даже сам Уолтер Уинчелл[122], подвергнув сомнению состояние Сухарика. Смит отбивался все менее и менее убедительно. Очевидно, в попытке успокоить разгоряченных журналистов, он вновь пустил фотографов на конюшню. Если бы конь был нездоров, говорил тренер, он бы никогда не вывел его из денника на тренировку. Журналисты хотели видеть Сухарика при свете солнца. Смит, чьи нервы были уже на пределе, произнес зловещие слова, намекая, что матч не состоится, а затем вывел коня.

Вероятно, немногие заметили то, что видел Смит, а именно Боевого Адмирала, который выглядел еще хуже Сухарика. 17 мая он показал старческий результат в 1 минуту 49 секунд на дистанции в одну милю, даже больше, чем у Сухарика. А через четыре дня у него ушли 2 минуты и 49 секунд, чтобы проскакать милю с четвертью – результат рысака на бегах[123]. На тренировке старта из бокса 23 мая Адмирал выглядел таким вялым, что очевидец заметил: «Можно было поклясться, что перед вами не темпераментный скакун, а туповатый конь-компаньон». Многие сообщали, что Риддл и Конуэй раздумывали, стоит ли снять коня с матча, но они тянули в надежде, что Сухарика снимут первым, что спасло бы их от обвинений в колоссальном разочаровании. Смит получал противоречивые сигналы: некоторые говорили ему остаться – Боевой Адмирал на тренировках так плох, что Сухарик, даже в плохой форме, легко его одолеет. Другие предупреждали, что плохие показатели Боевого Адмирала могли быть подстроены, чтобы ввести Смита в заблуждение относительно состояния коня. Он не знал, что делать, а репортеры продолжали давить.

– Конь хромал?

– Нет.

– Он в плохой форме?

– Если он в плохой форме, я сниму его.

– Он болен?

– Он скакал вчера. Больные кони не скачут, они болеют.

Пришло время принимать решение, но Говарды были в сотнях миль от Нью-Йорка. Смит телеграфировал на корабль срочное сообщение: «Приезжайте на “Белмонт”».

Говарды не могли поверить, в каком состоянии встретил их «Белмонт». Кругом звучали тяжелые обвинения, в прессе появилось сообщение, будто Смит намеренно замедляет коня, чтобы повысить его коэффициент ставок. Все желали знать, будет ли Сухарик соревноваться. Говард был напряжен, но на людях вел себя уверенно и бодро. Чтобы успокоить сомневающихся, он пообещал, что публика сможет увидеть тренировку Сухарика на дистанции в десять фурлонгов (дистанция матча) в половине четвертого 24 мая.

Утром назначенного дня Смит привел Сухарика на дорожку на легкую утреннюю пробежку для подготовки к открытой тренировке после обеда. Он изучил движения коня, и его взгляд сосредоточился на запястьях.

Вот он: легчайший признак боли. Почти незаметный, но он был.

Говарду предстояло ужасное решение: наверное, Сухарик мог выйти на матч. В лучшем случае он мог проиграть. В худшем – мог получить травму. Говарду хотелось снять его с матча, но вероятные последствия пугали.

Руководители «Белмонта», ожидая крупнейшее число зрителей за всю историю конных скачек в США, работали не покладая рук и потратили тридцать тысяч долларов на рекламу матча и подготовку ипподрома. На трибуне «Белмонта», которая, поставленная вертикально, почти сравнялась бы с недавно построенным Эмпайр-стейт-билдинг, были раскуплены все места. На ставки истратили миллионы. Серебряных дел мастера уже изготовили изящный приз. Освещение со стороны прессы достигало максимально возможного уровня: подготовка к назначенной на День поминовения автомобильной гонке «500 миль Индианаполиса», которая обычно являлась громадным спортивным событием, осталась практически незамеченной – в «Сан-Франциско Кроникл» статью о ней поместили на двадцать четвертой странице, рядом с информацией о морских приливах. Жеребцы появились на обложках журнала «Ньюсуик», а также бывшего в каждом доме «Рэйдио Гайд», который выбрал фотографию скачущего Боевого Адмирала и зевающего Сухарика. Билборды с рекламой матча тянулись вдоль каждой крупной дороги на Лонг-Айленде, а радио Си-би-эс выкупило целые страницы изданий, чтобы объявить о своей международной трансляции матча. С Западного побережья уже выехали несколько забитых до предела поездов «Сухарик экспресс». Другие чартерные поезда должны были прибыть из Кентукки, Чикаго, Бостона и Филадельфии. Бинг Кросби забронировал самолет на Восток для себя и огромной компании друзей. Чтобы удовлетворить требования Говарда, Своуп, Уайденер и Уитни пошли на огромный риск, собрав баснословный призовой фонд и ради матча перенеся «Субербан гандикап», который со своей фиксированной датой считался главным событием весны в скаковом спорте. Обсуждали даже возможность привезти из Кентукки старика Вояку, чтобы он сопроводил на старт своего сына и внука. Весь мир ждал этот матч с неусыпным вниманием.

Также Говард понимал: если он заберет Сухарика, то лишь подтвердит давнее предположение, что его конь – «калека». «Сейчас тот единственный момент, среди стольких многих, когда критики будто бы правы, – и он просто должен был случиться накануне такого состязания!» – сокрушался Говард.

За несколько часов до того, как Сухарику предстояло тренироваться публично, Говард и Смит удалились в домик у конюшни. Рядом угрюмые конюхи стояли рядом с конем, которого они называли «папашей», наблюдали за дверью и молчали. Ничего не подозревающий Сухарик копал носом сено.

Наконец молчание нарушил прохожий:

– Он выглядит ничего.

– Да, он выглядит ничего, – повторил конюх.

– Но результаты у него не очень?

– Да, не очень.

В третьем часу дверь домика открылась. Вышедший Смит направился в денник Сухарика и начал готовить коня. Говард пошел в помещение для стюардов, куда пригласил Корнелиуса Вандербильта Уитни, Джозефа Уайденера и Герберта Байарда Своупа. На ипподроме начали собираться зрители, чтобы посмотреть тренировку.

Смит повел Сухарика на дорожку. Говард исчез в административном здании, чтобы объяснить ситуацию Своупу и Уитни и посоветоваться с ними. Несколько минут спустя он вышел. К нему хлынула волна репортеров. Когда Говард заговорил, его голос дрожал.

Было половина четвертого. Смит подсадил Полларда в седло, сам сел на Тыковку, и они побрели по дорожке. Над трибуной раздался голос из громкоговорителя.

Матч отменили.

Толпа оцепенела. Смит провел Сухарика мимо пораженных поклонников назад на конюшню.

В офисе стюардов Говард принес всем глубочайшие извинения, затем отвез Марселу в их номер в отель «Гарден Сити». Она не хотела плакать на людях.

Говард был в ужасе от катастрофы, которой стал причиной. Он также беспокоился за коня. «Не знаю, поправится ли Сухарик когда-нибудь, – сказал он. – Мы не хотим наспех подлатать его и отправить соревноваться, чтобы он окончательно пал духом в попытках выиграть». Он уже начал рассматривать вариант завершить карьеру Сухарика и забрать его домой на Риджвуд. Смит покачал головой – Сухарик еще покажет себя. Смит сможет вылечить ему ноги. Говард поверил своему тренеру, и они начали строить планы.

Говард поставил себя в тяжелое положение. Его попытки организовать матч на «Белмонте» не только потерпели неудачу, но еще и существенно снизили шансы когда-либо устроить встречу двух скакунов. Ридл, который всегда скептически относился к этой идее, теперь мог сказать, что попытался провести матч, однако Говард пошел на попятную. В конце этого сезона Боевой Адмирал мог, как планировалось, уйти на пенсию, и никто не стал бы обвинять его в уклонении от главного соперника. Управляющие «Белмонтом» потерпели фиаско: Говард, как мог, постарался продать им идею перенести матч и даже отказался от своей (до сего времени главной) цели – побить рекорд Солнечного Кавалера по суммарному выигрышу. Забудьте о призе в сто тысяч, сказал он. Как только Сухарик поправится, он будет рад соревноваться на «Белмонте» исключительно из спортивного интереса. Управляющие неохотно согласились подумать, и пошли разговоры о переносе матча на осень.

Конец этому положил Ридл. Пытаясь как-то спасти выходные, владельцы «Белмонта» позвонили ему и предложили Боевому Адмиралу поучаствовать в «Субербан гандикап», который ранее передвинули на субботу 28 мая, чтобы освободить место для матча. И хотя Боевому Адмиралу назначили нести сто тридцать два фунта, Ридл согласился. Казалось, ситуация спасена. В день турнира «Белмонт» заполнили двадцать пять тысяч болельщиков, многие из которых пересекли всю страну, чтобы увидеть матч века. В газетах пели оды спортивному поведению Ридла, который разрешил участие Боевого Адмирала. Публика, встретившая заявление Говарда с сочувствием и пониманием, была рада получить утешительный приз.

Но в самый последний момент, без всякого предупреждения, Ридл и Конуэй сняли Боевого Адмирала. Объяснения не последовало. Устроители турнира потребовали назвать причину, и те назвали неудовлетворительное состояние дорожки. Дорожка была, по всем параметрам, в идеальном состоянии (участники «Субербана» показали рекордные результаты), так что Ридлу и Конуэю никто не поверил.

Сообщение о снятии Боевого Адмирала с соревнования появилось на табло участников на центральном поле. Большинство представителей прессы и многие зрители подумали, что Ридл просто не захотел смириться со ста тридцатью двумя фунтами и мало заботился о последствиях, чтобы повести себя достойно. Тут болельщики уже потеряли терпение: свист и гневные выкрики с трибуны не стихали целых две минуты. Как писал очевидец: «Ридла обвинили во всех бедах на свете, кроме разве что убийства Линкольна и текущей рецессии».

Уитни слушал эту какофонию и кипел от ярости. Когда его спросили, согласится ли он на перенос матча между Сухариком и Боевым Адмиралом, он вышел из себя:

– Нет, даже если мне еще и доплатят! Никогда больше я не соглашусь на подобное.

Видя, через что пришлось пройти «Белмонту», менеджеры других ипподромов тоже вряд ли согласились бы на этот матч. Ходили слухи, что проблемы Сухарика с ногами были лишь уловкой, чтобы избежать проигрыша Боевому Адмиралу, и множество людей поверили в это. Казалось, Говарду оставался лишь один выход – раз никто не желал устраивать матч, ему придется последовать за Боевым Адмиралом на следующий в его графике турнир и выставить против него Сухарика в скачках с полным набором участников.

Следующим подходящим соревнованием был Массачусетский гандикап на «Саффолк-Даунс» 29 июня. Боевой Адмирал был заявлен в числе участников, и, хотя управляющие ипподромом не подумали пригласить действующего чемпиона Сухарика, Говард уже подал заявку сам. У Сухарика будет целый месяц на восстановление – достаточно времени, заверил Смит, чтобы он решил проблему с болью в запястьях.

Возможно, Ридл ощутил укол общественного порицания. 6 июня он отправил своего коня участвовать в гандикапе округа Куинс на ипподроме «Экведакт», несмотря на назначенный ему вес в сто тридцать два фунта. Многие болельщики желали показать Ридлу, как они отнеслись к снятию с турнира неделей ранее, и попытались заглушить любые крики поддержки оглушительным улюлюканьем. Несмотря на смешанную реакцию толпы, Боевой Адмирал победил. Затем его посадили на поезд и отправили на «Саффолк-Даунс» готовиться к Массачусетскому гандикапу. 14 июня за ним последовали Говарды и Смит. С ними же поехал Поллард со своим агентом Ямми. Вулф остался – он полагал, что, раз Поллард в прекрасной форме, в нем самом нет нужды.