Сухарик, Том Смит и Чарльз Говард

(архив Бетманна / «Корбис»)

Через несколько минут после поражения Сухарика Говарды выехали с «Санта-Аниты», переоделись в вечерние наряды, в очередной раз высоко подняли головы и отправились на званый ужин конного клуба «Санта-Анита» в честь победы Сцены. Зал гудел – несколькими часами ранее под покачивающимися пальмами на флоридском «Хайалиа-Парк» Боевой Адмирал одержал десятую победу подряд, с легкостью выиграв гандикап Уайденера. Обладатель «Тройной короны» стал таким непокорным, что перед многими забегами травмированные помощники стартера уже перестали пытаться разместить его в боксе и вместо этого подводили его к проходу с внешней стороны, в то время как остальные лошади ждали старта внутри своих отсеков. Но стоило ему включиться в гонку, и он скакал как никогда прекрасно. В Гандикапе Уайденера он был настолько блестящ, что все сравнивали его забег с невероятным выступлением Сухарика на «Санта-Аните». О двух скакунах говорили и на балу, и по всей стране. На следующее утро журналы и газеты во всех штатах напечатали рядом друг с другом фотографии победы Боевого Адмирала и поражения Сухарика. В бесчисленных спортивных рубриках публикаций всех мастей анализировали достоинства обоих коней. Их вероятная встреча занимала умы людей во всем мире. Весь вечер репортеры вились вокруг Говарда, спрашивая, согласен ли он на матч между своим конем и жеребцом Ридла. Говард, как всегда, ответил положительно.

После ужина к нему обратились устроители скачек нового калифорнийского ипподрома «Голливуд-Парк» с предложением организовать матч. Говард ответил, что, если им удастся уговорить Ридла, Сухарик будет участвовать. Те согласились связаться с Ридлом, который находился дома в Пенсильвании. Говард ждал, что из этого выйдет. И снова – ничего.

Говард уже потерял всякое терпение – целый год он чуть ли не умолял устроить матч на любых условиях, однако Ридл не проявлял интереса. Он считал, что Сухарик – не ровня Боевому Адмиралу и, согласившись на матч с западной лошадью, он унизит своего коня. Даже если бы Ридл был о Сухарике лучшего мнения, матч не принес бы ему никакой выгоды – и без встречи с Сухариком Боевой Адмирал уже выиграл звание «Лошадь года». Поскольку участвующие в голосовании выборщики явно отдавали предпочтение лошадям с востока вообще и Боевому Адмиралу в частности, Сухарик просто никак не мог отнять у него это звание, не победив на скаковой дорожке. Боевой Адмирал зарабатывал целое состояние на призовых и едва ли должен был напрягаться ради своих соперников – во многих забегах отправить своих лошадей против него были готовы лишь двое или трое коневладельцев. Ридлу не было причины ломать расписание Адмирала, чтобы выступить против Сухарика и пойти на риск, пусть и минимальный, что внезапная неудача лишит его коня чемпионского титула. Если Сухарик появится на одном из запланированных для Боевого Адмирала турниров с полным числом участников, тогда другое дело. Но соглашаться на матч Ридлу не было никакого смысла.

Для Говарда все было наоборот. Как и Ридл, он понимал, что Сухарику придется побороть Адмирала на ипподроме, чтобы его сочли лучшим в голосовании на звание чемпиона и в истории. От этой встречи зависело слишком многое, и Говард со Смитом не хотели, чтобы она прошла в забеге с другими участниками, где существовал риск, что другой скакун ему помешает, как сделал Граф Атлас в стотысячнике. Опасность помехи была не равна: Боевой Адмирал так мощно стартовал, что ему почти всегда удавалось возглавить гонку у бортика и вдали от остальных лошадей. А старт без бокса гарантировал, что он начинал сам по себе, без помех со стороны соперников. Сухарик же, наоборот, стартовал вместе с остальными, позади лидера, и должен был вырваться из тесной группы преследования. Говарду нужен был матч, и он был готов на решительные меры.

Его мишенью стал господин в пенсне, бывший журналист Герберт Байард Своуп, председатель Нью-Йоркского комитета по скачкам – руководящего органа на территории Боевого Адмирала. Если кто и мог устроить матч, то это он. Говард переговорил с ним в начале марта 1938 года и рассказал о своем желании, чтобы Сухарик встретился с Адмиралом и чтобы Своуп этому поспособствовал, используя свое влияние. Своуп предложил записать Сухарика на «Субербан гандикап» на «Белмонт-Парк», где Боевой Адмирал будет соревноваться с другими лошадьми, и пообещал, что попробует увеличить призовые с двадцати тысяч долларов до пятидесяти. Говард хотел иного, но он чувствовал, что еще не время настаивать на своем. Он сказал Своупу попробовать, и, если дело продвинется, они вернутся к этому разговору. Своуп согласился.

После «Санта-Анита гандикап» все на ипподроме только и говорили, как Граф Атлас подставил Сухарика. Некоторые журналисты, помня о неудавшихся попытках похитить Вулфа и навредить Сухарику, предположили, что такое поведение было результатом мошеннического заговора. На «Санта-Аните» вели записи турнира, но стюарды их не видели. Группа журналистов настаивала, чтобы стюарды с ними ознакомились: ожидая увидеть лишь помеху со стороны Атласа, репортеры увидели и кое-что еще. Они вернули записи, настойчиво советуя стюардам на них взглянуть. Те послушались.

На пленке было ясно видно: Вулф поднял хлыст и несколько раз ударил Джонни Адамса сбоку. Жокея вызвали для разбирательства: когда его спросили, ударил ли он Адамса, Вулф признался, объяснив, что Адамс заваливал своего коня на Сухарика. Его отстранили от скачек до конца сезона. Адамс наказания не получил.

Говард пришел в ярость: «Если бы Вулф не защитил Сухарика, стюарды уж точно бы не помогли. Замечу, что, пока Вулфа отстранили, Адамс все еще работает. Так что я считаю, что жокей имел право защитить своего коня. Жаль, что ему пришлось ударить Адамса, но другого выхода не было. Я не виню Вулфа за то, что он принял меры и не позволил другому наезднику лишить его шанса на выигрыш в сто тысяч долларов».

«Наверное, придется научить Сухаря капризничать на старте – лягаться, бросаться вперед-назад и всячески не слушаться, – горько размышлял Говард. – Тогда ему разрешат стартовать вне бокса, где ему никто не помешает выйти вперед. Так поступает Боевой Адмирал, и для него это работает. Я начинаю думать, если твоя лошадь превратилась в мишень, лучше держать ее подальше от других».

Никто не стал его слушать. Говард должен был найти нового жокея, и найти быстро. Он уже принял приглашение соревноваться в Тихуане во время отстранения Вулфа. Когда в Мексике в 1934 году запретили азартные игры, веселая Тихуана, какой ее знали Вулф и Поллард, поблекла. Недавнее снятие запрета на скачки мало чем могло вернуть дни былой славы. Ипподром «Агуа-Кальенте», построенный в 1929 году за три миллиона долларов, в 1936 году был продан всего за сто сорок тысяч и казался лишь тенью себя прежнего. Затем представитель «Агуа-Кальенте» Джин Нормайл выступил с идеей возобновить одноименный турнир и пригласить на него Сухарика. Ни в одном виде спорта не было более верного способа обеспечить продажи. Говард едва ли мог отказаться. После стотысячника секретарь «Санта-Аниты» назначил Сухарику сто тридцать пять фунтов на турнире «Сан-Хуан-Капистрано», следующем в его графике. Говард не собирался участвовать с таким весом, а предложение Нормайла и вовсе облегчило ему выбор. В Мексике не действовало правило, что минимальный допустимый вес равнялся ста фунтам, поэтому управляющие, если хотели, могли назначить Сухарику сто тридцать фунтов, а всем остальным – менее ста. Говард согласился. Он все еще был зол из-за дисквалификации Вулфа, однако не желал наживать еще больше проблем с калифорнийскими официальными лицами, наняв Вулфа для мексиканского турнира. Все же Калифорния была домашним штатом Сухарика. С согласия Смита Говард нанял «Спеца» Ричардсона.

Нормайл поймал удачу за хвост, заполучив Сухарика для гандикапа «Агуа-Кальенте», однако теперь перед ним встала иная проблема. Никто не хотел соревноваться с конем Говарда. Нормайл ввел более привлекательные условия для мест со второго по пятое, а также предложил невиданное послабление в весе – соперники получали на двадцать два – тридцать два фунта меньше, чем Сухарик. Усилия принесли плоды: еще семь скакунов были готовы побороться за второе место.

Команда Сухарика прибыла с шиком. Говард ехал на первом из восьми лимузинов «бьюиков», в которые набились тридцать его ближайших друзей. Затем подвезли Сухарика, и поклонники скопились по бокам фургона, как снежные сугробы. Когда дверь фургона открылась и появился конь, защелкали затворы фотоаппаратов, и толпа ринулась вперед. Сухарик прошествовал по пандусу в толпу, встал в привлекательную позу и задержал ее. Он позировал так часто, что, казалось, понимал, что от него требовалось, когда репортеры роились вокруг него, из-за чего те прозвали его «кинозвездой». Как всегда, он послушно поднял голову, навострил уши, помахал хвостом и встал ровно, когда на него устремились камеры. Услышав щелчки камер, он расслабился. Фотограф ипподрома попросил сделать снимок в профиль, и Сухарика развернули. Но всякий раз, когда мужчина готовился снимать, конь поворачивал голову и смотрел в камеру. Фотограф попробовал спрятаться в кустах, пока его помощник отвлекал жеребца, но тот снова разворачивал голову, чтобы взглянуть на него. Восемь минут спустя Смит достал морковку и сунул в руки помощника:

– Вот, он их любит. Держите вне досягаемости, и пусть ваш фотограф снимает.

Это сработало.

Поллард наконец достаточно поправился, чтобы путешествовать, и вернулся в город, где когда-то царствовал. Его встретили запустение и упадок. Величественный ипподром теперь превратился в дребезжащую развалину, большинство баров и магазинов, некогда возникших вокруг него, заколотили свои двери. Полные жизни проспекты, по которым Вулф рассекал на своих «студебекерах» и «кордах», теперь притихли, обдуваемые ветрами. Исчезли даже девочки из «Молино Рохо». Пристанище славных выдувательниц дыма обрело новую жизнь и стало, кто бы мог подумать, школой. Позже из него сделают церковь. Редким бизнесом, которому удавалось оставаться на плаву, была печальная торговля разводами, которые легко и быстро оформляли в неуютных конторах, бывших когда-то шумными клубами.

Однако весной 1938-го Сухарик на один день воскресил прежнюю Тихуану и «Агуа-Кальенте». Еще задолго до «Дня Сухарика» в город потянулись американцы – гостиницы наполнились поклонниками коня со всех штатов. В мэрии поняли, что принимают у себя самого обожаемого гостя, когда-либо посещавшего город, и поспешили подготовиться: пустили дополнительные поезда, чтобы перевозить на юг толпы людей, на калифорнийском направлении расширяли все дороги, на ипподроме организовали дополнительные кассы тотализатора, соорудили около дюжины пунктов приема ставок на центральном поле, открыли все залы ресторана и наняли целую армию дополнительного персонала. Парковка ипподрома была рассчитана на пятнадцать тысяч автомобилей, однако власти понимали, что этого недостаточно, и начали расчищать площадку для новых машино-мест.

Все эти усилия едва ли помогли: в день турнира 27 марта, как только занялась заря, на границе заблестели первые лучи фар, а к полудню на «Дороге в ад» образовалась пробка из автомобилей поклонников Сухарика. Пограничные полицейские не справлялись с таким наплывом и пытались устранить затор, организовав движение в четыре потока. За несколько часов очередь из машин протянулась от въезда на ипподром до самой границы. На самом ипподроме все парковочные места заняли еще утром, и зрители начали бросать автомобили на обочине и дальше шли пешком. Когда заполнились и обочины, принялись парковаться в городском гольф-клубе и на газонах частных домов. Задолго до первого забега ипподром оказался заполнен до отказа, собрав самую большую аудиторию за свою историю. В одном только паддоке собралось больше народа, чем на всем ипподроме в предыдущий день.

Посетители смели всю еду в ресторане, сделали рекордное число ставок и понизили коэффициент Сухарика до самой низкой отметки за всю историю «Агуа-Кальенте». На трибуне быстро скопилась такая толпа, что задыхающиеся в тесноте болельщики перевалили через ограждение и высыпали на скаковую дорожку. Загнать людей назад на трибуну было невозможно, и устроители провели их на центральное поле, а чтобы они не пробрались на дорожку под копыта лошадей, вдоль бортика расставили полицейских. По периметру ипподрома сновали фотографы с камерами наготове.

Забег закончился почти сразу. Сухарик выскочил из бокса и оставил соперников позади. Ему было так скучно, что он начал махать головой. По словам Ричардсона, всякий раз, когда им встречался фотограф, Сухарик навострял уши и поднимал хвост, пока жокей не напоминал ему, для чего они сюда приехали. Под восторженные аплодисменты конь лениво проскакал к финишу. Ричардсону стоило многих усилий остановить его и направить к площадке победителей, где ждали Говард, Смит и Бинг Кросби. Кто-то божился, что в момент, когда Бинг передавал награду Говарду, Смит улыбнулся. Но это был всего лишь слух.

Водители снова наводнили дороги, останавливаясь только, чтобы вычистить все съестное в ресторане «У Цезаря» до последней крошки задолго до ужина. Пробка на границе не заканчивалась до глубокой ночи. На то, чтобы полностью освободить город, ушло двое суток.

29 марта 1938 года, спустя два дня после триумфа на «Агуа-Кальенте», поезд Сухарика остановился у ипподрома «Танфоран». Его ждали несколько сотен поклонников. Говард съездил на «Бей-Медоус», где получил телеграмму от Своупа с приятным сюрпризом. Своуп сдержал слово и убедил хозяина «Белмонта» Джозефа Уайденера устроить соревнование между Сухариком и Боевым Адмиралом с полным набором участников в «Субербан гандикап» в День поминовения[111] 30 мая, с увеличенным до пятидесяти тысяч призовым фондом. Теперь, когда дело сдвинулось с мертвой точки и правление «Белмонта» пошло навстречу, Говард почувствовал, что пришло время идти в атаку. Он снял трубку и набрал номер Своупа.

Потратив столько сил на организацию встречи, он отказал Своупу и выставил ряд условий. Он требовал матч один на один, на «Белмонте», на дистанцию в одну с четвертью мили, но не в День поминовения, который не вписывался в график Сухарика. Говард предложил дату где-то между 15 сентября и 1 октября. Лошади должны были нести одинаковый вес, Говард предложил сто двадцать шесть фунтов, но был готов принять любое предложение Ридла, при условии равного груза. И ему был нужен гораздо, гораздо больший призовой фонд. Услышав цифру, Своуп, должно быть, побледнел.

Сто тысяч долларов.

Говард не шутил: если Своуп не предоставит такие призовые, он заберет Сухарика на один западный ипподром, который уже предложил эту сумму. Он много натерпелся из-за презрения, которое на востоке выказывали к западным скачкам, и теперь стремился сыграть на нем.

– «Белмонт-Парк», будучи главным ипподромом страны, должен быть готов предложить как минимум не меньше.

Риск был велик – Говард требовал заоблачную сумму, и он блефовал. «Голливуд-Парк» и правда упомянул сто тысяч, но он знал, что Сэмюэл Ридл никогда не повезет своего коня на запад, и рассчитывал, что Своупу об этом не известно.

Говард понимал, что ему нужно сильно заинтересовать Ридла в этом матче, и он хорошо подготовился. Используя рыночный подход, он подогнал свое предложение под интересы коневладельца. У лошадей существуют любимые ипподромы, а «Белмонт» был для Боевого Адмирала домом, где он показывал лучшие результаты. Одна миля с четвертью была его самой выигрышной дистанцией. Также Говард узнал, что Ридл, как и он сам, стремился к концу сезона побить исторический рекорд Солнечного Кавалера по суммарному выигрышу, и награда в сто тысяч долларов была бы чрезвычайно привлекательна. Также он знал, что Ридл очень серьезно подходил к назначаемому его коню весу: до гандикапа Уайденера Боевой Адмирал никогда не получал более ста двадцати восьми фунтов. Ридл установил предел в сто тридцать фунтов, ругался с секретарем «Хайалиа», когда коню назначили ровно столько, а позже снял его с соревнования после того, как секретарь другого ипподрома установил груз в сто тридцать два фунта. Проблема веса делала график Боевого Адмирала непредсказуемым, и, соглашаясь на любой вес, Говард предоставлял свободу выбора. Выиграла бы и репутация Ридла, и так не блестящая. С таким предложением он мог принять все условия Говарда и показать себя хорошим малым, который добродушно уступил настойчивому оппоненту, хотя на самом деле выигрывал он сам. И наконец, Говард давал Ридлу готовое оправдание на случай, если Боевой Адмирал проиграет: он всегда мог сказать, что Говард настоял на условиях матча. От такого предложения было очень трудно отказаться.

Но и сделать такое предложение было крайне трудно. В своем стремлении уговорить Ридла Говард ставил на кон шансы собственного коня. Он предпочел бы, чтобы соревнование состоялось на западе. Если оно пройдет на «Белмонте», Сухарику, чтобы туда добраться, придется предпринять пятидневную поездку на поезде на расстояние трех тысяч двухсот миль. С «Белмонтом» была связана еще одна проблема: Сухарик скакал там лишь раз, еще при Фицсиммонсе, и был посрамлен. Смит предупредил Говарда, что ипподром периметром в полторы мили был так велик, что на забег дистанцией в милю с четвертью придется лишь один поворот, вместо двух, как на всех других ипподромах США. Одним из главных козырей Сухарика было его непревзойденное умение проходить повороты: наличие лишь одного поворота на «Белмонте» лишит его одного из преимуществ. Велика была вероятность, что, если матч состоится на таких условиях, Сухарик окажется в слишком невыгодном положении и проиграет. Говард играл в опасную игру, но чувствовал, что это его единственный шанс.

У Своупа, должно быть, пересохло в горле. Говард поставил его в такое положение, что отказаться было себе дороже. Рассчитывая на совсем другие условия, Своуп уже поторопил управляющих «Белмонта» организовать поединок двух жеребцов, и, если бы сейчас сделка сорвалась, его репутация в совете правления пострадала бы. Нельзя было забывать и о реакции общественности: о переговорах стало известно накануне (несомненно, эту новость скормил прессе Говард), и ответом стало всенародное ликование. Офисы комитетов скачек завалили телеграммы с похвалами такой инициативе. Газеты наполнились статьями и карикатурами на тему возможного матча. В офисе Своупа не замолкал телефон. «Белмонт» уже вел переговоры с радио Си-би-эс, предлагавшим вести международную прямую трансляцию матча, который, по прогнозам, готовы были слушать по двадцати миллионам радиоприемников. Если сделка не состоится, «Белмонт» мог столкнуться со всеобщим возмущением. И наконец, Говард обрисовал ужасающую перспективу, что два величайших фаворита в конных скачках организуют свою эпохальную встречу на Западном побережье, лишив «Белмонт» возможности принять спортивное событие, которое обещало быть одним из величайших и самых массовых в истории.

Своупу некуда было деваться. В ответ он послал детализированное предложение, в полной мере отвечающее условиям Говарда. Он даже согласился на призовой фонд в сто тысяч, которые победитель получал полностью.

Своуп торопился завершить сделку. Он связался с Ридлом, но тот не спешил с ответом. Поскольку президент правления «Белмонта» Джозеф Уайденер поддержал идею, на пути к оферте оставалось единственное препятствие – Корнелиус Вандербильт Уитни, могущественный член совета директоров Уэстчестерской скаковой ассоциации, которому подчинялся «Белмонт». Официальное голосование должно было состояться на совещании совета 12 апреля, но, поскольку большинство поддержало бы выбор Уитни, все зависело от его мнения. Склонить его на свою сторону было непростой задачей – он категорически не признавал матчи и большие призовые фонды и, скорее всего, выступил бы против. 6 апреля Уайденер направил телеграмму с предложением Корнелиусу Уитни, который рыбачил на своей яхте у Бермудских островов и не получил сообщение.

Задержка решила все. Управляющие ипподромами по всей стране поняли, что «Белмонт» их «обскакал», и подсуетились: на Говарда с Ридлом внезапно посыпались предложения. В тот же день, когда Уайденер пытался связаться с Уитни, чтобы согласовать план забега, Говард и Ридл получили официальное предложение от чикагского «Арлингтон-Парка» о проведении матча на сто тысяч долларов в июле, на несколько месяцев ранее планируемой даты на «Белмонте». Желая подстегнуть соперничество между ипподромами, Говард ответил, что открыт для любых предложений.

Все взоры устремились на Ридла. Тот, наконец, был готов договариваться. 6 апреля он отправил Боевого Адмирала на «Белмонт», а на следующий день телеграфировал Своупу, что прибудет в город утром. Но Ридл тоже, кажется, дразнил «Белмонт»: к разочарованию Своупа, тот направил похожую телеграмму представителю «Арлингтона», который понесся в Нью-Йорк ради встречи в тот же день. Если судить по тому, какие комментарии от него слышали его приближенные, как он жаловался на адское пекло в Чикаго в июле и какое отвращение испытывал к скачкам «на Западе», Ридл почти точно не собирался принимать предложение «Арлингтона». Однако он был не прочь понервировать Своупа:

– А почему бы не устроить два состязания – одно на «Арлингтоне», одно на «Белмонте»? Это устроило бы всех.

Своуп пришел в ужас. Если договорятся о двух соревнованиях, матч на «Белмонте» потеряет бо́льшую часть своей привлекательности, особенно если первый забег окажется решающим. Жалуясь, что «эти чикагцы» вмешиваются в его матч, Своуп напряг все силы: он обрушил на Говарда лавину телеграмм, живописуя превосходное состояние скаковой дорожки, мягкую погоду зимой и красоту Нью-Йорка в целом. Говард перезвонил ему, напоминая, что он согласен только на сто тысяч. На встречу приехал Ридл – как Говард и предвидел, ему очень понравились условия. Единственным его предложением было провести матч раньше сентября, поскольку оба скакуна могли к тому времени потерять форму. Своуп взял время подумать, а Ридл предупредил управляющих «Арлингтоном», чтобы те пока не отзывали свое предложение.

Приближалась решающая дата, 12 апреля. Все ждали Уитни, который был на пути с Бермуд. Он находился под большим давлением: на него пытались повлиять журналисты, которые подсчитывали, сколько денег потеряет штат Нью-Йорк, если Уитни отклонит предложение, и призывали болельщиков, пришедших к тому моменту в исступление от ожидания, винить в срыве матча исключительно его. Однажды утром накануне совещания масла в огонь подлил Говард:

– Дайте им знать, что Сухарик готов встретиться с Боевым Адмиралом где угодно, вес по возрасту[112], на сухом грунте, на дистанции от четверти мили до двух. Я уже давно жду. Лично мне интересно, чей конь лучше. И миллионы болельщиков тоже хотели бы узнать ответ на этот вопрос.

– Можно сколько угодно держать пари, – продолжал Говард, – пока не прозвенит стартовый звонок, когда эти двое встретятся – будь это на «Белмонт-Парке», «Бей-Медоус», «Танфоране» или на тыквенном развале.

Пока мир ожидал прибытия Уитни, еще одно изменение в планах на матч внесло событие на «Танфоране». Всего через два месяца после своего спасения, когда они лежали рядом друг с другом на дорожке «Санта-Аниты», Рыжий Поллард и Воительница вышли из темных недр конюшни Говарда и сделали первые шаги, вернувшись на ипподром. Кобыла, которую Смит большими стараниями вывел из временного паралича, перешла в легкий галоп, двигаясь скованно и осторожно. Опасность наконец миновала. Поллард тоже двигался аккуратно. Хотя он заявлял, что полностью выздоровел, он почти не двигал левой рукой, а ребра все еще фиксировал бандаж. Смит позволил ему самому принимать решения и посадил на Сухарика для нескольких неспешных тренировок. Жокей держался хорошо. Говард позвонил своим личным врачам, которые назначили Полларду рентгенографию на 13 апреля.

12 апреля Уитни наконец появился на заседании совета. Говард ждал новостей в Калифорнии. После долгой паузы ему принесли телеграмму от Уитни – совет единогласно одобрил предложение. Состязание пройдет один на один, однако официально не будет считаться матчем – согласно устаревшим правилам, матчами не могли быть состязания с призовым фондом. Изменили лишь одно: удовлетворяя просьбу Ридла, соревнование проведут в День поминовения, 30 мая, а не в сентябре. Согласен ли Говард? Тот перезвонил сразу, как Ридл вошел в кабинет Уитни. Трое провели незапланированное совещание: Говард принял новую дату, но ввел еще одно условие – жокеем должен быть Поллард. Если он не сможет, состязание отменяется. Переговоры закончились, так и не приведя к окончательной договоренности.

Поздним вечером того же дня Ридл и Своуп созвонились. Разговаривая по телефону, Ридл имел привычку повышать голос до ора. Он ревел так громко, что человек, бывший в одной комнате со Своупом, рассказывал, что ему пришлось бы выпрыгнуть в окно, чтобы не слышать каждое слово. В конце Ридл рявкнул слова согласия.

– Вы прекрасно знаете, – орал он на Своупа, – мой конь разделает его под орех!

Потребовав и получив согласие, чтобы матч состоялся весной, Ридл проворчал, что его коню будет легче состязаться со старшим Сухариком осенью. Тем не менее он был готов и на весну.

На следующий день Поллард пришел на рентген. Его осмотрели врачи Говарда – переломы срослись. При интенсивной подготовке он, возможно, сможет скакать в мае.

Говард позвонил Своупу из своего особняка в Берлингейме и дал согласие. Представители «Арлингтона» учтиво откланялись. Новость пронеслась по всему миру – состязание, которому прочили стать величайшим в истории скачек, состоится.

Перед матчем предстояло поучаствовать в еще одном забеге. На «Бей-Медоус» назначили благотворительное мероприятие для детей-инвалидов на 16 апреля – в день одноименного гандикапа, и Говард не мог отказаться. После невероятно легкой победы Сухарика в Тихуане секретарь «Бей-Медоус» предложил, чтобы Сухарик нес сто тридцать шесть фунтов, однако Говард успел вмешаться и уговорил снизить вес на три фунта. И все же сто тридцать три фунта[113] были максимальным грузом, который доводилось нести скакунам на современных калифорнийских скачках, а все остальным соперникам определили как минимум на двадцать фунтов меньше. Единственным, кто этому радовался, был Вулф. Он был страшно расстроен из-за поражения Сухарика в «Санта-Анита гандикап», а помимо того, использовал период своей дисквалификации, чтобы поесть так, как требовалось при диабете, и на множестве стейков располнел аж до ста двадцати восьми фунтов[114]. Вместе со сбруей он едва уложился в норматив.

Казалось, вся Земля собралась на «Бей-Медоус», чтобы посмотреть на Сухарика. На ипподром набилось гораздо больше людей, чем когда-либо приходило на скачки в Сан-Франциско. Тысячи болельщиков переместили на центральное поле, но ипподром все равно был так переполнен, что люди едва могли двигаться. Трибуна превратилась в волнующееся бескрайнее море коричневых федор и дамских соломенных шляпок. Зрители ложились, вставали и опирались на любые поверхности, из-за чего ипподром казался построенным полностью из людей.

Программки закончились еще перед третьим забегом. Запас хот-догов, основной барометр зрительской вовлеченности, истощился почти сразу после обеда. Разносчики раздавали хот-доги в ржаных булочках, а когда те закончились, голодной публике пришлось держать сосиски в старых газетах или использованных купонах ставок. Хотя устроители значительно увеличили перерывы между забегами, очереди из желающих сделать ставки были так длинны, что многим игрокам не удавалось даже увидеть окошко тотализатора. «Один неудачливый гражданин встал в очередь, чтобы поставить на Булочку в шестом забеге, – писали в газете, – и был весьма озадачен, когда выбрался из столпотворения в конце седьмого забега с хот-догом в руках». На выезде с парковки образовалась такая пробка, что, хотя турнир окончился в полседьмого вечера, последние зрители покинули ипподром уже поздним утром в воскресенье.

Но оно того стоило. Сухарик просто похоронил своих соперников и сокрушил рекорд ипподрома на 1,4 секунды. Обезумевшие болельщики громко скандировали:

– Давайте Боевого Адмирала! Давайте Боевого Адмирала!

Для Вулфа радость от победы омрачалась грустью. Он считал, что сидит на этой маленькой лошадке в последний раз. Спешившись, он снял цветочный венок с Сухарика и намотал себе на плечи. Говарды встали по обе стороны от него, смеясь вместе с толпой. Вулф не улыбался. Он постоял немного, вспышки камер освещали его лицо. Из пресс-ложи сверху на него смотрел Поллард. Вулф препоручал коня ему. Вернувшись в жокейскую, он разделся и повесил форму Говарда.

Через несколько дней после гандикапа на «Бей-Медоус» поезд Сухарика с грохотом подошел на тупиковую станцию «Танфоран» ради долгого пути на восток. Команде Сухарика предстояло заехать в Мэриленд, чтобы выполнить обещание, данное Альфреду Вандербильту, поучаствовать в «Дикси гандикап» на ипподроме Пимлико, а затем направиться на встречу с Боевым Адмиралом в Нью-Йорк.

Конюхи, топоча, сновали туда-сюда, загружая вагон по самую крышу рисовой соломой для подстилки, овсом и сеном тимофеевки. Проводить Сухарика собралась целая толпа, Говард подъехал на лимузине «бьюик», забитом поклонниками. Он вышел с большим тортом и подарил его конюхам, которые быстро с ним расправились, а затем попрощался со своим конем. Он последует за ним на восток позже. Поклонники принесли охапки цветов, а одна женщина вплела ленточки в гриву Сухарика, пока он позировал для всегдашних фотографов. Когда церемония окончилась, Сухарик поцокал в свой вагон, заполненный соломой по грудь, а за ним последовал Тыковка. Смит тоже влез с ними и расположил свою неизменную раскладушку рядом с Сухариком. Поезд тронулся – по другую сторону континента в своем деннике на «Белмонте» его ожидал Боевой Адмирал.

Когда поезд тронулся, Сухарик вдруг заволновался. В тревоге он принялся ходить по вагону кругами. Не сумев его остановить, Смит вытащил юмористический журнал «Боевая машина капитана Уилли» и начал читать вслух. Бросив ходить, Сухарик прислушался. Под чтение Смита он опустился на подстилку и уснул. Смит пододвинул табурет и сел рядом.

Тренер чувствовал неладное. С «Бей-Медоус гандикап» его мучило ощущение, что конь не совсем в порядке. Хотя Сухарик легко выиграл забег, пробежав финальную четверть мили за впечатляющие двадцать четыре секунды ровно, и побил рекорд ипподрома на 1,4 секунды, в начале гонки он медлил. Вулфу пришлось подгонять его, чтобы угнаться за лидерами. Говард не обратил внимания на низкие промежуточные результаты, списав их на груз в сто тридцать три фунта, с которым сложно ускориться, но Смит был обеспокоен. Дело было не только в том, что конь казался чуть не в форме. Тренера заботила стратегия на матче.

За годы, когда он отправлял лошадей Ирвина в эстафеты и матчи, Смит узнал кое-что о скачках один на один: если лошади удавалось уверенно выйти вперед на раннем этапе, она почти всегда выигрывала. Очевидно, превосходящая начальная скорость в матче почти всегда являлась козырем. В начале дистанции Сухарик развивал достаточно высокую скорость для обыкновенных лошадей, однако Боевой Адмирал не был обыкновенной лошадью. Он имел одну из самых высоких скоростей на старте за всю историю скачек. Традиционно считается, что природную манеру скачки невозможно изменить. Однако Смит понимал: чтобы иметь хоть какой-то шанс победить Боевого Адмирала, ему придется добиться, чтобы Сухарик, который обычно стартовал в группе преследования, борясь с инерцией своего более тяжелого коренастого тела, выстреливал со старта как пуля.

Когда поезд, извиваясь, ехал на восток, Смит резко изменил планы. Он не хотел, чтобы Сухарик участвовал в «Дикси гандикап», ему нужно было время подготовиться к забегу и понять, что же с конем не так. Говарду не очень хотелось нарушать данное Вандербильту слово, однако он не собирался противиться Смиту, если тот был так уверен. График изменили: Сухарик ехал прямо на «Белмонт», чтобы подготовиться к встрече с Боевым Адмиралом. А вину перед Вандербильтом они могли загладить и потом.

Покачиваясь на табурете, пока поезд перебирался через горы, Смит начал разрабатывать план тренировок: «Надо сорвать с парня эполеты, – сказал он вслух, – вырвать страусиное перо из шляпы и сломать его шпагу надвое в самом начале, иначе мы никогда не подберемся к Адмиралу достаточно близко, чтобы отправить его в дальнее плавание».

В его успех не верил почти никто.