Боевой Адмирал и жокей Чарли Кертсингер

(Архив Бетманна / «Корбис»)

Сэмюэль Ридл был удивительно похож на нарисованного человечка с доски игры в «Монополию». У него были все атрибуты – черная шляпа, седые усы, горы старых денег. Все, кроме улыбки, – Ридл был невеселым человеком. Летом 1937 года ему было семьдесят пять лет, и его хмурое лицо, быть может, было самым узнаваемым в мире скачек. Ридл просто олицетворял элиту скачек на Восточном побережье.

В 1918 году он выложил пять тысяч долларов на аукционе и ушел с самым потрясающим созданием в этом виде спорта – с Воякой. После этого любой, кто приближался к коню, просто сбивался с ног. По мнению некоторых знатоков, единственной ложкой дегтя в карьере Вояки был сам Ридл. Считалось, что, как менеджер, он вел себя слишком консервативно. Когда официальные лица предложили фантастическую сумму в пятьдесят тысяч долларов, чтобы Ридл выставил своего жеребца против Истребителя – единственного коня, который мог бы заставить Вояку попотеть за первое место, Ридл отказался. Он не участвовал в «Кентукки-дерби», отчасти из-за презрения к «западным» ипподромам, отчасти потому, что считал начало мая слишком ранним временем, чтобы отправлять коня бежать изнурительную милю с четвертью. В 1920 году Ридл закончил карьеру Вояки, когда тому было всего три года. Он скакал лишь в двадцать одном забеге (двадцать из которых выиграл) и соревновался лишь с сорока восемью скакунами. Ридл не желал подвергать коня чрезмерно тяжелым весам, которые ему пришлось бы нести.

Вояка сделал Ридла знаменитым, однако его хозяин ненавидел прессу так же сильно, как Чарльз Говард ее любил. Некоторые ребята из пресс-ложи платили Ридлу той же монетой, однако тот факт, что он владел несколькими самыми быстрыми и выдающимися лошадьми на Земле, устанавливал определенное неловкое перемирие. Не улучшило ситуацию и когда Ридл встал перед толпой людей, включая репортеров, и заявил, что о лошадях журналисты знают лишь две вещи: «Они кусаются с одной стороны и лягаются с другой».

Вояка стал для хозяина своего рода причиной будущих успехов, родив многих одаренных скакунов, чье пребывание на площадке победителей сделало Ридла одним из самых фотографируемых людей в мире спорта. Но хотя многие из детей Вояки и были лучшими в своем поколении, никто не мог сравниться с отцом. Затем, весной 1934 года, любители лошадей стали собираться у забора на конезаводе Ридла, глядя на паддок и издавая изумленные возгласы, какие слышишь от людей, когда пылающий метеор несется с небес и взрывает землю в чьем-то дворе. Кобыла голубых кровей по кличке Кисточка родила почти черного жеребенка, сына Вояки, и никто не мог отвести от него глаз. Одного его вида было достаточно. Даже стоя неподвижно, он блистал. Легкий, красивый и быстрый, он был образцом изысканного, плавного изящества. Жеребенок двигался как птица – мелькал, носился, порхал. Знатоки разинули рты, кто-то предположил, что, когда этот конь закончит соревноваться, никто и не вспомнит Вояку. Над такими заявлениями конники обычно презрительно смеялись, но, взглянув на этого жеребенка, никто не стал бы шутить.

Жеребенок подрос, и Ридл назвал его Боевым Адмиралом. У него была та же царственная, властная манера, что и у отца. Он не терпел неподвижности и был так настроен на бег, что, когда служащий ипподрома подавал сигнал седлать коней, он выскакивал из денника и тащил работников за собой к дорожке. Оказавшись в стартовом боксе, он вертелся и боролся, отбрасывал стартеров в стороны и стартовал раньше времени.

Но когда стартер все же отправлял соревнующихся и Боевой Адмирал пригибался и скользил по дорожке, все прощали ему своенравие. Форме соответствовало и наполнение: Боевой Адмирал развивал невероятную, устрашающую скорость. Разогнавшись, он был слишком быстр для соперников, слишком быстр даже для стратегии. Стоило ему только покинуть стартовый бокс, как он разбивал остальных об их же ограниченность, и им оставалось лишь растекаться, как пролитая вода, позади него. Весной 1937 года он продемонстрировал столь несравненные ускорение и выносливость, что ни в одном забеге ни на секунду не отдал лидирующей позиции. Ни один конь не мог встать рядом с ним.

После того как разгоряченный и злой Боевой Адмирал задержал старт на восемь минут, он с легкостью выиграл турнир «Кентукки-дерби». За ним последовал «Прикнесс». А финальное состязание «Тройной короны», «Белмонт», увековечило его имя. Он многократно вырывался из бокса, задержав старт почти на девять минут. Когда на мгновение конь замер, стартер прозвенел в звонок. Боевой Адмирал рванул с такой силой, что задние конечности обогнали передние: он не успел убрать передние копыта, и край подковы на заднем копыте вонзился в переднее. Он подался вверх, освобождая копыто, и в процессе содрал с передней ноги кусок в квадратный дюйм, который остался лежать на дорожке у стартового бокса. Его жокей Чарли Кертсингер и не подозревал, что произошло, Боевой Адмирал никак не подал виду. Он полетел вперед на кровоточащей ноге, промчался мимо всех соперников за десять скачков и унесся вперед, оставляя за собой алые брызги крови.

Никто не смог его догнать, и он одержал победу, «Тройную корону», побил рекорд ипподрома, установленный его отцом, и национальный рекорд скорости. Когда Кертсингер спешился на площадке победителей и нагнулся, чтобы расстегнуть подпругу, он ужаснулся, увидев, как с живота и копыта коня капает кровь. Присутствующие содрогнулись.

Том Смит и Рыжий Поллард, только приехавшие с Западного побережья вместе с Сухариком, были на трибуне «Белмонта» и видели невероятный пробег Боевого Адмирала. Смит осознавал огромную важность этого зрелища. Тем вечером он вернулся на конюшню Сухарика на ипподроме «Экведакт» и написал письмо Чарльзу Говарду: «Видел Боевого Адмирала. Он правда умеет скакать».

И снова все козыри были в руках у Сэмюэла Ридла. К лету 1937-го, пока Боевой Адмирал оставался в стороне, ожидая, когда отрастет копыто, было очевидно, что никто в его возрастной группе не мог составить ему конкуренцию. Как и Вояка, Боевой Адмирал ждал коня, который бросит настоящий вызов его величию.

Никому на Востоке и в голову не могло прийти, что это будет Сухарик. Когда его видели там в последний раз, он был победителем скачек со ставками среднего уровня, с тренером, о котором никто не слышал, и жокеем, о котором никто не помнил. Большую часть карьеры Сухарик состязался в скачках с правом выкупа или дешевых скачках рангом повыше, а самый именитый тренер США махнул на него рукой. Его зимние победы мало свидетельствовали о его способностях, ведь он одержал их на не вызывающем доверие Западе. Утром 26 июня 1937 года, в день, когда Сухарику предстояло начать атаку на престижные скачки Восточного побережья с участия в «Бруклин гандикап», один нью-йоркский колумнист подытожил мнение жителей Востока о нем двумя словами: «Прославленная посредственность».

Увидеть, как Сухарик встретится с Роузмонтом и местной звездой Анероидом, на «Бруклине» собрались рекордные двадцать тысяч зрителей. Когда Сухарик пришел в паддок, Смит окинул взглядом шумную толпу и нахмурился. Подозвав берейтора Сухарика Кита Стаки, он попросил его поставить Тыковку между Сухариком и болельщиками. Стаки так и сделал, и мощная фигура Тыковки пристроилась сбоку, искусственно огородив паддок. Смит спокойно оседлал коня и отправил его на дорожку.

При звонке Сухарик сразу вырвался вперед и задал чрезвычайно быстрый темп на первом повороте и бэкстретче. Когда приближался дальний поворот, к Сухарику начал подбираться Роузмонт, и толпа одобрительно закричала. Входя в дальний поворот, Роузмонт настиг его, и какое-то время они бежали бок о бок. Но спустя несколько скачков Роузмонт сдал, и Сухарик смог оторваться, однако состязание продолжалось. С внешней стороны подошел Анероид, поднажавший на повороте. Он сел на хвост Сухарику за четверть мили до финиша. Оба коня не желали сдаваться и скакали по финишной прямой, и Анероид потихоньку сокращал дистанцию, дюйм за дюймом. Когда до финиша оставался один фурлонг, голова Анероида покачивалась впереди, так же как у Роузмонта несколькими месяцами ранее. Через поводья Поллард почувствовал, как Сухарик закусил удила – знак решимости. В последнюю секунду он ринулся вперед и потянулся носом через финишную черту. Остатки группы преследования растянулись позади, среди них был и Роузмонт – на расстоянии десяти корпусов.

Поллард прискакал на Сухарике назад к трибуне, остановился для фото победителя, затем соскочил с седла и передал коня Стаки, сидевшему верхом на Тыковке. Смит сказал Стаки отвести Сухарика на конюшню, всю дорогу ведя его рысцой. Стаки провел его перед ликующими зрителями и мимо череды денников. Когда они поравнялись с конюшней Фицсиммонса, бывшим домом Сухарика, к ним вышла молчаливая процессия конюхов, мрачно глядевших на коня, которого они упустили. На их лицах ясно читалось сожаление. Стаки ничего не сказал и проехал мимо.

В Нью-Йорке воздух задрожал. Восточные критики Сухарика, по словам Веселого Роджера, «оцепенели и молчали», нехотя отдавая тому дань уважения. А дома в Калифорнии никто и не удивился. Офис «Вестерн Юнион» в Сан-Франциско завалили сотни поздравительных телеграмм для Говардов, в том числе от Бинга Кросби, Эла Джолсона и Фреда Астера[98]. Газеты только и писали о Сухарике, которого на Западном побережье провозгласили лучшим конем в Америке. Но на Востоке не были готовы это признать, там верили, что у них еще оставался конь, который мог бы проучить «посредственность» Говарда. На ипподромах зашептались, а Веселый Роджер подхватил: «От звания абсолютного чемпиона его отделяет лишь один скакун – Боевой Адмирал».

Наступил июль, и Сухарик двигался дальше: он вернулся в Нью-Йорк, где выиграл «Батлер гандикап» дистанцией в 1³/₁₆ мили, неся на себе от семи до двадцати двух фунтов больше, чем остальные. Спустя две недели он разгромил соперников на «Йонкерс гандикап» с ошеломительным весом в сто двадцать девять фунтов, побив двадцатитрехлетний рекорд на дистанции в 1¹/₁₆ мили.

В августе Сухарик отправился на «Саффолк-Даунс» для участия в престижном Массачусетском гандикапе. Там он схлестнулся в ожесточенной дуэли с кобылой по кличке Воительница, которая несла сто восемь фунтов, а Сухарик – сто тридцать. Мчась по дорожке бок о бок, они расправились с Анероидом, затем оставили группу преследования далеко позади. На подходе к финишу Воительница наконец начала выдыхаться. Сухарик вырвался вперед и победил, сократив рекорд ипподрома на 0,4 секунды. Воительница боролась до конца и отстала лишь на два корпуса. Сухарик неспешно прискакал назад под неистовые аплодисменты, Поллард соскочил на землю и побежал по лестнице в жокейскую, крича: «Приветствуйте героя-триумфатора! Ну, парни, наконец-то меня сфотографировали!»

С ипподрома торжества переместились на ежегодный ужин Ассоциации спортивных журналистов Новой Англии. Говарду вручили награду, а Полларда позвали на сцену для получения памятного хлыста. «Он меня подстегнет, и я буду в ударе», – сострил он. Присутствующих разморило от алкоголя, и ответа не последовало. Поллард начал громко аплодировать, и люди подняли на него глаза: «Эй! Давайте-ка здесь похлопаем!»

Говарды не могли забыть потрясающей скачки Воительницы. Вскоре после ужина Говард связался с хозяином кобылы и предложил за нее заоблачную сумму. Немного погодя Воительницу завели на конюшню Говарда и поселили в деннике неподалеку от Сухарика. Она оказалась одной из немногих, кто поспевал за ним на утренних тренировках, и, в отличие от жеребцов, не впадала в отчаяние, когда он ее дразнил, а отвечала ему тем же. Когда Воительница закончит соревноваться, Говард планировал спарить ее с Сухариком.

В мире скачек всеми овладела единственная идея – Сухарик и Боевой Адмирал должны встретиться. Сухарик победил всех, кого могло предложить ему Восточное побережье. Более того, завязалась напряженная денежная гонка: за 1937 год Сухарик заработал 142 030 долларов, что примерно на две тысячи долларов меньше, чем Боевой Адмирал – лидер по сумме выигрышей в сезоне. Оба коня стремились к рекорду всех времен – сумме в 376 744 доллара, выигранной Солнечным Кавалером в 1931 году. У Боевого Адмирала отросло копыто, и он вернулся к тренировкам. Все спортивное сообщество заговорило о матче. Даже Бинг Кросби, хозяин многообещающего жеребца по кличке Высокий Удар, начал подталкивать Говарда. «ПОЗДРАВЛЯЮ, – писал он в телеграмме Говарду после Массачусетского гандикапа, – ЗАПАДНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ НАСТАИВАЕТ НА МАТЧЕ В ПОРЯДКЕ ВЫСОКИЙ УДАР БОЕВОЙ АДМИРАЛ СУХАРИК». Говарду эта идея понравилась.

За матч начали агитировать спортивные журналисты по всей стране. Газета «Лос-Анджелес дейли ньюс» запустила опрос мнений, кто победит, в котором Сухарик удерживал небольшое преимущество. Хозяева ипподромов США принялись предлагать провести забег у себя: дирекция ипподрома «Хайалиа» во Флориде заговорила о ста тысячах долларов за матч на Президентский день[99]. Такую идею рассматривал и «Арлингтон-Парк» в Чикаго. Затем, в конце августа, Говарду и Сэмюэлу Ридлу поступили телеграммы с официальным предложением от «Бей-Медоус», предлагавшего сорок тысяч долларов за матч осенью, где Сухарик будет нести сто двадцать шесть фунтов, а Боевой Адмирал, младше на год, – сто двадцать фунтов. Говард согласился, Ридл же не стал ничего обещать. Идея матча так ни к чему и не привела.

Но вдруг Ридл всех удивил. В результате настойчивых уговоров основателя «Санта-Аниты» Дока Страба он согласился, чтобы Боевой Адмирал участвовал в стотысячнике 1938 года – карьерной цели Сухарика. Пресса сразу подхватила новость.

Смит был настроен скептически. Он слишком много знал о Ридле, чтобы поверить, будто старик отправит капризного коня в пятидневное путешествие по железной дороге для участия в забеге низшей, по его мнению, лиги. Смит считал, что им придется ловить Боевого Адмирала на его собственной территории.

Сухарик уже выиграл несколько скачек со ставками подряд. Абсолютным рекордом было восемь. Говард хотел побить этот рекорд, но оказался перед сложным выбором. Как и предвидел Смит, после блестящей скачки в «Санта-Анита гандикап» 1937 года Сухарику практически в каждом соревновании назначали самый тяжелый вес, и порой он нес свыше двадцати фунтов больше, чем его соперники. Как показывает практика, на дистанции от восьми до десяти фурлонгов (от мили до мили с четвертью) лошадь замедляют на длину корпуса каждые два-три фунта, а на дистанции в десять фурлонгов и больше – каждый фунт. Так что Сухарик бегал с огромным грузом. А чем выше назначенный вес, тем выше риск получить травму, что в случае Сухарика с его историей проблем с ногами было серьезной причиной для беспокойства. Многих первоклассных скакунов до него, в том числе его дедушку Вояку, вывели на пенсию раньше срока, чтобы избежать большого веса. Другие же, кто продолжал соревноваться в таких условиях, вроде Баланса и Открытия, регулярно проигрывали.

Говард был согласен на повышение веса, но всему был предел. «Сухарик не грузовик», – говорил он и установил лимит в сто тридцать фунтов[100], поскольку это был максимальный вес, который было разрешено назначить секретарю на «Санта-Анита гандикап» 1938 года. Если Сухарик выиграет там, то Говард согласится на вес повыше. Сто тридцать фунтов были колоссальной тяжестью – многие лучшие скакуны в истории потерпели с ним поражение, однако заявление Говарда восприняли негативно. Несколько авторов обвинили его в нехватке смелости и спортивного духа, чтобы по-настоящему испытать своего коня. Такие нападки глубоко ранили.

Ситуация обострилась в сентябре. Участие Сухарика было заявлено как в турнире «Хоторн Голд Кап» в Чикаго, так и «Наррагансетт Спешл» в Род-Айленде. Оба соревнования назначили на 11 сентября, на ипподроме «Наррагансетт-Парк» коню назначили свинцовые сто тридцать два фунта, а на «Хоторне» – сто двадцать восемь. Говарда терзали муки выбора: он не хотел нагружать Сухарика ста тридцатью двумя фунтами, но знал, что подвергнется критике, если выберет вес полегче. Говард предпочел нарушить свое правило и пообещал, что Сухарик будет соревноваться на «Наррагансетте» с высоким грузом.

Накануне забега ливень превратил скаковую дорожку в болото. Говорили, что Сухарик ужасно бежит по грязи. Хоть такие обвинения и были преувеличением, влажный грунт все же плохо влиял на его результаты. Как рассказывал Поллард, Сухарик скакал быстро и нервно, низко пригибаясь к земле, что усложняло передвижение по грязи. «Помните, как Джек Демпси[101] бил короткими, резкими ударами? – спрашивал жокей. – Вот Сухарь скачет точно так же. А на мягком грунте он не может двигаться короткими рывками – в грязи лошадь должна прыгать, а у Сухаря другой стиль. Здесь он совершенно теряется и ничего не может поделать». Поллард, в своей странной манере, побудил других простить коню этот единственный недостаток. «Не надо слишком много от него требовать, – сказал он своему близкому другу, журналисту Дэвиду Александеру. – Я много не умею, а ты не умеешь еще больше, иначе не писал бы в газетах. Ты был бы жокеем, ученым и знатоком женского пола, как я».

Свою роль играли и психологические причины. Сухарик ненавидел, когда ему в морду летела грязь из-под копыт других лошадей. «Он просто решил, что ему это не нравится, и стоял на своем, – объяснял Смит. – В одиночку он хорошо скакал по самым плохим дорожкам, но терпеть не мог, когда ему в морду, и особенно в уши, летели брызги. О, он не сдавался, продолжал скакать – он не перестал бы и под вайомингским градом, где падают льдины размером с мяч для гольфа, – однако он не мог почему-то выложиться на полную. И тогда зачем наказывать его незаслуженно?»

Смит также беспокоился о здоровье Сухарика. Во время тренировки на «Санта-Аните» конь поскользнулся в грязи и лягнул сам себя. Зная о прошлых проблемах с ногами, Смит старался максимально избегать мягкого грунта.

Однако Говард уже пообещал, что Сухарик будет скакать на «Наррагансетт-Парк», и, если бы он снял коня с турнира так поздно, выглядело бы, будто он и не собирался соревноваться. Снова ему пришлось выбирать между репутацией и желаниями тренера, а Говард был тем человеком, которому очень трудно поступиться репутацией. Поэтому, утопая в жиже и неся на себе аж на двадцать четыре фунта больше, чем соперники, Сухарик пришел третьим, прервав свою историческую череду побед.

И это решение Говарда вышло боком. «Большинство согласны, что Сухарика не следовало заставлять скакать в грязи, – написал Оскар Отис, повторяя слова многих других журналистов. – Почему его вывели на соревнование, остается неизвестным, но очень жаль, что его рекордную цепочку побед при завоевании Востока не удалось сохранить».

Со временем язвительные уколы прекратились, однако впереди их еще ждали и размокшие дорожки, и тяжелый выбор.

12 октября 1937 года, после месяца отдыха, Сухарик блистательно возобновил свое триумфальное шествие, придя первым с весом в сто тридцать фунтов в дорогом Континентальном гандикапе на нью-йоркском ипподроме «Джамейка». Эта победа подняла его на первое место в гонке выигрышей: с 152 780 долларами он был на восемь тысяч впереди Боевого Адмирала. Когда Сухарик проскочил под финишной проволокой, болельщики принялись скандировать: «Давайте Боевого Адмирала!»

Смит и Говарды понимали, что Боевой Адмирал сам к ним не придет. Они перебрались южнее, в Мэриленд, где Адмирал заканчивал подготовку перед возвращением к соревнованиям, и приготовились встретиться с ним там. Для встречи существовало три варианта: гандикап имени Джорджа Вашингтона на ипподроме «Лорел» 30 октября, «Пимлико Спешл» на ипподроме «Пимлико» 3 ноября и гандикап имени Уильяма Риггса[102] там же 5 ноября. Оба коня были заявлены во всех трех турнирах. Их встреча казалась неизбежной.

Для Смита поездка в Мэриленд была источником радости. Его успехам с Сухариком дивилось все конное сообщество, и он, еще год назад бывший никому не известным чудаком, теперь приобрел статус легенды среди коллег. На других ипподромах тренеры начали готовить самодельные мази, пытаясь повторить, как они говорили, «волшебный бальзам Смита». Всем нужно было знать, какие подковы носят его лошади. Они начали следить за всеми его действиями и расспрашивать его о тренерской практике, от кормежки до упражнений. Некий предприимчивый рекламщик даже предложил оплатить Смиту тренерские мастер-классы.

Смит был скептиком: он настаивал, что тренеры не о том думают. Дело было не в подковах или мазях. «У нас замечательный конь, вот и все. И на тренировках и соревнованиях мы просто используем здравый смысл».

Однако был один почитатель, от которого Смит не отмахнулся. 16 октября перед турниром на «Лорел» он вел покрытого попоной Сухарика в паддок. Чтобы увидеть коня, на ипподром набились двадцать тысяч человек. Когда Смит заводил Сухарика в примыкающее стойло, из толпы к нему вышел сгорбленный человек.

– Я Фицсиммонс, – сказал он, будто Смит этого не знал. – Я бы хотел вас кое о чем попросить.

Слегка онемевший Смит слушал.

– Мистер Смит, мне очень дорог Сухарик, и вы окажете мне честь, если позволите подержать его, пока будете седлать.

Глаза Смита блестели, когда он вручил Фицсиммонсу поводья. Он тихо оседлал Сухарика, пока Фицсиммонс стоял перед конем, которого потерял. Спустя несколько мгновений конь был готов, Фицсиммонс вернул поводья и отступил в сторону. Смит повернулся к коню и взял себя в руки. Как он скажет позже, это был лучший момент в его жизни.

Десять минут спустя Сухарик пришел к финишу одновременно с конем по кличке Овод, который нес на себе на пятнадцать фунтов меньше. В жокейской Полларда, конечно, не оставили в покое: на Оводе скакал Джордж Вулф.

До встречи с Боевым Адмиралом, который должен был участвовать в Вашингтонском гандикапе, оставалось всего две недели.

Над штатом Мэриленд навис штормовой фронт, день за днем поливая ипподром. Смит просил Говарда пропустить гандикап имени Вашингтона, но всегдашний оптимист Говард настаивал, что дорожка высохнет, и подал заявку на участие. Он ошибался. Утром накануне турнира они обнаружили, что дорожка стала болотистой, особенно вдоль бортика, где Сухарик предпочитал скакать. На этот раз они не поддались давлению и сняли коня с соревнования. Стоя у самого края дорожки, Смит наблюдал, как Боевой Адмирал лидировал от старта до финиша, легко одержав победу.

После турнира Говард узнал, что на конюшне Ридла работники в открытую насмехались над ним за то, что он боялся Боевого Адмирала. Он был в ярости. Хотя оба коня все еще были заявлены в «Пимлико Спешл» и гандикапе Риггса, на этих турнирах будет соревноваться множество скакунов. Говард и Смит предпочли бы, чтобы кони встретились в решающем поединке один на один, где никакая другая лошадь не смогла бы им помешать или как-то еще повлиять на исход. Говард снова попробовал организовать матч.

И обратился он к Альфреду Гвинну Вандербильту – младшему. Похожий как брат-близнец на актера Джимми Стюарта, Вандербильт был долговязым молодым человеком двадцати пяти лет, чья застенчивость не сочеталась с баснословным богатством. Его отец был наследником империи железных дорог и трансатлантического судоходства, а дед со стороны матери создал препарат «Бромо-Зельтцер»[103], принесший ему целое состояние. Когда в мае 1915-го немецкая подводная лодка торпедировала «Лузитанию»[104] и вместе с ней отправила на дно Атлантики и отца Альфреда, двухлетний мальчик унаследовал 5,8 миллиона долларов в государственных облигациях, к которым присовокупились еще два миллиона и обширные земли в Мэриленде, когда ему исполнилось 21 в 1933-м. Самый завидный холостяк страны, Вандербильт сторонился разгульной жизни, которая соблазнила бы многих юношей с бездонным банковским счетом. С самого момента, как он в детстве увидел первые скачки, он потерял голову и бесповоротно влюбился в этот спорт и знал, на что потратить деньги. Выкупив контрольный пакет акций легендарного балтиморского ипподрома «Пимлико», испытывающего финансовые трудности, Альфред поставил себе цель восстановить его былую славу. Несмотря на молодость, он проявил себя как изобретательный и успешный бизнесмен и вдохнул в «Пимлико» новую жизнь: установил систему громкоговорителей и современные стартовые боксы, а также сровнял с землей громадную возвышенность на центральном поле, которая подарила ипподрому прозвище «Старый холм», но мешала наблюдать за скачками. К осени 1937-го «Пимлико» начал свое возвращение, но дела шли медленно – Вандербильту требовалась звезда.

Говард понимал, что Вандербильт обладал огромным влиянием и умением убеждать, и знал, что «Пимлико» нужен его конь. Он предложил Вандербильту устроить матч между Сухариком и Боевым Адмиралом и был согласен на любую дистанцию от одной мили до мили с четвертью, лишь бы грунт был сухой, и предложил участие за небольшой выигрыш или просто за кубок победителя: «Уверен, Сухарик сможет побить Боевого Адмирала. Возможно, я ошибаюсь, но готов испытать его, чтобы удостовериться. Слово за мистером Ридлом». Вандербильт предложил пожилому коннику матч за 50 тысяч долларов. Ридл отказался.

У Говарда остались либо «Пимлико Спешл», либо гандикап Риггса. Поначалу казалось, что оба коня будут скакать на «Пимлико», и Мэриленд приготовился к встрече двух гигантов. Однако снова вмешалась погода. Десять дней не прекращался ливень, заставляя Сухарика сидеть в деннике, что негативно сказалось на его форме. Смит опять снял его с соревнований.

В день турнира Смит пошел на ипподром, чтобы увидеть, как будет скакать Боевой Адмирал. Победитель «Тройной короны» вел себя как бестия, то и дело вырывался из бокса, таща за собой помощника стартера. Боевой Адмирал так разгорячился, что подвергал опасности и себя, и всех вокруг. Старший стартер Джим Милтон сменил тактику: он подвел жеребца перед боксом, сказал помощнику зажать тому губы щипцами, чтобы отвлечь, а затем завел в бокс крупом вперед. Прием сработал: Боевой Адмирал притих, и Милтону наконец удалось дать старт как положено.

На другой стороне Смит наблюдал в бинокль, как Адмирал заходил в дальний поворот, борясь с неожиданным соперником – Генералом в Маске, который нес на двадцать восемь фунтов меньше. Смит увидел, как Генерал поравнялся взглядом с Боевым Адмиралом – лишь на мгновение, но Смиту этого хватило, чтобы заметить нечто необычное. Впервые за свою карьеру Боевой Адмирал медлил. «Он растерялся», – подумал Смит. Жокей Адмирала, Чарли Кертсингер, тоже казался рассеянным. Секунду спустя Боевой Адмирал пришел в себя и победил, вернув себе первенство в соревновании выигрышей. Однако Смит сделал для себя заметку – ему показалось, он нашел способ победить Адмирала. После турнира он улыбался. Кто-то услышал, как Смит сказал:

– Сухарик точно его разделает.

Ридл был в ярости, что Милтон использовал с Боевым Адмиралом щипцы, хотя сообщали, будто один из его собственных работников дал их Милтону на случай, если конь не будет слушаться. Ридл точил зуб на «Пимлико» с 1926 года, когда секретарь ипподрома на крупном турнире назначил его жеребцу Крестоносцу нести сто двадцать шесть фунтов – тогда Крестоносец проиграл лошади с девяноста тремя фунтами. Случай с щипцами стал последней каплей: Ридл отказался еще когда-либо подпускать Милтона к своему коню и поклялся, что ни одна его лошадь больше не будет скакать на «Пимлико». Он объявил своему тренеру Конуэю, что сезон Боевого Адмирала окончен.

Через два дня Сухарик скакал в гандикапе Риггса на ту же дистанцию, что и в «Пимлико Спешл». Работники конюшни Ридла вышли на него посмотреть и удостоились настоящего зрелища. Сухарик уничтожил конкурентов, побив рекорд ипподрома, неся при этом на себе сто тридцать фунтов – на два больше, чем Боевой Адмирал в «Пимлико Спешл». После этой победы Сухарик снова возглавил гонку за наибольшую сумму выигрыша, собрав примерно на девять тысяч долларов больше, чем Адмирал.

Вандербильт несколько дней пытался убедить Ридла не бойкотировать «Пимлико» и вернуть Боевого Адмирала для состязания с Сухариком. Говард держал свою конюшню в городе на случай, если что-то получится. Несколько дней Вандербильт думал, что Ридл передумает и заявит Боевого Адмирала для участия в «Боуи гандикап». Он уговорил Говарда подать заявку на турнир, хоть это и был настоящий марафон в 15/8 мили, и Смит не хотел, чтобы Сухарик скакал так далеко. Но ко дню скачек стало ясно, что Боевого Адмирала не будет. Болельщики поездами съезжались на ипподром, и Говард не желал их разочаровывать и согласился, чтобы Сухарик все равно участвовал. С весом в сто тридцать фунтов Сухарик преодолел тяжелую дистанцию и проиграл на длину носа великолепной скаковой кобыле Невесте, которая несла на пятнадцать фунтов меньше и установила рекорд ипподрома. Так закончился сезон на «Пимлико».

В середине ноября Смит погрузил Сухарика и остальных лошадей, одетых в бело-красные цвета конюшни, в три вагона поезда на Калифорнию. Поезд отправился на север вдоль Восточного побережья и остановился в штате Нью-Йорк на станции Белмонт-Парк, где Говард забрал груз. Достижениями Говарда в скачках давно восхищался Бинг Кросби (однажды он предложил жене назвать их сына Сибискит – «Сухарик»), однако все его попытки повторить успех друга терпели сокрушительную неудачу. В 1937 году Бинг объединил усилия с сыном Говарда Лином, игравшим в поло, чтобы основать животноводческую ферму «Бинглин», в надежде, что значительный опыт Лина с лошадьми поможет ему поймать удачу за хвост. Той осенью, приехав в Аргентину на турнир по поло, Лин набрел на перспективных скаковых лошадей, приобрел нескольких и отправил морем в Нью-Йорк. Чарльз Говард согласился забрать их и привезти в Калифорнию вместе со своими. Лин и Бинг сказали Чарльзу, что он может выкупить одну понравившуюся лошадь.

Говард и Смит спустились к докам, чтобы осмотреть скакунов. Двое выделялись из общей массы. Одним был Каяк, который в США стал Каяком II. Крупный и неотразимый вороной жеребец только недавно стал носить недоуздок и сопротивлялся всякой попытке им управлять. Вторым был взрослый конь Лигароти, чемпион Аргентины в скачках на одну милю. Смиту особенно приглянулся Лигароти, Говарду понравились оба, и он решил купить Каяка.

Когда к составу прицепили дополнительные вагоны для транспортировки лошадей «Бинглина», поезд с Сухариком покатился по восточным землям, через равнины и Скалистые горы, пустые и белые, обильно засыпанные ранним снегом. Когда поезд делал остановки в городках по пути, поклонники, несмотря на холод, собирались, чтобы заглянуть в окна и хоть краем глаза увидеть Сухарика.

Впереди путешественников ожидало чествование. Говард по телефону сообщил Отису, что Сухарик возвращается, и тот опубликовал новость. Пятьсот ярых болельщиков готовились к раннему подъему, чтобы прийти на ипподром и устроить герою их родного города торжественную встречу. Там же соберутся первые лица города и штата, чтобы связать собственный имидж с главной звездой в стране. Даже видавшие виды конники прервут труды, чтобы взглянуть на него, и будут есть свои завтраки, сидя на скамейках у железной дороги. Под радостные аплодисменты и вспышки фотокамер конь поднимется на ноги в своем вагоне, сойдет с трехфутовой подстилки из соломы, ласково ткнет Смита мордой и сойдет на платформу, вставая на дыбы. Окружающие его люди будут радоваться победе и испытывать облегчение, даже Смит будет в приподнятом, относительно разговорчивом настроении, связав воедино несколько сотен слов, что в газетах назовут «великой моральной победой для присутствовавших репортеров».

Но пока от дома их отделяли долгие холодные мили. Поезд ехал в районе, где температура опустилась до минус четырнадцати по Фаренгейту[105]. Вьюга за вьюгой обдували состав и засыпали все вокруг снегом. Дорога была опасной и пугающей.

Когда вода в трубах замерзла, Говард оставил Марселу в спальном вагоне, а сам пришел к Сухарику. Такую привычку он приобрел – искать возле коня успокоения. Сонный Сухарик был в тепле под двумя попонами, покачиваясь на ногах, пока поезд извивался по горной дороге. В обледеневшем качающемся вагоне Говард сидел со своим конем на пути домой.

Их ждала долгая, холодная зима.