(агентство Ассошиэйтед Пресс / бывш. «Уайд уорлд фотос»)

Том Смит полгода укрывал Сухарика в тени, проводя его окольными путями на небольшие соревнования и избегая крупных скачек, известных на всю страну. Он предпочитал, чтобы Сухарик медленно созревал в уединении маленьких городков. Лишь на «Санта-Анита гандикап» на глазах у всего мира Смит вывел коня на свет.

Мир ожидал его. Зимой 1937 года шел седьмой год самого катастрофического десятилетия в истории США. В результате краха экономики многие миллионы лишились работы, сбережений, крова. Ранее народу придавала сил истинно американская уверенность, что успех ждет каждого, кто готов для него работать, а теперь нация лишилась своих иллюзий перед лицом, казалось, непреодолимой нищеты. Отчаяние, фатализм и страх охватили даже самых жизнелюбивых.

Под влиянием повсеместной разрухи возникали новые социальные явления. Первой развилась целая индустрия эскапизма. Американцы страстно желали забыться в чем угодно, что приносило положительные эмоции. Каждую неделю восемьдесят пять миллионов человек по всей стране стекались в кинотеатры, чтобы за двадцать пять центов смотреть нескончаемую череду веселых мюзиклов и эксцентрических комедий. На радио бешеным успехом пользовалась мыльная опера «Семья одного человека»[91] с ее приукрашенной реальностью, а также вселяющие надежду истории Одинокого рейнджера[92], где добро побеждало зло. Обездоленных американцев влекло к героям Горацио Элджера[93] – простакам из низов, которым удавалось вырваться из безвестности и обреченности. Таких героев искали в зрелищных видах спорта, которые в те годы переживали настоящий взрыв популярности. А с повторной легализацией ставок ни один спорт не привлекал столько зрителей, как скачки чистокровных верховых.

Спрос подстегнул технический прогресс, предоставивший публике невиданный ранее доступ к своим героям. Люди, привыкшие читать относительно сухие пересказы событий, теперь завороженно смотрели живые кадры новостной хроники, которую показывали в новой системе «Мувитон»[94]. Любители спорта, выросшие на новостных иллюстрациях и смазанных фото в газетах, теперь наслаждались впечатляющими кадрами, снятыми на улучшенные фотокамеры, умеющие захватывать движение. Теперь эти кадры стремительно выходили в печати благодаря фототелеграфу, который стали применять в журнале «Лайф» в том месяце, когда началось сотрудничество Полларда, Говарда и Смита.

Однако наибольшую роль играло радио. В 1920-х цена радиоприемника была заоблачной – 120 долларов и больше, а приобретали вы коробку с разрозненными деталями. В сельской местности, где не было электричества, приемники работали на дорогих батареях, которые быстро садились. Но в 30-х появились собранные на заводах консольные, настольные и автомобильные радиоприемники, доступные всего за пять долларов. А когда президент Рузвельт в 1936 году создал Администрацию электрификации сельских районов, электричество пришло к четверти населения США, живущей за пределами городов. Радио обычно становилось вторым электроприбором, который приобретали семьи фермеров, – после электрического утюга. В 1935 году, когда Сухарик начал участвовать в забегах, радио уже имели две трети семей в стране, а когда он достиг пика своей карьеры, это число возросло до девяноста процентов, плюс еще восемь миллионов приемников в автомобилях. Радио позволяло практически всем американцам узнавать важные новости одновременно, да еще и в развлекательной форме, и создало в США гигантскую общую культуру – быть может, первую в мире по-настоящему массовую культуру. Скачки, с их неизменным драматизмом, идеально подходили для комментирования и стали неотъемлемой частью радиоэфира. Они стремительно становились самым популярным спортом в стране, и гандикап «Санта-Анита», где за баснословную сумму соревновались спортсмены мирового класса, стал одним из главных радиособытий года.

В феврале 1937-го все эти социальные и технологические нововведения сошлись воедино. Занималась заря эпохи «селебрити», фабрика звезд стояла наготове. Все, чего не хватало, – это самой звезды.

В тот уникальный момент Сухарик, эта Золушка в мире лошадей, пронесся через финишную линию «Санта-Анита гандикап». Что-то щелкнуло: вот он!

Немедленно все вокруг заполонили репортеры, Смит только успевал отмахиваться от них. Они караулили у конюшни, упрашивая Смита вывести коня для фотосессии или даже позволить им сесть верхом, будто на пони в парке развлечений. Шумными толпами они стояли у бортика во время утренних тренировок, щелкая камерами и жужжа Смиту на ухо. Говардов фотографировали, куда бы они ни пошли: у окошка приема ставок, за ужином, когда они приезжали и уезжали на своем «бьюике». Какая-то газета напечатала огромное фото, как Марсела сморкается. Вскоре Смит, Поллард и Говарды на собственном опыте испытали это странное притяжение звезды – казалось, под копытами Сухарика проваливалась земля, утягивая за собой мир и всех вокруг.

Самым странным во всем этом внимании было то, что многие спортивные журналисты, писавшие о Сухарике, почти ничего не знали ни о лошадях, ни о скачках. Скачки с тотализатором пришли в Калифорнию и другие штаты совсем недавно, поэтому уважаемых авторов, освещающих этот вид спорта, было очень мало. Большинство статей публиковали абсолютные новички на подработке, специализирующиеся в других областях. Популярность Сухарика была так велика, что о нем писали репортеры из изданий, не имеющих к спорту никакого отношения. Многие журналисты понятия не имели, как тренируют скаковых лошадей, а некоторые были настолько некомпетентны, что прибегали к вымыслам, выдумывая небылицы или беря цитаты из воздуха. Один автор написал, что перед каждым забегом Том Смит дает Сухарику выпить две кварты[95] пива, и, если конь не получал свой напиток, он «ржал и топал, выражая свое неудовольствие». Что еще хуже, не обошлось без теорий заговора. Скачки лишь недавно пережили эпоху мошенничества, и, хотя нечестные приемы теперь встречались крайне редко, журналисты были склонны относиться к конникам с подозрением, верили слухам о нарушениях и изначально проявляли недоверие.

Теперь прибавьте к нахальным, преимущественно невежественным и зачастую подозрительным репортерам очень скрытного тренера, и вы получите взрывоопасную смесь. Смит смотрел на журналистов как на паразитов. Чтобы спутать им все карты, он стал чинить препятствия и в этом достиг настоящего мастерства. Первой линией обороны стала его угрюмая лаконичность. Однажды его попросили описать Сухарика поподробней: «Он конь», – ответил Смит и зашагал прочь. Часто он молча уходил, когда журналист еще не закончил свой вопрос, а порой вместо ответа невозмутимо смотрел на вопрошающего по три минуты, ничего не говоря. «Том Смит уж точно не собеседник на длинные дистанции, – сокрушался один репортер, – для него десять слов подряд были бы рекордным результатом». Кто-то из конников вспоминал: «Разговаривать со Смитом было все равно что разговаривать со столбом». Сонни Гринберг, ставший его агентом, сравнивал его с мумией. Кто был поумнее, научились помалкивать и позволяли Смиту самому завязать разговор, что он иногда делал. Дураки пытались расколоть его и лишь ломали зубы.

Смит также делал все возможное, чтобы сохранить тренировки Сухарика в тайне. Ради репортеров он выводил коня на дорожку в утренние часы, когда собиралась толпа, но лишь для расслабленной тренировки или пробежки. После обеда, когда журналисты следили за скачками, он тайком выводил Сухарика для настоящей работы на тренировочную дорожку или вообще на другой ипподром. Если случалось, что кто-то оказывался неподалеку, Смит изо всех сил старался помешать ему узнать хоть что-нибудь интересное. Однажды, когда ипподром был пуст, к бортику подошел мужчина и достал секундомер, чтобы засечь время тренировочного забега. Смит попросил одолжить ему часы и держал их у себя, пока Сухарик скакал галопом, а затем вернул, сбросив время.

– Ну как? – спросил мужчина.

– По мне, вроде ничего – хорошие часы, – ответил Смит.

– Да не часы, как Сухарик? Какую скорость показал?

– А я почем знаю?

Секретные тренировки были нужны по трем причинам. Во-первых, они скрывали великолепные показатели коня от секретарей, назначавших вес. Во-вторых, благодаря изобретательному решению Смита они помогали Сухарику оставаться в хорошей скаковой форме. Из всех лошадей, с которыми Смиту довелось работать, Сухарик больше всех был склонен к полноте. Считая, что верный способ уничтожить скакуна – это чрезмерно его нагружать, тренер решил проблему с весом творчески. В те дни, когда после обеда была запланирована тренировка, Смит с утра вывешивал седло и остальную сбрую там, где конь мог их видеть, отменял завтрак, пропускал обычную утреннюю тренировку и во всем остальном вел себя так, будто сегодня скачки. Видя сбрую и думая, что будет соревноваться, Сухарик напрягался, терял интерес к еде и на нервах сбрасывал вес. Затем Смит забирал его на тренировку после обеда, будто бы на скачки. Способ работал, и Сухарик оставался в форме.

Наконец, последней причиной тайных тренировок был чистый садизм. Смиту доставляло несравненное удовольствие изводить репортеров и хронометристов. У старика было своеобразное чувство юмора: однажды он с помощью проводов и гвоздей подвел электричество к скамейке, спрятался в деннике и весь день напролет бил током каждого изнуренного коновода, задумавшего присесть и отдохнуть. А когда Смит попал под пристальное внимание прессы, ничто так его не веселило, как выдумывать способы сбить с толку и вывести из себя своих преследователей. Они же предоставляли ему море возможностей: Сухарик был одним из главных героев новостей во всей стране, так что репортеры то и дело возвращались за новой порцией наказаний. Для тех, кто пытался заработать на историях о нем, Смит был настоящей головной болью. «Спортивные журналисты и хронометристы бранятся именем Тома Смита, – сетовал один репортер, – а чаще всего они просто бранятся».

Тайные тренировки шли на пользу Сухарику, но поскольку Смит отказывался что-либо объяснять прессе, они приводили к серьезному недопониманию. Сухарик так редко появлялся на людях, что пошли слухи, будто он нездоров, – слухи, которые лишь подкрепляла его неровная походка. Смит не спешил их развеивать.

– Ваш конь еле ходит, – заметил один наблюдатель, когда Сухарик проковылял мимо.

– Зато он скачет, – ответил Смит.

И хотя на этом этапе своей карьеры Сухарик был совершенно здоров, журналисты, склонные к преувеличениям, принялись называть его «калекой». Выдумки приняли за чистую монету, и вскоре это слово прикрепилось к Сухарику навсегда. Это заблуждение потом доставит Смиту много проблем.

Смиту не удалось одурачить всех. Одним из немногих действительно компетентных спортивных журналистов был колумнист «Лос-Анджелес Таймс» и «Сан-Франциско Кроникл» Оскар Отис – ведущий обозреватель скачек на Западном побережье. Отис разгадал Смита почти сразу. Незадолго до «Санта-Анита гандикап» он узнал, что Смит тренирует Сухарика в три часа утра. «Отныне Сухарика можно ставить в пару с Гретой Гарбо[96], – писал он в «Таймс», – оба хотят, чтобы их оставили в покое». Теперь журналисты и хронометристы знали, что Смит что-то задумал. Большинство из них питали к тренеру не больше симпатии, чем он к ним, так что было решено поймать его с поличным. Смит был решительно настроен посрамить наблюдателей. Противостояние началось.

В отличие от Смита, Говард наслаждался вниманием – перед объективами камер он чувствовал себя как рыба в воде. Для Сухарика ему было мало одного только успеха, он хотел сделать его суперзвездой как своего времени, так и целой истории. Говард понимал, что одними лишь победами в скачках этого не добиться, и после гандикапа «Санта-Анита» 1937 года приступил к захвату народного воображения.

Первым делом он постарался показать Сухарика как можно большей аудитории, разработав изнурительную программу забегов по всей стране, равной которой по размаху, пожалуй, еще не было. Он соглашался на любые скачки и на любых соперников для коня и даже заказывал в прессе рекламу на всю страницу, когда тот побеждал. Понимая, что пресса, будучи голосом народа, играет самую важную роль в его кампании, Говард не оставлял репортеров одних: он практически жил с ними, забегал по лестнице в пресс-ложу до и после скачек, чтобы ответить на вопросы и сделать фото, спешил к журналистам, когда поезд с Сухариком останавливался на станции. Он следил, чтобы каждый репортер знал их маршрут, позировал с женой каждому фотографу и радостно отвечал на звонки журналистов в любое время дня и ночи. Говард прилагал массу усилий, чтобы повлиять на писавших о Сухарике. Он читал каждое слово о своем коне и сочинял авторам длинные письма, держал под рукой все их телефоны и лично звонил, чтобы изменить их мнение и дать каждому почувствовать себя избранным доверенным лицом, поймавшим сенсацию. Он использовал журналистов, чтобы надавить на устроителей скачек и коневладельцев, когда одного его обаяния оказывалось недостаточно. Он жертвовал сувениры, связанные с Сухариком, в качестве приза в газетных лотереях и посылал бесчисленным репортерам громадные рождественские открытки с изображением Сухарика. Говард даже одаривал журналистов дорогостоящими вещами, включая подковы коня, отлитые в серебре. Становилось не вполне ясно, кто кого преследовал.

И хотя Говард стремился управлять прессой, он был ее рабом. Он осознавал, что его влияние не безгранично и если он сделает шаг вразрез с ожиданиями журналистов, то образ, который он так пестовал, будет разрушен. В последующие годы наступят решающие моменты, когда его погоня за имиджем войдет в противоречие с интересами коня. Для Говарда это будут моменты самого тяжелого выбора в его публичной жизни.

Говард основательно приступил к продвижению Сухарика на следующее утро после стотысячника. Он облегчил работу репортеров, вслух задавая вопросы самому себе и тут же отвечая на них:

– Расстроены ли мы, что в стотысячнике нас обошел Роузмонт? Нет!

Чтобы подчеркнуть свои слова, он послал репортерам целую бочку шампанского со льдом с карточкой: «За здоровье пресс-ложи. Мы старались как могли. Сухарик». Говард обещал отправить шампанское, только если конь выиграет. «Но отрыв такой маленький, – пояснил он, – я решил не отменять угощение». Журналисты провели великолепный вечер, потягивая игристое и весело поднимая бокалы за Сухарика.

Они пили за здоровье Говарда и Сухарика, но никто не произнес тост за Полларда. Вплоть до «Санта-Аниты» Рыжий купался во внимании, хвастался своим непобедимым конем и развлекал журналистов остротами. Позже он процитирует Генри Остина Добсона[97]: «Пусть славу мертвые едят / эти обеды мне претят». Но на самом деле Поллард был рад новоявленной славе, а репортеры платили ему взаимностью. Обычно жокеи утомляли журналистов скучными клише и неприкрытыми политическими высказываниями, а интервью с Поллардом получались удивительно свежими, яркими, смелыми, с долей самоиронии. «Думаю, он выиграет, если я с него не свалюсь, – сказал он однажды перед крупным забегом, – но заметьте, я со многих коней падал».

Однако никто не был готов закрыть глаза на выступление Полларда – это был главный новостной сюжет со стотысячника. Когда он вернулся в жокейскую после проигрыша Роузмонту, то столкнулся с обратной стороной славы. Пока в паре футов от него Ричардс радостно принимал приглашение на званый ужин конного клуба «Санта-Анита», традиционное празднество в честь победителей этого гандикапа, Полларда закидали резкими вопросами. Почему он не использовал хлыст в конце забега? Думал, что уже победил? Поллард попытался оправдать свое поведение, тщетно объясняя, что пользовался хлыстом и что застрял на мокром грунте дорожки, но, казалось, никто не хотел слушать.

На следующее утро с него продолжили снимать шкуру: на ипподроме шептались, что Поллард вышел на забег пьяным. В газетах раздули его кажущуюся потерю концентрации: Грантленд Райс, уважаемый во всей стране спортивный обозреватель, обвинил жокея в непростительной самоуверенности. Но больнее всего ударила критика Оскара Отиса. Хотя Отис, знавший Полларда как Джека, и похвалил его езду в начале гонки и мужество перед лицом поражения, однако, вне всякого сомнения, возлагал на него вину: «Если бы жокей Гарри Ричардс не обогнал Джека Полларда на финише, Сухарик, скакавший по средней дорожке с отрывом в корпус, непременно бы победил, – писал он в «Лос-Анджелес таймс. – Если жокеев поменять местами, то Сухарик выиграл бы на полкорпуса. Джек Поллард не применял хлыст у финиша ровно до того момента, пока не стало слишком поздно. Виноватым в проигрыше следует признать мистера Полларда».

Эти слова вывели из себя Смита, который считал, что настоящей причиной поражения был резкий поворот коня к бортику, о чем пресса умолчала. Смит отвел Полларда в сторону и заверил, что критики ошибались. Мало что могло подвигнуть тренера произнести речь – несправедливым нападкам на Полларда это удалось. Он сразил репортеров несколькими законченными фразами: «Полларду принадлежит как минимум половина заслуги в прекрасном выступлении Сухарика на “Санта-Анита гандикап”. Только этот парень знает его особенности, повадки, знает, как добиться от него лучшего результата. Критика Полларда несправедлива – он скакал идеально».

Но это не помогло.

Над конюшней номер тридцать восемь повисла туча. Конюх Олли не скрывал своего горя. Обычная веселость Говарда теперь была вымученной. Смит стал еще менее дружелюбным, чем обычно. Размышляя о проигрыше Роузмонту, он достал шоры Сухарика и перочинный нож и вырезал дырочки сзади каждой пластины, давшие коню два окна заднего вида. Теперь никто больше не сможет подкрасться к нему сзади.

Лишь Сухарик ликовал – он завершил гонку полным задора. Пару дней спустя Поллард вывел его на прогулку, и конь так вырывался, что жокей вернулся назад с мозолями на ладонях. Сухарику не терпелось соревноваться, и идеальным вариантом были скачки со ставками «Сан-Хуан-Капистрано стейкс» с призовым фондом в десять тысяч долларов, финальное событие зимнего сезона на Санта-Аните.

6 марта 1937 года Поллард и Сухарик вышли на скаковую дорожку. Смит с Говардами оглядели толпу и впервые увидели, каким знаменитым стал их конь. Сорок пять тысяч шумных болельщиков, желающих увидеть забег, заполнили ипподром и сделали Сухарика безусловным фаворитом. Хотя Роузмонт и пропустил эти скачки из необходимости возвращаться на Восток, соперники все же были серьезные. На «Санта-Анита гандикап» длиной в 1¹/₄ мили Индийская Метла скакал более длинную дистанцию, чем привык, и финишировал третьим, однако на «Сан-Хуан-Капистрано» ему принадлежал мировой рекорд в забеге на 1¹/₈ мили. А Специальный Агент, которым, как и Индийской Метлой, владела ферма Эй-си-ти, удерживал рекорд ипподрома в забеге на 1¹/₁₆ мили.

Наездники Эй-си-ти сговорились обыграть Сухарика. Жокей Специального Агента должен был в самом начале забега вырваться очень далеко вперед, пока Джордж Вулф на Индийской Метле сидел бы у Сухарика на хвосте в надежде, что конь Полларда выдохнется в погоне за Агентом и позволит ему атаковать в конце гонки, как было с Роузмонтом. Ситуация для Полларда была непростая: пуститься в погоню означало вымотать Сухарика, но, если держаться позади, можно было подарить победу Специальному Агенту.

Поллард накрутил поводья на пальцы и ждал в стартовом боксе. Вначале Специальный Агент сразу выстрелил вперед, а Вулф держал Индийскую Метлу позади. Поллард чувствовал, что Специальный Агент задал слишком высокий темп, и потому держал Сухарика прямо позади него, достаточно близко, чтобы не дать ему уйти, но и достаточно далеко, чтобы оставить коню запас скорости. Жокей Специального Агента яростно подгонял его, Поллард преследовал, будто тигр. Входя в поворот на финишную прямую, Поллард спустил с пальцев кольца поводьев – Сухарик вытянулся в освободившуюся длину и пронесся мимо Специального Агента, застав врасплох Вулфа с Индийской Метлой. «Впереди Сухарик!» – закричал комментатор, и над ипподромом поднялся радостный гвалт. Сухарик уничтожил соперников: хотя Поллард стоял в седле и тянул его назад, конь пересек финишную черту с отрывом в семь корпусов, сокрушив рекорд ипподрома вдребезги.

С трибун волнами доносилось ликование, и тут над морем людских голов пронесся неожиданный призыв: «Давайте Роузмонта!»

Роузмонт уже вернулся на Восток. Смит хотел отправиться за ним, но Говард еще не был готов. Он обдумывал триумфальный тур и хотел, чтобы дома, в Сан-Франциско, коня увидели еще раз. Роузмонт подождет. А они вернулись на север, на «Танфоран».

Смит нервничал. Он спрятал Сухарика за стальные ворота денника и оцепил территорию конюшни, однако репортеры все равно мешали ему работать, а его тревожило, какой вес назначат жеребцу из-за его успехов. 3 апреля он усадил Полларда на коня и закрепил под седлом достаточно свинцовых пластин, чтобы довести вес до впечатляющих ста тридцати фунтов. Когда опустились сумерки, он вывел обоих на пустой «Танфоран». Смит стоял на финише, а Поллард пустил Сухарика галопом на пробежку в девять фурлонгов. Сухарик быстро разделался с дистанцией: когда он в темноте пронесся под финишной проволокой, Смит дал сигнал останавливаться.

Тренер полагал, что сумел сохранить тренировку в секрете. Но где-то на овальной площадке ипподрома из темноты вышел фотограф «Сан-Франциско экзаминер» и сделал фото коня. Что еще хуже – один из коневладельцев проходил мимо и, увидев тренировку, достал секундомер. Сухарик обогнал всех лошадей на скачках за сезон – новость попала в спортивные рубрики всех газет.

Смит, которого в очередной раз обошли журналисты, был готов еще более усложнить им задачу. Найти новый способ посрамить своих преследователей ему помогла случайность: в начале апреля Смит и Говард нашли Грога, старого соседа Сухарика на конюшне Фицсиммонса, который еле передвигал ноги в скачках с правом выкупа на «Танфоране». Он менял хозяев так же часто, как долларовая купюра, и теперь принадлежал некому сценаристу из Голливуда. Говард питал очень сильные чувства ко всем отпрыскам Сухаря. «Нельзя недооценивать Сухаря», – любил говорить он и почти добился цели выкупить всех его годовиков, выставленных на продажу. Он захотел забрать и Грога. Смит согласился, они выкупили коня и поселили его рядом с Сухариком. Уже через две недели Смит вывел Грога с Поллардом на площадку победителей.

Возможно, Смит увидел какой-то потенциал в коне, которого отдавали за четыре тысячи долларов. Но скорее всего, интерес тренера вызвала не скорость Грога, а его внешность. Грог и Сухарик, как и в юности, были почти неотличимы. Только Смит и его конюхи могли понять, кто где. Грог подарил Смиту еще одно оружие в войне с прессой.

Однажды утром, вскоре после покупки Грога, Смит внес его имя в список тренировок, а затем отправил вместо него Сухарика. Никому на ипподроме не было дела до выкупного коня, а между тем конь проскакал шесть фурлонгов невероятно быстро – за 1 минуту и 11,4 секунды. Кто-то сообщил это время журналистам, и те были озадачены. Даже если бы у Грога в седле была ракета, а за спиной крылья, он и тогда не мог бы показать такого результата, однако репортеры не могли быть в этом уверены, учитывая, чего Смит добился с Сухариком. Кто-то предположил, что на тренировку на самом деле вывели Сухарика. Смит, как обычно, был нем. Спортивный журналист, пишущий для «Сан-Франциско кроникл» под псевдонимом Веселый Роджер, отметил: «Если тем утром парни в самом деле приняли за Сухарика Грога, предупреждаю вас: “Берегитесь Грога”».

Смит разгулялся по полной: иногда он выводил на стандартные утренние тренировки Грога под именем Сухарика, а затем тайком занимался с Сухариком ночью. В другие дни, ради разнообразия, он работал с Сухариком с утра под его собственным именем. Репортеры сразу оказались совершенно сбиты с толку, и некоторые принялись шпионить за Смитом. К примеру, Веселый Роджер, чтобы поймать Сухарика на ночной тренировке, начал приходить в дом к повару ипподрома и подглядывать из окна на чердаке.

Мистификация Смита продолжалась и на конюшне. Когда журналисты просили Сухарика для фотосессии, он поворачивался к новому конюху – Белому Эллисону, прозванному так за жутковатое бельмо на глазу, и просил «вывести старину Сухаря». Белый приводил Грога, которого иногда помещали в деннике Сухарика, чтобы сделать обман более убедительным. Ничего не подозревающие наблюдатели неизменно просили разрешения сесть верхом, и Смит с радушием, которое должно было вызывать подозрение, всегда соглашался. Журналисты хвастались, что оседлали великого Сухарика, и, сами того не зная, публиковали в бесчисленных журналах и газетах фотографии скромного Грога. Жертвой Смита стал даже Говард – бедняга-художник, которого бизнесмен отправил написать портрет Сухарика, так никогда и не узнал, что запечатлел навеки образ Грога.

Работники конюшни подхватили шутку. Они убедились: как легко было убедить людей, что Грог – это Сухарик, так еще легче было заставить их думать, что настоящий Сухарик – вовсе не Сухарик. Одурачить людей было проще простого из-за кривых ног коня и его сходства с пастушьей лошадью. Однажды, пока Белый Эллисон и берейтор Кит Стаки чистили Сухарика после тренировки, Белый заметил мужчину, смотревшего на коня. Мужчина подошел, не признав Сухарика, окинул жеребца взглядом и нахмурился при виде запястий:

– Что вы делаете с такими безнадежными лошадьми?

– Ну, мы обычно продаем их тем, кто подвернется и захочет купить, – ответил Белый.

– И сколько дадут за такого?

– Долларов пятьсот-шестьсот, он того стоит.

На тот момент Сухарик был застрахован на сто тысяч долларов – больше, чем любая другая лошадь в США.

Привлеченный низкой ценой, мужчина обошел коня с другой стороны и увидел на недоуздке табличку с кличкой «Сухарик».

– Ну еще бы, – бросил он пренебрежительно, – если только с упряжью Сухарика.

Жители Сан-Франциско были счастливы вновь увидеть коня. Откликнувшись на заголовки «Сухарик скачет сегодня!» на первых полосах газет, крупнейшее число зрителей за всю историю скачек в Северной Калифорнии собралось на «Танфоране», чтобы увидеть гандикап «Марчбэнк», где Сухарику снова предстояло встретиться с Индийской Метлой и Специальным Агентом. И опять Поллард выступил потрясающе. Смит сказал ему держаться позади лидирующего Специального Агента, однако Поллард быстро увидел, что того заблокировали и не дадут выйти вперед. Тогда Поллард взял дело в свои руки, возглавил гонку, а затем сбросил скорость. Неся вес в сто двадцать четыре фунта, Сухарик покрыл расстояние в четверть мили за 22,8 секунды, шесть фурлонгов – за фантастические 1 минуту и 10,6 секунды, затем милю за 1 минуту 36 секунд и на каждой отметке бил рекорды ипподрома для этих дистанций с большим отрывом. Затем он резко замедлился – зрители ахнули. Но когда группа преследования поравнялась с ним, Сухарик снова ушел в отрыв и выиграл с отрывом в три корпуса, хотя его удерживал Поллард. Когда репортеры вслух обсуждали, смог бы сам Вояка одолеть Сухарика, в пресс-ложу ворвался Говард. Все подняли на него взгляд:

– Ну-ка! – произнес он, задыхаясь, только что взлетев по лестнице. – Кто пришел вторым и третьим?

Но несколько недель спустя на «Бей-Медоус» начались проблемы. Сухарика заявили на престижный гандикап на этом ипподроме, однако секретарь принес дурные вести: коню назначили нести сто двадцать семь фунтов. Смит заупрямился: зная, что вскоре они поедут на Восток, он не хотел показывать гандикаперам, что жеребец великолепно справлялся с весом. Однако Говард настоял на своем.

В день забега с самого утра дул ураганный ветер. Обдуваемый порывами, Поллард прибыл на ипподром в чудовищном состоянии. Он экстренно худел, чтобы уложиться в норматив для другого коня, и едва мог стоять. Только войдя в жокейскую, он упал в обморок и был без сознания почти до вечера. Когда за полчаса до забега он еще не пришел в себя, стюарды спорили, стоит ли позвать Говарда и сказать ему выбрать другого жокея. За несколько минут до того, как надо было выходить на дорожку, Поллард наконец поднялся и решительно настоял, что в силах скакать. Скрепя сердце стюарды дали разрешение.

Казалось, Сухарик почувствовал слабость Полларда. Он вырывался из стартового бокса снова и снова, задержав старт на три минуты, и скакал неуверенно и, борясь с ветрами на финишной прямой, выиграл со скромным отрывом от своего соседа по конюшне Экспоната. На финальной одной шестнадцатой мили Поллард почувствовал, что вот-вот снова потеряет сознание, но он выдержал и победил.

Затем он подъехал назад к площадке для награждения и как-то сумел завершить все церемонии. После «Санта-Аниты» он скакал на Сухарике безупречно, но все еще переживал из-за проигрыша в стотысячнике. Люди не прекращали едкие нападки, журналисты не оставляли его в покое.

На «Бей-Медоус» Поллард не смог сдержать гнева. Идя по скаковой дорожке, он увидел на парковке Оскара Отиса. После первоначального осуждения Отис хвалил Полларда в печати и даже предполагал, что совершил ошибку, отнеся проигрыш на счет жокея. Однако это не угасило враждебности Полларда – он свернул с дорожки на парковку, где остановил Отиса и потребовал ответа. Они обменялись гневными фразами.

Из-за похудения Поллард, несомненно, был на пределе, и потому потерял самообладание: он взял газету, свернул ее в жесткую дубинку и один раз ударил Отису по лицу. Тот, хотя и был гораздо крупнее, рухнул на землю – так сильна была рука Полларда. Он лежал на асфальте оглушенный, с разбитым лицом. Поллард развернулся и пошел прочь.

Сухарик, может, и был любимчиком публики и прессы на Западе, но среди элиты мира скачек на Востоке его до сих пор не воспринимали всерьез. Смиту не терпелось отправиться на Восточное побережье и пару раз утереть нос старой гвардии. Говард согласился, что время пришло – все равно в Калифорнии больше нечего было выигрывать. Полларду тоже нужна была перемена места и шанс поправить репутацию. Спустя неделю после «Бей-Медоус Гандикап» Сухарик и Тыковка зашли по пандусу в пульмановский вагон и устроились спать в сене. Смит забил последний вагон овсом, сеном и соломой, которые понадобятся Сухарику (он не доверял восточным кормам), а затем забрался к тому в вагон и поставил раскладушку в ногах коня.

Тем летом на Восточном побережье Сухарику предстояло сразиться с великанами. На элитарном Бруклинском гандикапе его ожидал Роузмонт, так же как и Анероид – несгибаемый царь таких соревнований на Востоке. И был еще кое-кто – конь, не имевший себе равных.

Его звали Боевой Адмирал.