Сухарик и Роузмонт вместе скачут к финишной черте в стотысячнике 1937 года

(архив Бетманна / «Корбис»)

Прохладным ноябрьским утром 1936 года, в среду, на станцию Танфоран прибыл поезд. Сухарик зацокал по выходному пандусу и остановился на полпути, оглядывая свой новый дом. Смотреть было особо не на что. Свет калифорнийского солнца переливался оловянным отблеском поздней осени. Пара конюхов ходили туда-сюда по утрамбованной земле вдоль железнодорожного тупика. Поодаль фырчали лошади.

Рядом стояли несколько журналистов, с безразличием разглядывая нового жеребца Говарда. Они знали, что коня готовили для участия в гандикапе «Санта-Анита» 27 февраля, но у него не было достаточных достижений, чтобы быть воспринятым всерьез. Их мысли занимали имена повесомее: обладатель мирового рекорда Индийская Метла, быстрый как дьявол Специальный Агент, но в первую очередь – великолепный Роузмонт, король Востока, одолевший победителя «Тройной короны» 1935 года жеребца Омаху. В те дни лошади с Восточного побережья редко приезжали на Запад, но пересечь Скалистые горы Роузмонта заставил размер призового фонда. С такой звездой никто и не думал, что конь, которого Том Смит вел по платформе, сможет стать кем-то больше, чем просто участником скачек.

Репортеры набросали пару слов о прибытии Сухарика и уехали. Смит разместил коня в удобном деннике и поднялся в свою собственную комнатку прямо над ним.

Смит предпочитал анонимность. Поездка в Нью-Йорк показала, что у него в конюшне очень хороший конь, и до тех пор, пока не будет распределен вес в стотысячнике, он не собирался его показывать и поэтому укрыл на конюшне ипподрома «Танфоран». Даже своим конюхам он не давал понять, как высоко оценивал Сухарика. Не спеша, постепенно он обучал его, хорошо кормил и выстраивал доверие. Ребра у Сухарика больше не торчали – за три месяца, что он провел у Смита, он набрал двести фунтов[84], и его манеры также исправились. Когда конь выходил на дорожку, он подпрыгивал от нетерпения скорей начать. Смит видел, что Сухарик бежит все лучше, однако, выводя его на тренировки в присутствии ипподромных хронометристов[85], позволял скакать лишь легким галопом. Он не привлек ничье внимание.

Однажды после полудня, когда на ипподроме никого не было, Смит тайком вывел Сухарика. Они с Поллардом справились с его непростым темпераментом, теперь пришло время увидеть, какую скорость он способен развить. Смит повесил на него груз, посадил в седло берейтора и пустил бежать.

Смит наблюдал, как фигура Сухарика вытянулась, он набирал скорость, летя вдоль бортика. Тренер отсчитывал в уме секунды. Что-то было не так. На тренировке без соперников лошади редко развивают ту же скорость, что и во время скачек. Смит никогда не видел, чтобы лошадь – любая лошадь – неслась на такой скорости что на тренировке, что в забеге. Не обманывает ли его зрение, думал Смит, или, может, секундомер в его голове неправильно отмеряет время? Еще миля. Он вытащил секундомер и нажал на кнопку, когда конь пронесся мимо отметки. Сухарик продолжал лететь, все быстрее и быстрее, свыше пятидесяти футов в секунду[86]. Тренер не сводил с него глаз, его изумление все нарастало. Конь не сбавлял темп. В голове у Смита застучало: «Он просто выжигает дорожку»[87]. Сухарик зашел на поворот упругой дугой, как рыба изгибается в речном потоке. Там, где практически все лошади замедляются и часто съезжают вбок, пытаясь вписаться в поворот, Сухарику удалось сохранить четкую линию при значительном ускорении. Ни одной лошади еще не удавалось так войти в поворот.

Когда конь промелькнул под финишной проволокой, Смит опустил взгляд на секундомер – Сухарик прошел милю за 1:36. Рекорд ипподрома был 1:38. С такой скоростью Сухарик сокрушил бы рекордсмена более чем на двенадцать корпусов[88].

Том Смит затаил дыхание. За шестьдесят лет, прожитых рядом с тысячами лошадей, он никогда не видел ничего подобного. И это была не случайность: вскоре, во время другой тайной пробежки, жеребец повторил тридцатилетний мировой рекорд, преодолев семь восьмых мили за 1:22.

Тренер отвел Сухарика назад на конюшню, секрет обжигал его изнутри. Впервые он осознал свою колоссальную ответственность.

Старый пастух был до смерти напуган.

Смит пока не собирался никому рассказывать, что увидел на той тренировке. Еще не время – вес для стотысячника все еще не назначили. Он будет держать Сухарика в Сан-Франциско, где сможет спокойно работать, пока тот не будет готов к «Санта-Аните». Все равно Говард хотел показать жеребца у себя дома.

28 ноября 1936 года, спустя почти месяц подготовки на «Танфоране», Сухарик проехал десять миль по шоссе на юго-восток, чтобы пробежать одну милю в гандикапе «Бей-Бридж» на «Бей-Медоус». Его конкуренты были лучшими, кого мог собрать этот ипподром, и включали Скоростного, предыдущего рекордсмена в забеге на одну милю, и чудесную кобылу Высшую, единственную, кому удалось побить результат Скоростного. И хотя эти два главных соперника уже проявили себя на «Бей-Медоус», Сухарику, по причине его победы в гандикапе «Скарсдейл», назначили большой вес – 116 фунтов[89], что было на два больше, чем у Высшей, и на девять – чем у Скоростного.

Истосковавшись по соревнованиям за целый месяц на скамейке запасных, Сухарик стартовал так резко, что выбросил огромный ком земли прямо из-под задних копыт и чуть не упал на запястья. Тут же его сильно ударила лошадь слева. Поллард как-то смог усидеть в седле, пока Сухарик обрел равновесие. К этому моменту соперники уже были в шести корпусах впереди.

Начиная забег в одиночестве, Поллард попытался обратить это происшествие себе на пользу, скача вдоль внутренней бровки, чтобы сэкономить дистанцию, пока далеко впереди Скоростной и Высшая вырывались вперед. Поллард сразу погнал во всю силу за остальными участниками в надежде, что сумеет найти между ними лазейку. На первом повороте лошади, бывшие дальше всего от бортика, устремились вовнутрь и отрезали Сухарику путь. Делать было нечего, Поллард ждал. Они устремились в сторону бэкстретча, и Поллард, заметив узкую щель, попытался в нее проскочить, но не успел и был вынужден натянуть поводья и затормозить Сухарика, чтобы он не «наступил на пятки» лошадям, сомкнувшим ряд перед ним. Снова заблокированный, Поллард подождал, пока группа не выстроится по линии. Еще один просвет. Поллард обратился к Сухарику, и конь нырнул в него.

Он промчался мимо остальных, вырвался вперед, обогнав Высшую, и оказался вторым. Оставалось обойти лишь лидера Скоростного. Дернув правый повод, Поллард пустил Сухарика делать свое дело и подождал, пока он прикончил Скоростного. Снова оставшись один, но на этот раз впереди, Поллард откинулся назад и замедлил Сухарика на последних пятидесяти ярдах. Они легким галопом проскакали до финишной линии, оторвавшись на пять корпусов.

Зрители пришли в восторг. Сухарик повторил свой результат на «Танфоране» – миля за 1:36, официально побив рекорд ипподрома. Двое хронометристов, начавших отсчет в момент, когда Сухарик покинул стартовый бокс, глядели на свои секундомеры, не веря глазам. Они зафиксировали, что Сухарик показал пятый лучший результат в дистанции одна миля за все время, от мирового рекорда его отделяли 0,6 секунды.

Конюхи «Танфорана» были потрясены. Они и не подозревали, что конь был таким быстрым. Лишь Смит не удивился, однако ему не понравилось, что секрет стал известен.

В воскресенье 12 декабря команда Сухарика вновь собралась на том же месте для участия в гандикапных скачках на дистанцию в 1 милю и 1,5 фурлонга за приз Всемирной выставки – завершающем турнире сезона на «Бей-Медоус». Состав участников, включавший двух победителей крупных скачек со ставками, был самым серьезным, с каким приходилось сталкиваться Сухарику. Как только Поллард оседлал коня, работник паддока замахал ему, чтобы тот пропустил вперед другую лошадь в шествии к старту. С другого конца паддока Говард закричал владельцу лошади: «Это твой последний шанс побыть впереди!» Толпа одарила Говарда бурными аплодисментами.

Поллард был настроен не остаться позади, как случилось на «Бей-Бридж», и пулей вылетел на Сухарике из стартовых ворот, миновав остальных. Сухарик вырвался вперед на двенадцать корпусов. В панике жокеи позади судорожно пытались сократить дистанцию, но им удалось уменьшить отрыв лишь до восьми корпусов. Под неистовые крики болельщиков Сухарик протрусил по финишной прямой в полном одиночестве. Хохочущий Поллард стоял в стременах и всем своим весом оттягивал поводья, делая все, чтобы притормозить Сухарика, но мало что мог противопоставить жеребцу, который рвался бежать, дергая за уздечку.

Когда они снова подошли к весам[90], Сухарик даже не запыхался. Он затмил еще один рекорд ипподрома, остановившись всего в секунде от мирового рекорда. Он проскакал так быстро, что в следующем году ни одна лошадь на «Бей-Медоус» не смогла приблизиться к его результату ближе чем на три секунды. Полларда неожиданно обступили репортеры. «Если мне еще раз попадутся те же соперники, – произнес он, растягивая слова, – то будет время съездить на Сухарике в Сан-Матео за рождественскими покупками, заскочить на почту за письмами от поклонников и рысцой вернуться к финишу первыми».

Организаторы скачек на «Бей-Медоус» поняли намек: Сухарику на их ипподроме на было равных. Это впечатление еще более усилилось, когда ведущая букмекерская контора на Западном побережье, чей офис располагался в Сан-Франциско, поместила его выше Роузмонта в прогнозе на стотысячник. В надежде удержать Сухарика еще на один забег, секретарь «Бей-Медоус» срочно покинул город, чтобы раздобыть для него соперников из фаворитов гандикапов.

Ни Роузмонт, ни другие звезды так и не приехали. Сухарику предстояло найти их самому.

18 декабря Сухарик впервые ступил на красноватую землю Санта-Аниты. В конюшне номер тридцать восемь Смит сломал перегородку между двумя денниками, чтобы создать Сухарику и Тыковке настоящие палаты. Конюхи окрестили их «президентским люксом».

Жители Санта-Аниты, как и журналисты за пределами агломерации Сан-Франциско, встретили восторженные заголовки городской прессы скептически. Уважаемый спортивный аналитик с Восточного побережья назвал Сухарика «самым переоцененным конем в Калифорнии». В газетах то и дело мелькала фраза: «Ну и кого он победил?» «Вряд ли он стоит больше 5000 долларов на скачках с выкупом», – писал один журналист. Чтобы поверить в Сухарика, нужно было его увидеть.

С самого приезда в Санта-Аниту его преследовали неприятности. Изначально Смит планировал, чтобы он бежал на Рождество, однако посчитал, что конь кажется несколько уставшим, и предпочел немного подождать. Он нашел в качестве замены новогодние скачки со ставками, но дорожка размокла от дождей. Смит не хотел рисковать здоровьем коня, заставляя его бежать по скользкому грунту, так что он снял его с соревнования и перенес дебют в Санта-Аните на 16 января 1937 года. В назначенный день на коже коня возникло зловещее пятно крапивницы диаметром примерно в дюйм. Смит снова отменил его участие.

Одно пятно превратилось в два, затем в три, затем в целую россыпь зудящих волдырей. Сходя с ума от зуда, Сухарик начал терять недавно обретенное спокойствие. Смит пробовал все известные ему средства, однако раздражение не отступало. Более недели прошло, прежде чем конь начал выздоравливать. «Не говорите мне о невезении, – ворчал Говард, – Сухарику уж точно не повезло».

Долгий перерыв в соревнованиях, усугубленный целой неделей, когда конь страдал от зуда на конюшне, дал о себе знать. Сухарик, и так склонный к полноте, превращался в тысячефунтового толстяка. Смит оглядел его и нахмурился: «Пухляш». Безделье было не единственной причиной набора веса. Олли, конюх Сухарика, скармливал коню столько еды, что растолстел бы и слон. Смит просил давать коню только сухую смесь, однако Олли начал украдкой подкармливать его запаренным овсом, пока Смит якобы не смотрел. Тренер подумывал уволить конюха, однако жеребец просто обожал Олли, так что от идеи пришлось отказаться. Так начались постоянные проблемы с весом Сухарика, который настолько любил есть, что часто продлевал обычные приемы пищи, жуя собственную подстилку.

Смит понимал, что согнать вес будет сложно, и опасался, как бы ему не пришлось загонять коня до смерти. Чтобы Сухарик максимально худел за каждую тренировку, тренер воспользовался методами из жокейской и начал надевать на него обшитые резиной попоны во время галопа, а затем укутывал его в теплые одеяла. Также он надевал на Сухарика намордник, чтобы остановить постоянные перекусы. Но основной проблемой был Олли, который просто отказывался слушать, что ему говорили.

Смит обратился в высшую инстанцию – к Марселе Говард. Она была из тех женщин, которые обладают тихим авторитетом: ей никогда не приходилось повышать голос, она точно знала, как правильно донести свою мысль. Смит сам мог в этом убедиться: однажды она зашла на конюшню и увидела, как тяжелобольной жокей Фаррелл Джонс лежит на кушетке в холодной и продуваемой кладовой для сбруи. Смит, замечавший у лошадей каждый прыщик, мог быть глух к страданиям своих собратьев и совершенно не обращал внимания на мальчика и на зловещий кашель, доносившийся из кладовой. Марсела была глубоко возмущена: она бросила тот самый взгляд, и Фарреллу принесли одеяло и лекарства, а всем остальным стало стыдно. Они запомнили это на всю жизнь.

Смит попросил Марселу сделать что-нибудь с тайными перекусами Сухарика. Та зашла к Олли, они поговорили – и угощения прекратились. Смит начал готовить коня заново.

Когда Смиту удалось привести Сухарика в нужную форму для скачек, со времени скачек за приз Всемирной выставки прошло уже два месяца. Шла вторая неделя февраля, до турнира «Санта-Анита гандикап» оставалось чуть более двух недель, а Сухарик значительно отставал от графика подготовки. Если бы тренер пустил коня на соревнования 9 февраля, то у него хватило бы времени испытать его на скачках еще раз перед стотысячником. Единственным подходящим турниром в те выходные был «Хантингтон-Бич Гандикап» дистанцией в семь фурлонгов, где должен был участвовать Роузмонт. Смит избегал Роузмонта в этом сезоне – не потому, что боялся поражения, а потому что, если бы Сухарик выиграл, секретарь стотысячника назначил бы ему нести тяжелый вес. Однако проблема была решена – вес наконец определили. Сухарику предстояло нести сто четырнадцать фунтов – может быть, не так мало, как надеялся Смит, но и не слишком много. 9 февраля Смит отправил коня на «Хантингтон-Бич».

Без всякого участия Полларда Сухарик вырвался из стартового бокса так же, как это было на скачках Всемирной выставки, однако на этот раз рядом с ним был еще один конь – Золотое Облако. Поллард цокнул Сухарику на ухо, и конь поравнялся с соперником на головокружительной скорости. Он бежал по внутренней бровке, где грунт был более влажным, затрудняя бег, а Золотое Облако – по внешней стороне. Через полмили они были в 0,4 секунды от рекорда ипподрома. Когда они пробежали три четверти мили, всего одна секунда отделяла их от мирового рекорда. Все соперники остались позади и уже не имели никаких шансов.

Когда до финиша оставалось пробежать одну шестнадцатую мили, Сухарик бросил дурачиться и резко оторвался от Золотого Облака. Оказавшись на достаточном расстоянии впереди, Поллард замедлил Сухарика, и он выиграл с отрывом в четыре с половиной корпуса. Роузмонт выбился из сил далеко позади. После того как они пересекли финишную черту, Поллард не остановил коня, чтобы дать ему еще потренироваться. Сухарик скакал галопом еще один фурлонг, пока не завершил полную милю за 1:36 – на секунду быстрее, чем любая лошадь на «Санта-Аните» в том году. А придя на площадку для награждения, он даже не запыхался.

– Черт, да я даже не гнал его по-настоящему, – хвастался Поллард после соревнования. – Вы еще увидите, как он скачет, когда я пущу его во все тяжкие в серьезном забеге.

Смит знал, что у него был лучший конь в Америке.

Но конники на востоке этого не знали. Там Сухарика не рассматривали как серьезного соперника в стотысячнике. Последний подготовительный забег в «Сан-Антонио гандикап», казалось, подтверждал мудрость обитателей Восточного побережья. Оказавшись на одиннадцатой позиции (одиннадцатым от бортика), Сухарик замешкался в самом начале и бежал четырнадцатым, а на бэкстретче сильно ушел в сторону, пока Роузмонт уверенно шел вперед. Сухарик нагнал группу лошадей, и его пришлось резко осадить, чтобы он не наступал им на пятки, а финальный поворот он снова прошел по непозволительно широкой дуге. Когда на финишной прямой путь наконец открылся, Сухарик сократил отрыв между собой и Роузмонтом с восьми корпусов до четырех, но догнать ему не удалось, и он финишировал пятым. Роузмонт победил.

За неделю до «Санта-Анита Гандикап» в конюшне Говарда воцарилась молчаливая тревога. В конце недели ливень обильно прошелся по ипподрому. Когда дождь прекратился, чтобы высушить грунт, на дорожку выкатили разогреватели асфальта, которые обжигали ее языками пламени. Роузмонт вышел из конюшни за три дня со забега и на последней тренировке летал как пуля. Репортеры ожидали, что Смит устроит своему коню похожую тренировку, однако Сухарик выходил лишь размять ноги. По ипподрому разнесся слух, что он хромает. Акции Роузмонта выросли, Сухарика – упали.

Смит их обманул. Незадолго до забега он вывел коня на ипподром в три часа утра и позанимался с ним в тишине и уединении. Он бежал прекрасно.

27 февраля 1937 года Чарльз и Марсела Говард прибыли на «Санта-Аниту», чтобы увидеть, как их сокровище соревнуется за сто тысяч. Они были вне себя от предвкушения. Кто-то из друзей предположил: «Если Сухарик проиграет, миссис Говард так расстроится, что мне придется выносить ее на руках. А если он выиграет, Чарли так обрадуется, что придется нести его». Говарду не сиделось на месте, он поспешил к ложе для прессы и заявил, что, если его конь выиграет, он пошлет репортерам бочонок шампанского. Предложение было встречено на ура. Затем он спустился туда, где принимали ставки, и увидев, что очередь слишком длинная, схватил одного из игроков и сунул ему в ладонь пять тысячедолларовых купюр. «Поставьте на Сухарика, пожалуйста», – сказал он изумленному мужчине и бодро зашагал прочь.

В начале пятого Поллард и Сухарик расстались со Смитом у ворот паддока и пошли на скаковую дорожку ипподрома «Санта-Анита». Увидеть, как восемнадцать лошадей будут состязаться за крупнейший в мире призовой фонд, собралась невиданная прежде аудитория из шестидесяти тысяч болельщиков. Еще миллионы слушали радиокомментарий.

Чувствуя, как копыта Сухарика погружаются в красноватую землю, Поллард имел серьезные причины для волнения. Разогревательные машины высушили грунт не полностью. Дождь и почва смешались в вязкую грязь вдоль бортика – стартуя с третьей позиции, Сухарик неминуемо попадет в нее. Далеко позади них, шествуя на старт, жокей Гарри Ричардс размышлял о другого рода препятствиях для Роузмонта. Ему досталась семнадцатая позиция – с ней он будет иметь удовольствие скакать по твердому грунту, но проблемой станет выйти вперед. Роузмонт набирал скорость не сразу, и ему придется пробираться через скопление соперников.

Двигаясь к старту, два жокея практически возглавляли и завершали группу участников. Поллард не боялся никого, кроме Ричардса и Роузмонта. Ричардс не боялся никого, кроме Полларда и Сухарика. Оба коня стояли неподвижно, пока их соперники занимали свои позиции.

При звонке Сухарик рванул вперед. Лошади с внешней стороны ринулись к внутренней бровке, чтобы занять наилучшее положение. Группа скакунов сложилась словно двустворчатая дверь, а петлей оказался Сухарик, которого оттеснили на девятое место. Среди тьмы лошадей Поллард заметил просвет на расстоянии футов пяти от бортика. Он повернул Сухарика туда, держа его на расстоянии от размякшей дорожки у внутренней бровки. Так он пробрался на четвертое место, недалеко от лидирующего Специального Агента. На первом повороте Сухарика снова сдвинули к бортику. Когда они вышли на бэкстретч и путь выпрямился, Поллард снова нашел зазор и вывел коня к внешней стороне, где грунт был тверже. Впереди Специальный Агент развил самоубийственную скорость, однако Поллард почувствовал, что это слишком быстро, и не собирался поддаваться. Он держался позади и ждал. В конце группы преследования скакал Роузмонт, ожидая, когда слишком разогнавшиеся кони начнут сдавать. Когда до финиша оставалось полмили, Поллард вывел Сухарика туда, где не было препятствий, и приготовился к рывку. Позади него Ричардс почувствовал, что наступил момент догнать Сухарика. Он начал пробираться на Роузмонте мимо соперников, лавируя и обходя скакунов одного за другим, и говорил что-то коню на ухо, пока комки грязи летели ему в лицо. Ему везло: каждый просвет, куда он направлял коня, открывался ровно настолько, чтобы он успевал в него проскочить. На дальнем повороте он сел Сухарику на хвост и начал искать пути, как его обойти. Впереди Поллард согнулся в седле и наблюдал, как Специальный Агент напрягает мускулы задних ног, и ждал, когда тот начнет отставать.

В начале финишной прямой Специальный Агент выдохся. Поллард развернул нос Сухарика к внешней бровке и шлепнул по крупу. Конь устремился вперед. Видевший это Ричардс бросился за ним в образовавшийся зазор, однако Сухарик вырвал преимущество в три корпуса. Уже не имея сил на борьбу, Специальный Агент неохотно отошел к внутренней бровке, когда Индийская Метла поспешил мимо него с внешней стороны.

Удлиняя шаг в галопе на долгом пути к финишной черте, Сухарик шел первым по сухому жесткому грунту в центре дорожки. Поллард проявил чудеса верховой езды, избежал ловушек и сэкономил дистанцию, при этом минимизировав пробег по размякшему грунту вдоль бортика. Он обошел Ричардса в тактической борьбе и шел по финишной прямой в самых дорогих скачках в мире верхом на сильном скакуне. Позади него остались семнадцать сильнейших лошадей страны. Справа и слева гремели ликующие голоса шестидесяти тысяч зрителей. Впереди него была только длинная полоса красной земли.

Группа преследования отстала, рассеявшись на дистанции в тридцать два корпуса. Все свелось к поединку между Роузмонтом и Сухариком.

Сухарик шел быстрее всех. Он скакал впереди, а Поллард нависал у него над шеей, двигаясь вместе с ним, подгоняя его. Роузмонт отставал, лишь незначительно сокращая отрыв. Сухарик летел посередине дорожки на целый корпус впереди. На трибунах Говарды и Смит думали об одном: Роузмонт слишком далеко позади, Сухарик победит.

Как вдруг и конь и жокей расслабились. Внезапно, необъяснимо, Поллард дрогнул – он опустил хлыст к плечу Сухарика и больше не поднимал.

Сухарик замедлился. Возможно, он сбросил скорость в надежде найти, с кем бы посоревноваться. Или почувствовал промедление Полларда. Он начал терять ту собранность, которую Смит так терпеливо взращивал в нем полгода. Он внезапно резко свернул влево, проскакал десять футов по дорожке, оказавшись на влажном грунте, и выправился в последний момент, чуть не врезавшись в бортик. Он отдал несколько футов преимущества и замедлился. Некогда безупречный союз распался на несогласных друг с другом человека и лошадь.

Между ушей Роузмонта Ричардс видел, как Сухарик разваливается на части. Он взглянул на финишную черту – до нее было рукой подать, однако они все еще были на уровне вальтрапа Сухарика. Ричардс скакал на автомате, инстинктивно, однако теперь его сердце ушло в пятки: «Я опоздал!» В отчаянии он взобрался на шею Роузмонту, скача изо всех сил и стегая хлыстом: «Быстрей, малыш, быстрей!» Роузмонту, скачущему по центру дорожки размашистым галопом, вдруг передался горячий азарт Ричардса. Он опустил голову и напрягся. Скачок за скачком разрыв сокращался.

В решающий момент своей карьеры Поллард и Сухарик на несколько секунд дрогнули. На протяжении пятнадцати скачков (больше длины футбольного поля) Поллард почти не двигался. Роузмонт был примерно в десяти футах правее, что давало Полларду достаточно места вывести Сухарика с «медленной» внутренней бровки, но он не воспользовался этим шансом. Из-за своих шор в форме полумесяца Сухарик видел лишь пустую дорожку перед собой и вряд ли мог услышать Роузмонта из-за криков с трибуны. А может быть, он ждал его. Сухарик лениво вертел левым ухом, как будто что-то на центральном поле привлекало его внимание. Он замедлился и, казалось, потерял концентрацию. Отрыв исчезал. Корпус. Шесть футов. Шея. Финишная проволока неслась им навстречу. В толпе раздавались визги.

Когда оставалось лишь несколько ярдов, Поллард вышел из своей задумчивости и лихорадочно задвигался. Сухарик прижал уши и бросился вперед. Но Роузмонт уже набрал скорость, отрыв исчез. Он поравнялся с Сухариком, затем обошел его на несколько дюймов. Сухарик ускорялся, наращивая темп, все его мысли сосредоточились на задаче, слушаясь срочного зова его жокея. Но Ричардс скакал быстрее, он бился изо всех сил, крича и моля Роузмонта поторопиться. Сухарик убрал разрыв, они снова скакали наравне.

Под финишной проволокой Роузмонт и Сухарик пронеслись вместе.

В своей ложе Говарды вскочили с мест, Чарльз побежал в бар конного клуба и заказал шампанского на всех. Под звон голосов и хлопанье пробок началось развеселое празднование.

Но постепенно пир затих. Болельщики замолчали. Стюарды не сообщали победителя, они ждали фото. Вымотанные лошади вернулись, чтобы их расседлали, а публика сидела в мучительном ожидании. Прошло две минуты. В тишине раздался шелест, когда снимок финиша спустили к стюардам. Повисла гнетущая пауза. На табло замигали цифры.

Роузмонт победил.

Трибуны заревели. Тысячи зрителей были уверены, что стюарды ошиблись, и у Сухарика украли победу. Однако фото не вызывало сомнений: длинная гнедая морда Роузмонта виднелась на снимке лишь чуть-чуть впереди Сухарика. Как писал комментатор Джо Эрнандес: «Госпожа Удача ошиблась и поцеловала не того коня – Роузмонта – в захватывающем финале гандикапа “Санта-Анита”».

Чарльз с Марселой взяли себя в руки. Расстояние длиной в нос Роузмонта обошлось им в семьдесят тысяч долларов. Но они продолжили разливать шампанское, сохраняя бодрые улыбки.

Полларду и не нужно было смотреть на финальное табло: как только кони пересекли носами финишную черту, он знал, что проиграл. Обессиленный и мертвенно-бледный, он сполз со спины Сухарика и подошел к Ричардсу, которого осыпала поцелуями плачущая жена. На лице у Полларда было отрешенное выражение, а голос звучал едва громче шепота. Все вокруг смотрели на него холодным обвиняющим взглядом.

– Поздравляю, Гарри, прекрасный забег.

– Спасибо, – прохрипел Ричардс с лицом в помаде. Он сорвал голос, подгоняя Роузмонта. – Я едва успел.

– Да, едва, – ответил Поллард почти неслышно, – но ты победил.

Он заметил Говарда, ожидающего его неподалеку, и подошел.

– Что случилось? – мягко спросил Говард.

Поллард, бледный и уничтоженный, объяснил, что грунт у бортика размяк, и нельзя было вырваться к внешнему краю, не задев Роузмонта. Если бы они поменялись местами, то Сухарик непременно бы победил.

Это было слабое оправдание. Поллард должен был понимать, что, если он хочет спасти свою профессиональную репутацию, ему придется предложить нечто больше, что бы объясняло, как он позволил Роузмонту догнать себя без борьбы до последнего момента. Уже сейчас в его адрес летели жестокие слова: «слишком много о себе думает», «ни на что не годен», «чересчур уверен в себе». Он ни с чем не мог спутать выражения упрека на лицах окружающих – его репутация гибла. Однако он не делал ничего, чтобы изменить мнение людей.

Вероятно, он и не мог. У него был секрет – азартная игра, которую он начал годами ранее и в которую играл в каждом забеге. Но теперь невозможно было считать, что рискует лишь он один.

Вероятно, Поллард не увидел, как приближается Роузмонт, потому что был слеп на правый глаз.

Вряд ли он мог бы услышать Роузмонта из-за рева толпы. Неожиданная и внезапная атака соперника могла ускользнуть от его внимания, пока не стало слишком поздно. Поллард начал по-настоящему подгонять Сухарика, лишь когда Роузмонт оказался рядом, достаточно впереди, чтобы он мог увидеть его левым глазом, повернув голову. А одним глазом сложно определить дистанцию, и, возможно, он не смог понять, был ли Роузмонт достаточно далеко, чтобы Сухарик сместился в сторону.

Если это так, то Поллард оказался в ловушке. Его публично обвинили в непростительном поражении в самом важном забеге его карьеры, но он не мог оправдаться. Если бы он признался, что слеп на один глаз, то его карьере пришел бы конец. Как и большинству жокеев в 30-х годах, ему некуда было идти, не на что жить и нечего больше любить. У Рыжего Полларда не было дороги назад в Эдмонтон. Если причиной поражения стала слепота, то его расстройство и вина, должно быть, были поистине всепоглощающими.

Говард принял объяснения Полларда без вопросов. Его не винил ни он, ни Смит.

Его винили почти все остальные.