– Выходит, все это время – все то лето и последние два дня – мы спали по соседству с этим? – с ужасом произносит Аника.

При одной мысли об этом я содрогаюсь. Ощущение такое, как будто открыл шкаф у себя в спальне – и видишь портал в ад. Потому что туннель за дверью производит именно такое впечатление: перед тобой не археологическая достопримечательность вроде парижских катакомб или погребенных городов Помпеи и Геркуланум, а проход в преисподнюю.

– Очевидно, они нашли вход в этот туннель, когда рыли котлован под виллу. – По напряжению в голосе Йена чувствуется, что интонации бесстрастного ученого ему даются с трудом. – Полагаю, Майя, ты была права, когда сказала, что статуя Персефоны в гроте наводит на мысль, что это могло быть местом какого-то древнего мистического обряда.

– О каком мистическом обряде речь? – осведомляется Билл. – Что-нибудь вроде древнегреческой версии «таинственного ужина в театре»[14]? Потому что я участвовал в парочке таких представлений, и, должен сказать, они могут быть довольно страшными. Одному пенсионеру из Флориды так не зашла «Смерть от шоколадного мусса», что организаторы попали на большие бабки!

– Древние мистические обряды – это не совсем театрализованное представление, – отвечаю я, пользуясь возможностью переключиться в «режим ученого». – Хотя это была своего рода постановка. Например, инсценировка, как Аид похитил Персефону в свое царство мертвых, а убитая горем Деметра искала дочь и вернула в мир живых.

– Эту историю даже я знаю, – вставляет Аника. – Деметра решила: пусть весь мир горит огнем, пока мне не вернут дочь. Но все-таки вернула ее?

– Зевс послал за ней Гермеса, но, поскольку Персефона съела шесть гранатовых зерен, ей приходится возвращаться в подземный мир на шесть месяцев в году. Мистические обряды воспроизводили схождение в загробный мир за Персефоной. Считалось, что посвященные должны испытать страх смерти и получить знание, которое он приносит.

– В общем, как путешествие буквально в ад, – подытоживает Аника.

– И обратно, – добавляет Йен. – Возвращение – это немаловажная часть. Идея заключалась в том, что, встретившись лицом к лицу со своей смертью, становишься просветленным.

– «Она была бы хорошей женщиной, если бы кто-нибудь рядом стрелял в нее каждую минуту ее жизни», – произносит Аника.

– Это кто тут балуется цитатами? – с удивлением произношу я.

– Цитировать Фланнери О’Коннор – это совсем не то, что целыми днями болтать на латыни и греческом, – отвечает она, не отрывая глаз от входа в подземелье. – Это место не похоже на костюмированную инсценировку смерти.

– Оно похоже на самую настоящую смерть, – соглашается Элени.

– Так что, закроем дверь, запрем на замок и выбросим ключ? – предлагает Билл.

Это было бы, наверное, самым разумным решением. Из туннеля струится поток воздуха, он теплый и зловонный, как дыхание монстра – пожирателя трупов, поджидающего новые жертвы. За те несколько минут, что мы простояли у двери в подземелье, тьма словно сгустилась и подступила ближе, она потихоньку выползала из коридора и обволакивала нас, ища путь в сердце каждого.

Однажды пройдя по нему, ты уже не сможешь из него выбраться. Лабиринт останется в тебе.

Не это ли случилось с моей матерью? Неужели с ней здесь произошло то страшное, что сломало ее рассудок? Что-то настолько ужасное, что отец молчал об этом лабиринте всю жизнь?

– Мне кажется, она там, – вдруг произносит Элени.

Я оборачиваюсь к ней в полной уверенности, что она каким-то образом прочла мои мысли и говорит о моей матери. Но, увидев выражение ее лица, я понимаю, что она имела в виду другое.

– Джина, – продолжает она. – Когда она в тот последний вечер уходила из библиотеки, то обещала найти доказательства, что Аргос занимается расхищением древностей. Я думаю, она пошла сюда.

– Но как она могла узнать об этом месте? – спрашивает Аника.

– Она проводила здесь каждое лето и постоянно слонялась без дела, пока я работала. Должно быть, в какой-то момент она увидела, как Аргос заходит в эту дверь. Ее последние слова ему – что она собирается показать всему миру, кто он такой. Мне кажется, она вошла сюда… – Голос Элени срывается, она всхлипывает. – И больше уже не вышла. Наверное, она здесь погибла.

Я уже открываю рот, чтобы возразить, что, даже если Джина действительно спускалась в лабиринт, она не могла там остаться: я же видела, как она покидала остров. Но, встретившись взглядом с Элени, я вижу в ее глазах страстное желание узнать, что случилось с ее дочерью. Похожим желанием охвачен и Йен.

– Я должен пойти туда, – говорит он. – Я должен узнать, что увидел там мой отец.

– А мне нужно узнать, что случилось там с моей матерью, – киваю я и, обернувшись к Элени, продолжаю: – И с вашей дочерью.

Я возвращаюсь в свою комнату, чтобы надеть что-нибудь потеплее и попрочнее (а под низ – купальник на случай, если мы доберемся до грота), а Йен отправляется искать веревку и фонари. Аника идет за мной и пытается отговорить.

– Мне кажется, тебе не стоит туда идти. Ты даже не представляешь, на что ты там можешь наткнуться. Там могут быть обвалы, бездонные пропасти и… летучие мыши!

Последнее из ее предположений меня смешит.

– Я не боюсь летучих мышей.

– А надо бы! Я слышала, одна женщина в Греции оказалась запертой в пещере с этими тварями и сошла с ума. Остаток жизни она провела в монастыре.

– Аника, – твердо говорю я, – это сюжет романа Сидни Шелдона, который мы нашли на вилле пятнадцать лет назад и читали по очереди. – Я беру ее за руки, заглядываю в глаза и вижу, что она по-настоящему испугана. – Чего ты так боишься? Что «Немезида» – это Йен и он меня убьет? Или что это Билл и он в наше отсутствие убьет тебя и Элени?

– Нет, – отвечает она. – Я знаю, что это не Билл и не Йен, потому что… это я.

– Что?

Аника опускается на мою кровать, роняет голову на руки и рыдает. Я сажусь рядом с ней и, дождавшись, когда рыдания стихнут, протягиваю ей салфетки из коробки на ночном столике. Взяв себя в руки, она начинает говорить, глядя не на меня, а куда-то вдаль.

– Я приехала сюда две недели назад, чтобы поговорить с Аргосом.

– Ты… что? Зачем?

– Сразу после того, как он купил «Полсон Пратчетт», мой контракт с издательством был расторгнут, – смущенно говорит Аника. – Я подумала, что он, должно быть, имеет к этому какое-то отношение и при желании мог бы заставить их восстановить контракт.

– Почему ты решила, что у него может возникнуть такое желание?

– Не знаю! – всхлипывает она. – Я была в отчаянии! И Аргос, казалось, откликнулся. Сказал, что да, он будет рад, если я навещу его на острове, что он с большим интересом следит за моей карьерой… Но когда я приехала, он с большим интересом расспрашивал про вас с Йеном.

– О чем это он тебя расспрашивал?

– Ну поддерживаю ли я связь с вами, мы ведь так дружили когда-то… Продолжаете ли вы с Йеном переписываться – не в курсе ли я об этом… Читала ли я последнюю книгу про детектива Пифагора… Что ты рассказывала мне о своей матери… Он даже спрашивал, не ты ли меня подослала…

– С какой стати? С чего он это взял?

– Не знаю. Сказать по правде, мне показалось, что он… спятил. Плел что-то про фурий, которые ночью возвращаются на родной насест, про Немезиду, которая наконец-то его нашла… Даже спрашивал, не я ли та самая Немезида, что пришла отомстить, потому что… – Аника замолкает и, опустив голову, смотрит себе на руки.

– Почему?

– Потому что меня тоже изнасиловали, – говорит она, поднимая на меня глаза. – И когда я спросила его, откуда он это узнал, он ответил, что это ты ему рассказала.

– Я никогда… – начинаю я, но потом вспоминаю то финальное собеседование. Когда Аргос сказал, что в Анике что-то не так, я ответила, что ей трудно справиться с тем, что случилось с ней в колледже. – Я не говорила, что тебя изнасиловали. Я сказала только, что в колледже с тобой случилось что-то плохое, и он догадался.

«Да я понял по тому, как она от меня шарахается».

– Прости меня, Аника. Я не хотела выдавать твою тайну.

Она криво улыбается.

– Это все Аргос. Он пробуждал в нас все самое худшее. Услышав, что это ты ему про меня рассказала, я пришла в ярость – на тебя, на него, на саму себя за то, что не смогла противостоять ему. И толкнула его. Он ударился головой об угол алтаря, но умер не сразу. Напоследок еще посмеялся надо мной и проговорил…

– Что?

– Что последнее слово все равно останется за ним.

– Что он хотел этим сказать?

– Я тогда не поняла! Вернулась на виллу… я собиралась позвонить в полицию, клянусь! Но когда дошла до библиотеки, чтобы вызвать по радио яхту, меня охватил страх: как я буду объяснять греческой полиции, что я здесь делаю и что случилось с Аргосом, и как это будет выглядеть. Я подумала, не это ли он имел в виду, когда говорил, что последнее слово останется за ним. Он знал, что меня обвинят в убийстве. Поэтому я сбежала. Яхта ждала меня у причала, и я вернулась на Скиатос.

– А приглашения?

– Приглашение мне пришло через несколько дней – и не на нью-йоркский адрес, а в отель на Скиатосе, – хоть я и не говорила Аргосу, где остановилась! Возможно, он разослал их еще до того, как я приехала на остров, но мне какое-то время даже казалось… – В глазах Аники появляется ужас. – Казалось, что он, может быть, вообще не умер. Может быть, он не может умереть. Бессмертен, как греческий бог.

– Ой, Аника, – восклицаю я, вполне представляя ее состояние.

– Вернуться сюда одна я не могла. Я должна была знать, что вы с Йеном тоже приедете. Прости. Мне не следовало тащить тебя сюда.

– Да ладно… ты же не знала, что тут случится.

– Поверь, к смерти Сиднея и Оливии я не имею никакого отношения. Телефон и рацию я не разбивала и не портила лодку – наверное, Сидней сам повредил ее, когда тащил по камням.

У Аники такой несчастный вид, что я не могу не посочувствовать. Я беру ее за руку и начинаю успокаивать.

– Я тебе верю. Это могли быть несчастные случаи. И не твоя вина, что Аргос разослал приглашения и издевался над тобой. Вот сволочь! Он просто не знал, на кого напал, вот и получил по заслугам.

– Или знал, – отвечает она. Ее рука холодна как лед.

– Что ты имеешь в виду?

– С тех самых пор, как мы сюда приехали, меня не покидало жуткое ощущение, что он все это спланировал заранее – вплоть до собственной смерти – и что мы все это время играли в его игру.

Мы встречаемся с Йеном у входа в лабиринт. Он снарядился, как настоящий спелеолог: захватил два налобных фонаря, запасные батарейки, рюкзак с запасом воды и большой моток веревки. Я взяла с собой чертеж лабиринта.

– Если вы через час не вернетесь, мы пойдем за вами, – говорит Билл.

– Как мы узнаем, где их искать? – спрашивает Элени. – Там могут быть ответвления. – Она скорбно смотрит в зияющую дыру, наверное, представляя, как ее дочь уходит в этот мрак. – Человек может блуждать там вечно.

Ужасная мысль. Вой, доносящийся из туннеля, похож на крики заблудших душ. А вдруг так оно и есть?

– Вот, – говорит Аника, сжимая мою руку. Она обвязывает мне запястье шнурком, похожим на браслеты дружбы, которые мы делали во время отдыха пятнадцать лет назад: голубой глаз мати и маленькая ракушка. Поначалу мне кажется, что это просто талисман на счастье, но потом я замечаю, что к браслету привязана бечевка, моток которой Аника держит в руке.

– Нить Ариадны! – гордо произносит она понятие из античной мифологии, но тут же смущенно добавляет: – Только я не помню, почему она так называется…

– В честь того клубка ниток, который Ариадна дала Тесею, чтобы он мог найти выход из лабиринта после того, как убьет Минотавра, – объясняю я. – Впоследствии это выражение приобрело значение «путеводная нить», «средство, помогающее найти выход».

– Спасибо, профессор этимологии, – усмехается Аника, потом обнимает меня и шепчет на ухо: – Будь осторожна и помни, что я говорила.

«Мы все это время играли в его игру», – вспоминаю я ее слова. Очень страшно уходить во тьму с мыслью, что следуешь по маршруту, проложенному мертвецом. Но в этом и заключались мистические обряды – следовать за мертвецом в подземный мир. Должно быть, Элени пришла в голову та же мысль, потому что она протягивает руку и кладет мне в ладонь что-то холодное и металлическое. Это золотой браслет с подвеской мати.

– У нас были одинаковые браслеты, – говорит она. – Возьми мой, и если найдешь такой же, то поймешь, что это она. – Я сжимаю ее руку и кладу браслет в карман. Потом поворачиваюсь и иду вслед за Йеном в темноту.

Туннель уходит вниз на несколько метров, затем делает поворот. Здесь Йен останавливается и направляет луч фонарика на стену.

– Посмотри-ка.

Я вздрагиваю от неожиданности: луч выхватывает из мрака чье-то лицо, обращенное прямо к нам: глаза расширены от страха, рот открыт в беззвучном крике. Краска выцвела и потрескалась, изображение едва различимо, но выражение ужаса до сих пор чувствуется, причем буквально.

– Посвященная, – произносит Йен, обводя фонариком фигуру в белой накидке. – Очевидно, мы должны представить себя в числе сонма мертвых, спускающихся в подземный мир, и ощутить их страх. – Он произносит эту речь со спокойной уверенностью ученого, но по лучу фонарика, которым он обводит изображение множества охваченных ужасом лиц, я вижу, что рука у него дрожит.

– Что ж, это им удалось, – отвечаю я и оглядываюсь на выход: тусклый отсвет его брезжит, кажется, уже где-то далеко. Я слегка дергаю за шнурок, и Аника подергивает его в ответ. Йен тоже смотрит в сторону двери и хмурится.

– Мне не нравится, что Аника и Элени остались с Биллом, – произносит он тихо, словно опасается, что Билл может услышать. Не исключено, что и может; кто знает, как распространяется звук в этих туннелях?

– Если тебя беспокоит мысль, что Билл – «Немезида», кажется, я могу тебя успокоить.

– Я знаю: его не было в Греции.

– Не только. – Вряд ли Анике понравится, что я не сохранила в тайне ее историю, но Йен заслуживает того, чтобы его успокоить, поэтому я рассказываю ему все. Он смотрит на меня смущенно.

– Меня бы рассердило, что она не поступила разумно и не обратилась сразу к властям, но… если бы она это сделала, мы с тобой не приехали бы сюда и мне не представилась бы возможность объяснить тебе, что произошло пятнадцать лет назад.

– Я тоже этому рада, – улыбаюсь я в ответ. – Но не понимаю, зачем Аргос перед смертью разослал все эти приглашения. Зачем ему это понадобилось?

– Я думал об этом. Боюсь, что это из-за меня.

– Из-за тебя?

– Ты говоришь, он спрашивал, читала ли Аника последнюю книгу про Пифагора?

– Да, но…

– Дело в том, что три недели назад я отослал экземпляр последнего детектива Аргосу. Отец всегда так делал, и я не хотел, чтобы Аргос узнал про его болезнь. Аргос каждый раз присылал в ответ электронное письмо, где сообщал, что получил книгу, и поздравлял с публикацией, но на этот раз он написал: «Я думал, мы договорились забыть про лабиринт».

– Что он имел в виду?

– Тогда я не понял, но теперь думаю, что Аргоса разозлило упоминание лабиринта в книге. Я использовал отцовские записи, которые считал просто идеями для книги, но теперь вижу, что это было описание реально существующего места. Должно быть, Аргос подумал, что эта публикация – своего рода завуалированная угроза.

– Ты ответил на его письмо?

– Я не знал, что написать. Пытался поговорить на эту тему с отцом, но тот страшно разволновался. Он сказал… – Йен на некоторое время замолкает, и мне начинает казаться, что он не хочет выдавать мне какую-то тайну лабиринта, которой поделился с ним отец. Но причина его колебаний оказывается для меня совершенно неожиданной. – Он сказал: «Элизабет заблудилась в лабиринте и уже не вернулась».

– Но она же вернулась, – возражаю я дрогнувшим голосом, как будто сама не вполне в этом уверена. – Конечно, мама вернулась. Иначе меня бы на свете не было.

– Так я ему и сказал. Я решил, что он что-то путает, но отец твердил свое: «В середине лабиринта Элизабет повстречала монстра. А если повстречаешь монстра, он останется в тебе навсегда».