Басра, конец апреля 1916 года

Гертруда провожала Лоуренса в порт. Он шел энергичной походкой, к его левому запястью был пристегнут чемоданчик с деньгами. В последние дни Лоуренс не знал, чем себя занять: вырезал свистки, потом точил затупившиеся ножи, а когда не маялся от скуки в кабинетах гражданской администрации, то расхаживал взад-вперед по грязным улочкам местного базара в ожидании разрешения отправиться на задание.

На корабле Лоуренса ждали владеющий турецким языком переговорщик и уполномоченный сотрудник разведки, которые вместе с ним собирались вести переговоры об освобождении шестой дивизии, осажденной в Эль-Куте с декабря прошлого года. Ни одного представителя властей с ними не было: сэр Перси Кокс, как и другие высокопоставленные офицеры, не захотел брать на себя ответственность за предложение взятки – дело, недостойное британо-индийской армии. Кокс подчинился приказу из Лондона и позволил делегатам отправиться в Эль-Кут, однако сам отказался участвовать в этом предприятии. «Отправим туда Лоуренса, раз ему так не терпится», – сказал Кокс Гертруде накануне.

Когда после десятидневной дороги трое мужчин добрались до расположения английских войск на берегу Тигра, то застали солдат в подавленном настроении. Бойцы корпуса «Тигрис», объединившись с прибывшей из Египта тринадцатой дивизией, предпринимали многочисленные попытки прорвать турецкое окружение, но ни одна из них не увенчалась успехом. И вот с наступлением ночи, 24 апреля 1916 года, пароход «Джульнар» песочного цвета отправился в путь. For King and Country![19] Добровольцы обняли своих остающихся на берегу товарищей, выпили напоследок по глотку виски, опустились на колени и, воздев глаза к небу, перекрестились, а потом поднялись на борт судна с припасами для окруженных солдат. Корабль, погасив огни на борту, неспешно пустился в путь. Вслед ему дул попутный ветер, а на берегу раздавалась барабанная дробь и гремели орудийные залпы: британцев отправляли за новой победой. Но турецкие шпионы в Басре обо всем прознали и доложили соотечественникам. Неподалеку от Эль-Кута турки натянули поперек реки стальной трос. Как только пароход попался в ловушку и заглох, сидевшие в засаде среди зарослей тростника пулеметчики открыли огонь. Одна половина экипажа была убита, другая взята в плен. На следующий день пилот британского аэроплана обнаружил разбитое судно – оно лежало на берегу, как большая выпотрошенная рыба.

Лоуренс и его спутники двинулись в путь через усеянную гниющими трупами no man’s land[20], отделявшую их от вражеских укреплений. Им очень хотелось верить в успех: прусского генерал-фельдмаршала несколько дней назад прикончил тиф. Его смерть повысила шансы подкупить нового турецкого командующего.

Лоуренс открыл свой чемоданчик и показал десятки тысяч фунтов стерлингов – первый задаток из миллиона, который три посланника предложили паше, чтобы тот снял осаду и позволил бежать их товарищам. Османский военный их слушал и теребил свои черные, как смоль, усы. Он отверг предложение британцев, тогда те подняли ставку: два миллиона достаточно, чтобы жить набобом до конца своих дней. Турок расхохотался. В его больших черных глазах читалось откровенное презрение. Да что себе позволяют этот конопатый пижон и парочка его краснолицых аколитов? Паша потребовал немедленной и безоговорочной капитуляции шестой дивизии. Ни больше ни меньше. А не сдадутся – подохнут с голоду.

Британцы добились освобождения фокстерьера английского командующего в обмен на его коня – того передали турецкому паше. На этом компромиссы закончились: после ста сорока семи дней осады шестая дивизия капитулировала. Английская армия не знала подобного унижения со времен осады Йорктауна в 1781 году[21]. Британо-индийские солдаты бросили в реку пушки, средства радиосвязи и боеприпасы, а затем сдались. За время осады Эль-Кута погибли двадцать три тысячи британо-индийских солдат. В следующем году Киплинг посвятил им стихотворение «Месопотамия»:

«Эти генералы и полковники – настоящие подлецы, Герти, они же ни на что не способны… Они ничего не смыслят, меня просто убивают их бесхребетность и тупость. И Кокс ничем не лучше…» По возвращении в Басру Лоуренс встретился с главой гражданской администрации и предложил ему поднять в долине Тигра восстание и ударить по турецким тылам. Сэр Перси лишь одарил его ироничным взглядом – в Месопотамии невысоко ценили выдумки Арабского бюро.

Лоуренс взад и вперед расхаживал по гостиной Гертруды и сокрушался, что индийская армия не вынесла урока из неудач крестоносцев, изгнанных из Леванта. Тем не удалось расположить к себе местные мусульманские племена. «Мы делаем те же ошибки». Лоуренс верил, что британцы смогут закрепиться в этом регионе, если объединятся с бедуинами, «новой силой».

На Басру опустилась густая ночь. Многотысячным хором заливались сверчки и лягушки, но Гертруде и Лоуренсу было не до них, они с аппетитом ели карри из креветок и запивали его выдержанным портвейном. Горели свечи. Друзья говорили о бедуинах – восхищались этими загадочными странниками, что без компаса скитаются по местам, хранящим первозданные тайны, и чтут их, ничего не меняя в угоду своим прихотям и потребностям. Дерево и камень служат им лишь для того, чтобы готовить пищу и ставить палатки, которые они разбирают уже на следующий день. Для Гертруды бедуины были неподкупными стражами чистоты крови, языка и традиций арабов.

– Последние рыцари – люди чести, чтущие идеалы предков, – говорил Лоуренс, с самого детства любивший рисовать надгробия крестоносцев и средневековые орнаменты. Обоим британцам кочевники были близки по духу – они не знали ни оседлости, ни оков, которыми себя связали их западные современники: культа прогресса, моды, новизны и денег. – Бедуины во сто раз лучше, чем жадные и изнеженные арабы, живущие на побережьях, или чем националисты Дамаска и Каира. Эти сменили традиционные одежды на костюмы с галстуками и болтают в кафе день и ночь, точь-в-точь как наши умники. Такие не возьмут в руки оружие, на них нельзя рассчитывать. В том, что касается арабского восстания, и я от этого не отступлюсь, надо опираться именно на бедуинов, – заверял Лоуренс, который снова принялся расхаживать по комнате, как неусидчивый школьник, и посадил пятно на свою длинную тунику. Его глаза взволнованно горели в полумраке.

Гертруда села в глубокое кресло, обитое вельветом в крупный рубчик. Она сказала Лоуренсу, что тот слишком спешит, потому что сомневалась в надежности кочевников: своенравные бедуины верят в предопределенность судьбы. Если они и хорошие воины, то потому, что их племена с начала времен враждуют между собой. Бедуинов будет трудно приучить к дисциплине, что уж говорить об участии в долгом конфликте… Лоуренс открыл было рот, но легким движением руки Гертруда показала, что еще не закончила свою мысль и напомнила другу, что оседлые арабы, особенно горожане, относятся к кочевникам с недоверием и неприязнью. Эти люди с длинными волосами, блестящими от верблюжьей мочи, в их глазах – обыкновенные разбойники. Как убедить первых следовать за вторыми? И как привлечь евреев и христиан? Бедуинам никто не доверится.

Гертруда сказала, что выслушает Лоуренса, только если он остановится и сядет на место: после трудного рабочего дня у нее и без того кружилась голова.

– Надо разбудить воображение арабов, заставить их поверить, что с помощью Англии они смогут избавиться от турок и вернуться к своему славному прошлому. С этим справимся только мы, Герти, уж точно не французы – эти устроят здесь бардак. Антанта ничего не меняет, мы по-прежнему соперники. Сейчас, например, мы с Францией боремся за Сирию.

Лоуренс и Гертруда еще не знали о соглашении[23], разработанном три месяца назад.

Лоуренс пустился в рассказ о своем плане действий: бедуины внезапно появятся среди дюн с шерифом Хусейном во главе и уничтожат гарнизоны турок в Аравии. Вслед за ними восстанет население городов, «родится настоящее цунами», которое дойдет до Дамаска.

– Глядишь, заодно отвадим французов от Сирии. Гарантий, конечно, никаких, но попытаться стоит. – Черты лица Лоуренса резко ожесточились, словно в него вселился злой дух.

«Еще одного война лишила рассудка», – подумала Гертруда. Лоуренс снова встал и начал ходить кругами. Он снова и снова сбивчиво говорил о средневековой Англии, Аббасидском халифате, крестьянах Каркемиша и о Дахуме, своем помощнике, которого он научил читать и пользоваться фотоаппаратом: «Мой единственный друг, моя большая любовь, с вами, Герти, я могу этим поделиться». Лоуренс сказал, что потерял друга из виду. И готов с оружием в руках постоять за Дахума и народ, который так тепло его принял, и отдать жизнь ради свободы арабов, как Байрон пожертвовал собой ради свободы греков. Лоуренс мечтал об этом славном испытании:

– Я возглавлю новый крестовый поход, соберу армию воинов со всего Аравийского полуострова, и они обрушат стены Дамаска.

Ему не терпелось взять судьбу в свои руки: его младшие братья Уилл и Фрэнк погибли на Западном фронте в прошлом году, и мысль о том, чтобы прятаться от войны в своем кабинете вместе с канцелярскими крысами, была для него невыносима.

Вдруг Лоуренс споткнулся о ножку стола, и, стараясь удержаться от падения, схватился за полку. Инкрустированная шкатулка из оливкового дерева, стоявшая на краю, разбилась о кафельный пол. Письма, фотографии с каким-то усатым мужчиной и прядь седых волос выскользнули из конверта с подкладкой из папиросной бумаги и рассыпались по полу. Упала с полки и разбилась терракотовая масляная лампа. Гертруда тоненько вскрикнула и поспешила собрать свои сокровища. Ее руки дрожали. На глазах выступили слезы. Ровно год назад погиб мужчина, которого она любила.

* * *

Гертруда обтерлась платком – она совершенно вспотела. В каюте было невыносимо жарко, а кровать кишела клопами. После каждой смены одежды вещи намокали уже спустя час, поэтому Гертруда целые дни проводила на палубе, подставив лицо ветру пустыни. Одной рукой она оперлась на раскаленные перила, а другой прикрыла от солнца и так сощуренные глаза. Напрасно Гертруда вглядывалась вдаль – не видно было ни лодок, ни плавучих деревень, ни одной живой души. Пароход покинул Басру в начале июня и с тех пор шел через пекло в тревожном безлюдье. На берегах виднелись заросли тростника, редкие сады, высокие, как нью-йоркские дома, пальмы, что корнями стояли в воде, а лохматой макушкой тянулись к солнцу, и, насколько хватает глаз, раскидывалась каменистая земля падшего Эдема. А может, это была мутная река: трудно отличить разлившийся Евфрат цвета фиников от обнимающих его долин, похожих на россыпи зиры. Наконец Гертруда укрылась от невыносимого зноя в каюте.

В это время года здесь даже малейшие движения отнимают множество сил: непросто работать в хаммаме. И все же, когда Кокс отправил Гертруду в занятую британцами Насирию, она немедленно пустилась в путь. Там она с утра до вечера в сопровождении индийских солдат наносила визиты знатным жителям города и принимала их у себя. Шейхи открывали перед Гертрудой свои шатры: все они были с ней знакомы лично или слышали о ней от родственников. Сидя по-турецки, они почесывали свои иссиня-черные бороды и часами курили, попивали кофе и толковали – Гертруда собирала информацию и договаривалась о покупке и обмене на москитные сетки и огнестрельное оружие земель и помощи местных племен индийской армии, когда та снова перейдет в наступление.

Генеральный штаб хотел отомстить за унижение в Эль-Куте. Великобритания стала первой за последние века европейской державой, капитулировавшей перед османской армией. Новость о провале подкупа просочилась в прессу. Лондон был взволнован: его престиж на Востоке серьезно пошатнулся, так что арабы и персы могли перейти на сторону немцев и турок, а мусульмане Индии – поднять бунт. Несмотря на войну, стройка Bagdadbahn продвигалась быстрее, чем предполагалось: теперь Арабское бюро предлагало шерифу Хусейну золотые горы, только бы он начал антиджихад. Пока Гертруда плыла к Насирии, Хусейн провозгласил себя королем арабов и встал во главе антитурецкого движения – в обмен на винтовки, снаряжение и ежемесячную плату в пятьдесят тысяч соверенов. На подходе было еще 200 тысяч. Начало восстания стало «досадным» событием для вице-короля Индии, а вот Гертруда была этому рада. «Возмущение в святых местах ислама дает нам огромное политическое и психологическое преимущество», – написала она отцу.

В Месопотамии генерал Стенли Мод занимался подготовкой мести – тщательно и на этот раз без спешки. Британо-индийские офицеры, прихватившие с собой клюшки для гольфа, были отстранены. Кокс и Генеральный штаб задействовали все ресурсы огромной империи, чтобы исправить огрехи логистики. Они созвали инженеров и архитекторов из Бенгалии, Цейлона и Бирмы. Тысячи работников из низших каст под палящим солнцем расширяли порт Басры, строили доки и железные дороги вдоль рек. Привезенные из Египта крестьяне-феллахи с лопатами в руках готовили землю к строительству дорог. В планах было возведение плотин. Ситуация изменилась: теперь в эти края могли прибывать локомотивы, прочий транспорт и новые дивизии для подкрепления. Война в Месопотамии из приключения стала предприятием.

Надо было постараться, чтобы войскам больше не приходилось продвигаться по незнакомой территории вслепую. Однако составить карту Месопотамии было трудно, несмотря даже на аэрофотоснимки. Как говорили солдаты, Тигр и Евфрат – «шлюхи, которые не спят дважды в одной постели»: течение и глубина рек менялась от сезона к сезону. Плавучие города следовали за причудливыми изменениями их русел, а южные болота представляли собой почти несудоходный лабиринт. К этому всему добавлялся сложный необъяснимый водоворот племен – в Месопотамии их насчитывалось сто пятьдесят, раздробленных на две тысячи кланов, разделенных на дома, насчитывающие сотни и даже тысячи членов. Племена объединялись в конфедерации. Поскольку они постоянно перемещались, невидимые границы их территорий были практически неуловимы. Одни исповедовали ислам шиитского толка, другие – суннитского, а третьи – оба разом, в этом было невозможно разобраться. Кого выбрать переговорщиком? Кому верить? Кто на жалованье у турок? Как никого не обидеть? Стратеги индийской армии были озадачены. Возникновение союзов и споров между племенами были так же непредсказуемы, как движение здешних рек: пустыня – это наука, тут во все надо тщательно вникать. Чтобы не попасть в переплет, необходимо было хорошенько подготовиться: изучить людей и кланы, с которыми предстоит иметь дело, особенности их диалектов, нравов, обычаев, генеалогию семей и их родственные связи. Лучшее оружие – слово и такт. И бесконечное терпение. Вот почему мисс Белл собиралась задержаться в Месопотамии. Были разговоры о том, чтобы отправить ее в Каир, но ее этнографические и лингвистические знания, а также сеть связей, которые она наладила во время своих археологических экспедиций, были бесценны. Гертруду Белл официально зачислили в штат, отвели ей кабинет и выдали первую зарплату – триста рупий. Майор Гертруда Белл стала первой женщиной – политическим агентом в индийской армии.

Под гудение вентилятора она обрабатывала полученные данные, изучала нравы местных племен, переходила от стоянки к стоянке, участвовала в допросах пленников и шпионов, добывала разведданные, отбирала информаторов и переводчиков, потом исправляла карты: наносила на них новые участки, колодцы, лагеря, пути прохода и пункты снабжения, важные для командования штаба. Гертруда отправляла свои отчеты в Дели, Каир и Лондон. Она узнавала у беженцев из Багдада, как османы защищают город и популярны ли они. Мисс Белл приходилось непросто: племена не решались вставать на сторону англичан, не зная, что те замышляют. На самом деле этого не знал никто: Лондон, Дели и Каир расходились во мнениях и рассматривали самые разные варианты. По большому счету всем было не до арабов: война продолжалась, Западный фронт был парализован, в Ирландии не стихало Пасхальное восстание[24], в то время как в Басре всего-то готовили план мести. «Препятствия созданы для того, чтобы преодолевать их и оставлять позади», – говорил Гертруде отец. По мере того как приближалось время наступления, она работала все больше и больше – ведь на кону было выживание империи: надо было ввести военных и гражданскую администрацию в курс отношений между племенными конфедерациями вплоть до Багдада до того, как войска начнут атаку. По выходным Гертруда писала статьи для Gazetteer of Arabia – подробного справочника арабских племен, составлять который британцы начали еще в прошлом веке. «Это как спорт», – написала она отцу.

Весьма изнурительный спорт. Гертруда еще никогда здесь не путешествовала летом. Жаркий сезон в Басре – настоящая пытка. Портовый город окутывает вязкий зной. Каналы пересыхают, а воздух становится таким тяжелым и влажным, что им просто невозможно дышать. На рынке облака мух кружат вокруг загнивающих кишок, покупатели шлепают по лужам крови, вытекающей из переполненных желобов. По городу шляются стаи шелудивых собак, воздух полон комаров, люди болеют малярией и тифом. Даже на крыше, где Гертруда стелила себе в надежде на дуновение ветра, трудно было заснуть. Посмотрев на снежные вихри во сне, в три часа ночи она просыпалась вся в поту, и пот продолжал лить градом, даже когда она забиралась в ванну с ледяной водой. Гертруда часто болела: в августе подхватила лихорадку, а в сентябре слегла с желтухой и провела в больнице несколько недель.

Едва поднявшись на ноги, она вернулась к активной работе. Кокс не скрывал своего восхищения – Гертруда была единственной из политических агентов, кто за все лето ни разу не сбежал в Персию или Индию. Ее отчеты были полны деталей и метких наблюдений. Гертруда рассказывала об особенностях исламской правовой системы, маршрутах караванов, оазисах, племенных судах, объединениях торговцев, выращивании риса, историях городков и деревень, астролатрии, передвижениях пастухов и их стад в сезон дождей. Ничего не ускользало от ее внимания – мисс Белл знала все обо всем и неустанно пополняла базы данных. Сэр Перси сделал ее своим главным посредником в общении с арабами и советовался с ней по региональным вопросам. Она была рядом с ним, когда в конце ноября Кокс принимал Ибн Сауда[25], окруженного стражей из евнухов. Властителя пустыни возвели в рыцари-командоры ордена Индийской империи, англичане вручили ему украшенный драгоценными камнями меч, потом усадили в автомобиль и отвезли в больницу, где показали, как работает рентгеновский аппарат, а потом прокатили его вдоль железной дороги, новенькие рельсы которой сверкали, как бриллианты на солнце. Британцы стремились заполучить Ибн Сауда в союзники – они хотели быть уверенными, что его фанатично настроенные воины-ваххабиты не нападут на людей шерифа Хусейна, которому Ибн Сауд завидовал с тех пор, как тот объявил себя королем арабов.

Чудеса британской науки: аэроплан выплевывал снаряды, а потом улетал – как по волшебству. «Разве эта деревянная птица не великолепна?» – спросила мисс Белл. Воин, у которого было шестьдесят пять жен, не знал, что и ответить, – его смущала эта женщина с лебединой шеей, которая не закрывала лицо, работала вместе с мужчинами, говорила с ними на равных и не стеснялась высказывать свое мнение по каждому поводу.

* * *

Гертруда во все вмешивалась, носила вычурные шляпы, держалась всегда свободно и уверенно. Это раздражало ее коллег в Басре, особенно Арнольда Талбота Уилсона, заместителя Кокса, человека с непростым характером, которого его немногочисленные близкие называли А.Т. – эти инициалы были выгравированы на золотом перстне, который он носил на безымянном пальце правой руки. У Уилсона было только два изъяна: бородавка на подбородке и огромные брови, словно усы на лбу. Мисс Белл внушала ему некоторое беспокойство: она, конечно, ценный сотрудник, но не заняла ли она этот пост благодаря интригам или связям в обществе? Уилсон не привык работать с женщинами, да и вообще опасался таких людей, как мисс Белл и этот ее дружок Лоуренс, маленький самодовольный чудак. Арнольд Талбот Уилсон поднялся по служебной лестнице, как и положено, трудясь в поте лица. Со времен Адама мужчина должен искупать свои грехи трудом, в этом деле «Господь присматривает за своими», любил напоминать политический агент, которому было немного за тридцать. Серьезный и угрюмый, он наполнял свои отчеты цитатами из книг Шекспира и Бэкона, а также строками из Ветхого Завета, экземпляр которого всегда был у него с собой. Это Уилсон отправил восемь лет назад телеграмму об успешном бурении на юге Персии, процитировав пятнадцатый стих сто третьего псалма, который он знал наизусть. Уилсон тогда сразу приказал обнести месторождения оградой – как собственность короны. Служебное рвение, неукротимая энергия и преданность этого человека империи привлекли внимание Кокса, который с 1904 года следил за действиями немцев в Персидском заливе.

Еще в детстве Уилсон решил, что, когда вырастет, посвятит себя служению империи. Он зачитывался рассказами из Boy’s Own Paper[26] и жил приключениями героев этих историй в далеких и опасных краях. Индийские колдуньи, негры-каннибалы, охота на тигров, треска из Ньюфаундленда, которую его мать готовила на День подарков, пираты Карибского моря – империя была восхитительной землей чудес, цивилизацией в самом расцвете. Старший брат Уилсона проторил ему путь. Он работал в компании алмазного и золотого магната Сесила Родса, «гениального конкистадора наших дней», и участвовал в поисках сокровищ в Южной Африке. Вернувшись на родину, он поведал захватывающую дух историю о самом могущественном человеке черного континента, который собрался проложить железную дорогу от Кейптауна до Каира и создать Соединенные штаты Африки – доказательство того, что «англосаксы – лучший, самый человечный и достойный уважения народ из всех в этом мире». Молодой А.Т. тридцать раз прочел The Explorer Киплинга[27], откуда выписывал целые фрагменты в блокнот, который хранил под подушкой в кружевной наволочке.

Уилсон готовился к исторической задаче, которая стояла перед его поколением, как если бы она была его призванием. Он читал классиков, анализировал трактаты по военной истории и геополитике, выучил французский и натренировал мускулатуру – устроился на корабль кочегаром, а возвращаясь из Марселя в Англию, проделал большую часть пути на велосипеде. Каждое утро он, испытывая свою выносливость, погружался в ванну с ледяной водой. Уилсон окончил Королевскую военную академию в Сандхерсте в чине майора, был удостоен королевской медали и наградного меча. Как и ожидалось, после окончания академии его отправили в Индию, в сикхский пионерский полк. Парень обзавелся усами – растительность придала воинственности его свежему мальчишескому лицу. В Индии Уилсон выучил хиндустани, пушту и бенгали, а также преуспел в игре в поло. Ему нравилось работать среди людей в форме и вдыхать запах смазанных маслом сапог. Вскоре молодого Уилсона повысили в звании и перевели в Политический департамент – элитную часть индийской армии. Господь за ним присматривал. Затем начальство отправило Уилсона на юго-запад Персии в качестве политического агента, в чьи обязанности входила защита первых нефтяных скважин. В двадцать три года он хотел все увидеть, обо всем знать, изучить ботанику, иностранные языки, геологию, археологию и зоологию региона гор Загрос, этих высоких загадочных плато, где росли нарциссы и гуляли дикие кабаны, которыми он, надев на голову куфию, уходил любоваться в одиночку. Любопытство, смелость и выносливость молодого Арнольда Талбота впечатляли его товарищей. Ходил слух, что одно племя отпустило его с миром только потому, что он идеально изъяснялся на их тарабарщине. Он отправлял змей в музей Бомбея и старые монеты в музей Калькутты. Он был аскетом, но у него просыпался волчий аппетит, когда речь заходила о его драгоценной империи. «Мы должны расширять нашу территорию – пусть медленно, но все же неустанно, до тех пор, пока Провидение не решит, что мы достигли предела», – написал он в письме родителям.

С тех пор, как Арнольд Талбот Уилсон стал в Басре вторым после Кокса человеком, он не перестал достигать все новых успехов – проявил себя как талантливый военный: в начале конфликта навел порядок в регионе между Персией и Месопотамией; затем возглавил карательную экспедицию против озерных арабов, под перекрестным огнем турецких и арабских снайперов по шею погружаясь в воду, кишевшую ядовитыми змеями и насекомыми. Подобная отвага не осталась незамеченной и принесла ему новые награды. А. Т. Уилсон показал себя и как дельный администратор – не спорил с директивами Кокса и неукоснительно им следовал, внимательно контролировал процесс индианизации занятых территорий: следил за вводом в оборот рупий и нанесением индийских надписей на османские марки.

А. Т. Уилсон не был намерен позволить мисс Белл вторгаться в его владения. Он за ней настороженно присматривал, но вел себя дружелюбно: ведь она разделяла его веру в империю.

* * *

В 1876 году, когда королеву Викторию провозгласили императрицей Индии, Гертруде было восемь лет. За несколько месяцев до этого отец подарил ей проекцию Меркатора[28], которую она повесила над своей кроватью, рядом с портретами матери и королевы. По вечерам Хью Белл усаживал дочь на колени и вместе с ней изучал карту, рассматривая заштрихованные красным цветом территории – заморские владения Великобритании. Их становилось все больше, карта покрывалась пятнами – казалось, она подхватила какую-то болезнь или на нее напал агрессивный грибок. Белуджистан и Бирма, долины Афганистана, Египет, крошки Китая, обрывки Океании, огромные куски Африки, Занзибар и, и… все новые земли, как по волшебству, падали в британскую мошну. Крупнейшая в истории империя продолжала расти, прибирая к рукам миллионы квадратных километров, природных ресурсов и жителей всех континентов. Флаг Великобритании развевался над Монреалем, Кингстоном, Кейптауном, Бомбеем, Калькутой, Сингапуром, Гонконгом, Мельбурном, Оклендом, Сиднеем – почти по всему миру. К смерти Виктории Великобритания правила четвертью территорий планеты и третью ее населения. «Сбылось пророчество Робинзона», – сказал Гертруде ее отец, когда чуть позже они вместе читали роман Дефо. Спасшийся после крушения человек, у которого не было ничего, кроме ножа и трубки, сумел выжить в суровых условиях. Умный, смелый, упорный и трудолюбивый, он обзавелся хозяйством (а еще плащом из козьей шкуры и зонтом), наладил быт и приобщил каннибала Пятницу к цивилизации. Избранник Провидения Робинзон – прототип британского колонизатора, а роман – предсказание будущего империи, объяснил Гертруде отец. Сейчас, в конце XIX века, остров – это Земля, а Робинзон – англичане, новый избранный народ. Они – блюстители этого мира, полководцы, достойные Александра Македонского, создатели империи, достойной Рима.

Чтобы убедиться в правдивости этих слов, достаточно было прогуляться по Королевским ботаническим садам Кью, как это делала Гертруда, когда училась в Куинз-колледже в Лондоне. Множество деревьев и растений, привезенных со всех уголков империи, напоминало посетителям о влиянии их страны в мире, как и книги по истории и даже газеты: first in the world, best in the world[29], Англия лидировала во всех областях. Первая либеральная демократия гарантировала гражданам небывалую свободу и безопасность. Она запретила рабство, преследуя работорговцев за океаном. Королевский военно-морской флот Великобритании на собственные средства обеспечивал свободную морскую навигацию: Pax Britannica[30] обеспечивал процветание международной торговли. Британские подводные кабели под морем и телеграф объединили финансовые и торговые рынки и облегчили обмен информацией. На пяти континентах десятки городов, озер и водопадов носили имя королевы Виктории – англичане были посланцами цивилизации. «Всюду мы оставили наш благотворный след. Все регионы ощутили наше физическое, духовное и интеллектуальное присутствие. Без нас они не смогли бы существовать», – отмечал The Illustrated London News. «Англичане смотрят на мир с верхушек своих высоких мачт, – писал Жюль Валлес, сбежав в Лондон после разгрома Коммуны, – и уверенно следуют по пути, указанному им Богом».

«Наш народ любит приключения», – думала Гертруда, осматривая стеллажи огромной семейной библиотеки. Там она нашла романы Жюля Верна, среди героев которых было много ее соотечественников, и захватывающий рассказ исследователя Африки Стэнли о том, как он поехал на поиски Давида Ливингстона, шотландского миссионера, желавшего найти истоки Нила, и обнаружил того на берегу озера Танганьика. Гертруда обожала рассказ о паломничестве в Мекку полиглота (знавшего 29 языков!) Ричарда Бёртона, переводчика «Тысячи и одной ночи», одного из первых европейцев, кто сумел проскользнуть в запрещенный для немусульман город: затемнив кожу хной, он притворился длинноволосым и длиннобородым афганцем. Как и все в королевстве, в 1884 году Гертруда восхищалась подвигами Чарльза Гордона. Этот набожный христианин, будучи губернатором Судана, боролся там с работорговцами и хотел спасти Хартум от махдистов – воинов-дервишей с фанатичным предводителем во главе. «Об отступлении не может быть и речи», – заявил Гордон Pall Mall Gazette перед отъездом и отправил жителям Хартума телеграмму: «Не паникуйте, вы же мужчины, а не женщины, я еду». Когда Гордон ослушался начальства и отказался покинуть город, пресса провозгласила его героем, а через несколько месяцев, когда город пал и Гордон был убит, – мучеником. Отважного генерал-майора закололи копьями на ступенях его дворца, его отрубленную голову насадили на копье и доставили Махди[31], который бросил ее собакам и стервятникам. Эта ужасная смерть потрясла всю страну. Гертруда очень близко к сердцу приняла судьбу «самого благородного из когда-либо живших» – портрет Гордона появился на стене ее спальни рядом с проекцией Меркатора. Десять лет спустя она одобрила карательную экспедицию под руководством Китченера[32]. Останки Махди были эксгумированы, а его череп Китченер забрал в качестве сувенира, чтобы, по слухам, использовать как чашу или чернильницу. Он провел экуменический молебен среду руин дворца Гордона в Хартуме.

В те времена, в середине 1890-х годов, Гертруда уже давно была убежденной империалисткой. Она штудировала поддерживающую экспансию Times и Pall Mall Gazette, воспевающую «ответственный империализм». Бывая проездом в Лондоне, мисс Белл присутствовала на встречах Королевского географического общества. Она прочитала бестселлеры той эпохи – Greater Britain, The Expansion of England, Oceana, or England and Her Colonies… не оставила она без внимания и «Сынов моря». Художники, ученые, миссионеры, коммерсанты, искатели приключений, интеллектуалы и политики говорили, за редкими исключениями, об одном и том же: Англии судьбой предназначено владеть заморскими колониями, империализм – не только ее путь, но и лучший способ сохранить отрыв от других сильных держав, оспаривавших ее лидерство в конце XIX века. Гений Великобритании преобразил отсталые страны, находившиеся под влиянием полуварварских верований. Интересы Британии совпадали с интересами всего человечества, так что она была вправе действовать, как считала нужным. И, если уж говорить о национальностях, британцы сравнивали свою с солнечным светом: он поначалу слепит всех, кто к нему не привык. На плечах англичан лежало спасение мира, тяжелое бремя белого человека. Маленькая рыбка Британия правила огромным аквариумом.

* * *

Империи были присущи великолепие, только ей свойственная пышность. Будучи проездом в Дели в 1903 году, Гертруда повидала грандиознейшее зрелище – торжественный прием, дурбар, устроенный по случаю восшествия на престол императора Индии, короля Эдуарда VII, унаследовавшего трон после смерти королевы Виктории. Монарха представлял его брат герцог Коннаутский, что очень разочаровало вице-короля. Для грядущих двухнедельных празднеств он приказал возвести в пустынных окрестностях Дели ультрасовременный электрифицированный палаточный городок – это стоило баснословных денег. Празднование планировалось снимать на кинопленку, чтобы доставить гостей и зрителей церемонии, построили специальную железнодорожную линию. Кроме того, к празднику были выпущены специальные марки и медали. Съехались махараджи, знатные дамы и британо-индийские владельцы замков – ни за что на свете они не пропустили бы пышный парад и фейерверк, планировавшиеся на 1 января 1903 года.

Тем утром вслед за колонной всадников и копейщиков в разноцветных мундирах появились вице-король в наброшенной на плечи светлой горностаевой мантии, и его супруга, а за ними – герцог и герцогиня Коннаутские. Они восседали на спинах слонов в паланкинах из дорогих ковров, а толпа их шумно приветствовала. Уши слонов были украшены блестящими подвесками, бивни – золотыми наконечниками, а спины были укрыты красно-желто-голубыми узорчатыми покрывалами. За ними следовали, покачиваясь на своих слонах, сотни принцев и раджей, все в броне из сапфиров, золота и жемчугов и в расшитых тюрбанах. «Восхитительная игра света была достойна работ Тёрнера, мы стали свидетелями роскошного, самого великолепного зрелища, которое можно вообразить, словно огромный цветущий сад», – сказала мисс Белл Уилсону однажды за обедом в офицерской столовой. Во время празднества она с почетной трибуны наблюдала парад индийской армии во главе с лордом Китченером, графом Хартумским, основным начальником Гертруды. Военные шагали в ногу, пока оркестр исполнял Rule, Britannia![33].

Гертруда сказала Уилсону, что она была в Дели в связи с индийским этапом кругосветного путешествия, куда отправилась вместе со сводным братом Хьюго, и аккуратно отодвинула от себя тарелку, на которой оставалось полпорции пудинга с говядиной и почками. Как раз после роскошного парада по случаю коронации она впервые увидела Кокса, который в то время был политическим агентом в Маскате. Послеобеденное время Гертруда провела у площадки для игры в поло. Там она встретила знакомых – аристократов, приехавших из Лондона, и офицеров высокого ранга, поселившихся в Бомбее и Калькутте. В ожидании большого бала по случаю коронации, который должен был состояться тем же вечером, они потягивали пиммс, который подавали на серебряных подносах ярко одетые лакеи-индийцы, и обменивались последними сплетнями британо-индийского двора. Пока Уилсон доедал свое желе, Гертруда хотела было ему рассказать о великолепии праздника, но почувствовала, что бывший игрок в регби был не слишком расположен ее слушать. Так что она ограничилась замечанием, что супруга вице-короля, «весьма любезная американка», была тем вечером в платье, сверкающем золотыми и серебряными нитями и украшенном павлиньими перьями, а речь ее супруга, прославляющая империю, «лучшее после Провидения орудие добра, данное миру», была хороша, но слегка затянута. «Вот ведь манерная позерша», – проворчал Уилсон, выходя из-за стола.

* * *

Гертруде было легче находить общий язык с высоким и бородатым, напоминающем пророка, политическим агентом Гарри Сент-Джоном Филби, которому было тогда около тридцати. После окончания Кембриджа Филби служил агентом налоговой службы, а потом стал разведчиком в Индии. Полиглоту Филби нравилось погружаться в непривычную для европейца социальную среду. Он много рассказывал Гертруде о племенной культуре и генеалогии арабов, которыми увлекался, а также об Ибн Сауде, который восхищал его силой характера.

После отъезда Лоуренса в Каир нечастое свободное время в Басре мисс Белл обычно проводила в одиночестве. «Не могу вам объяснить, каково это – не иметь никого, никого, кого бы я знала и кто знал бы меня», – написала она одному другу. Иногда Гертруда заглядывала на чай к Коксам, но это было не самым приятным времяпрепровождением: миссис Кокс раздражала ее безумолчной болтовней, а из любителя птиц сэра Перси, напротив, невозможно было вытянуть и слова. Он предпочитал рассматривать чучела пернатых и кормить большого орла летучими мышами, нежели общаться с подчиненными не по службе. Случалось, Гертруда заходила к паре миссионеров-протестантов из Америки, которые хорошо знали юг страны. Воспитанная американка была одной из немногих женщин, с которыми Гертруда могла спокойно разговаривать. Та утверждала, что мисс Белл недооценивает влияние ислама и его течений в этом регионе. Гертруда отвечала, что интересуется людьми, а не религиями, «архаичными системами верований, которым в XX веке не останется места». Но чаще всего после трудового дня Гертруда возвращалась к себе, съедала несколько плодов инжира с йогуртом, купленным у крестьян, оставляя без внимания консервированный язык, и смотрела на россыпь одиноких звезд со своей крыши. Она думала о брате Морисе, мобилизованном на Западный фронт, от которого долгие месяцы не было вестей, о любезных немецких археологах, рядом с которыми она вела раскопки неподалеку от руин Вавилона и которых она, без сомнения, никогда не увидит вновь, о ненавистной ей войне, которая разоряла сердца и континенты. Битва на Сомме продолжалась. Больше двухсот тысяч британских солдат потеряют в ней жизнь за четыре месяца.

Лампу, что разбил Лоуренс, Гертруда нашла на раскопках в Анатолии, как и красавца-мужчину, чье фото выпало из шкатулки. То было лето их знакомства. Гертруда аккуратно склеила эту лампу. Порой – безумная привычка влюбленной – она ставила ее перед собой и рассказывала, как прошел ее день, словно ожидая, что вот-вот появится джинн лампы из «Тысячи и одной ночи». Она стыдилась, что не справляется со своим горем. Ей так хотелось быть сильнее, концентрироваться только на делах. На работе она никак не показывала своих чувств. Ее так воспитали: учили держать эмоции при себе, не изливать душу, обуздывать свою чувственность. Твердили, что, какими бы ни были обстоятельства, необходимо сохранять сдержанность и равновесие, как того требуют приличия. «Женщина черпает силу и очарование в своей загадочности», – повторяли ей. Но влажными осенними ночами, когда Гертруда оставалась одна в своем домике, не в силах читать, писать родителям письма или поливать цветы из старой лейки, под кваканье проклятых лягушек и отчаянный вой собак на нее наваливалась сильнейшая печаль, душили слезы.

Кокс предлагал ей вернуться в Англию на новогодние праздники. Мисс Белл вежливо отказалась. Она с огромным удовольствием обняла бы своих близких и разделила с ними блюдо устриц и тающее во рту фуа-гра, но пока было рано, у нее не было сил возвращаться на родину, населенную призраками и полную воспоминаний. На Рождество в Йоркшире влажно и сумрачно, а от лесов исходит прелый запах. Гертруда была совершенно разбита: ей не хотелось показываться в таком состоянии дома и тревожить родных. Намного лучше было бы посмотреть на какие-нибудь руины или предложить мистеру Филби составить ей в сочельник компанию и прогуляться на паруснике в край болотных арабов[34]. Гертруду всегда спасало движение, поэтому она с нетерпением ждала, когда ее помощь понадобится генералу Моду – его войска только что выдвинулись в наступление из Басры.