Как только гувернантка мисс Огл отвернулась, ее рыженькая подопечная, прижав к себе куклу Мэри, выбежала из детской, повернула налево и помчалась по коридору так быстро, как только могли поспевать ее маленькие ножки. Одна, вторая, третья дверь и, наконец, четвертая, цель этого долгого забега, – дверь комнаты, куда ее не пускали уже целую вечность, дверь с окантовкой ее любимого лилового цвета. Даже встав на носочки, малютка не смогла дотянуться до ручки. Она принялась стучаться в дверь и пытаться ее толкнуть. Девочка барабанила кулачками по резному дереву и отчаянно звала: «Мама! Мама!» – когда на другом конце коридора раздались тяжелые шаги ее отца и шорох длинной юбки гувернантки.
– Гертруда! – Хью Белл взял дочь на руки, аккуратно погладил по голове и начал ее успокаивать: маме надо дать отдохнуть, ведь она так устала, но скоро встанет на ноги, Гертруде не о чем беспокоиться.
Мэри Белл не покидала кровать с тех пор, как три недели назад родила второго ребенка – малыша Мориса.
Гертруда, которой тогда не исполнилось и трех лет, была безутешна. Солнце робко осветило листву буковых деревьев в парке вокруг семейного дома из красного кирпича. «Сегодня – первый день весны», – объяснила гувернантка, умывая ее утром. Девочке так хотелось прогуляться по берегу Северного моря, держа мать за руку, – как всегда, когда не шел дождь. Мэри Белл пела дочери милые песенки, искала с ней ракушки, указывала на корабли и рассказывала, что они перевозят железо и сталь, которые отец и дед Гертруды производят в Мидлсбро, неподалеку отсюда. Девочка могла подолгу смотреть на серые воды, завороженная бегом волн и вязкой морской пеной, а когда ветер срывал шляпки с ее матери и мисс Огл, она заливалась смехом. Любимая игра маленькой Гертруды называлась «пушечное ядро»: гувернантка считала до двадцати, а малышка в это время отходила назад. Когда отсчет завершался, Гертруда брала разбег, спотыкалась, падала в песок, вставала и с щебетом и смехом бросалась в объятия матери, которая прижимала ее к груди и крутила в воздухе – «как чайка», говорила она, покрывая поцелуями румяные щечки дочери. Вдали раздался кашель Мэри Белл. От нее пахло фиалками и жасмином. Всю жизнь Гертруда будет помнить этот опьяняющий запах, большие добрые глаза и мягкие, как бархат, руки, когда, по возвращении с пляжа, несмотря на все протесты мисс Огл, мать расчесывала морковно-рыженький пушок на ее голове и напевала, сидя на краю ванны.
Мама больше не приходила на полдник. Теперь в это время являлся бородатый господин в черном пальто, а папа провожал его в запретную комнату. «Это доктор», – объяснила Гертруде няня и показала, как молиться Богу о том, чтобы маме стало лучше. Гертруда опускалась на колени, молитвенно складывала руки и прикрывала глаза, а потом обнимала свою куклу, которую переименовала – назвала как маму – после того, как услышала хрипы за дверью с лиловой окантовкой. Она протянула отцу свое кашемировое одеяло: «Чтобы мама не замерзла». На усталые глаза Хью Белла навернулись слезы: во время родов Мэри потеряла слишком много крови, а потом заболела пневмонией. Ее состояние никак не улучшалось.
Два дня спустя ночь пронзил крик, душераздирающий стон. Гертруда вздрогнула и проснулась. Девочка слушала, как ее отец кричит от боли: похожий на ворона врач в черном уже не придет, и не будет больше ни прогулок по пляжу, ни полдников – ничего больше. Ее хрупкая мама умерла в двадцать шесть лет.
Мисс Огл надела на Гертруду черное креповое платьице. Слезы потоком катились по круглым щечкам. На руках у няни за застекленной дверью она махала ручонкой, в последний раз прощаясь с мамой, глядя, как шесть лошадей в попонах увозили катафалк под моросящий дождь.
Больше Гертруда никогда не молилась – ведь Бог ее покинул.