Лондон, февраль 1915 года

Уже выйдя из дома мачехи, Гертруда пожалела, что надела на сапожки галоши. Какая глупость: пойти на поводу у дурацкой моды в день их долгожданной встречи. Лондон между тем тревожно ожидал налета немецких цеппелинов. Лампы уличных фонарей были покрыты гудроном, а окна заводов – темно-синей краской. У подножий памятников, например Мемориала принца Альберта, который только что миновала мисс Белл, были сложены груды мешков с песком.

Гертруда шла по Кенсингтонским садам. На заснеженных лужайках по обеим сторонам дорожки разминались и упражнялись в борьбе бойскауты. Полицейские из конного патруля проводили мисс Белл долгим взглядом: ее наряд – шуба и шляпка из меха соболя – заметно выделялся на общем фоне. Опасливо, стараясь не поскользнуться на льду, Гертруда продолжила свой путь. Некоторое время спустя послышался веселый шум: это молодежь каталась на коньках по озеру Серпентайн. Сердце мисс Белл бешено забилось: здесь, на берегу, они договорились встретиться с Диком. Вскоре она его заметила – в темном пальто и твидовой кепке, Дик сидел на скамейке, заложив ногу на ногу, и курил. В руке он держал букет.

* * *

Пока Гертруда была в пустыне, полковник Даути-Уайли (его недавно повысили) написал ей десятки писем из Англии и Африки. Часть дневника мисс Белл, которую та отправила из Аммана, словно открыла Дику «некий новый мир». Это послание Гертруды он пообещал сберечь:

Я спрячу дневник в сейф и втайне от всех буду внимать его речам… Я упиваюсь вашими рассказами. Я люблю их так же, как люблю вас, моя ненаглядная, падаю к вашим ногам и целую ваши руки. Вы королева Аравии и моего сердца…

Когда Дик узнал, что мисс Белл отправилась в пустыню, он очень обеспокоился. «Где вы сейчас?» – спрашивал он в каждом письме и умолял Гертруду телеграфировать, что она цела и невредима, в посольство Великобритании в Эфиопии, как только вернется в Багдад. У него было чувство, что он пишет «образу, миражу… Вы свободна странствовать как облачко, а я словно заточен в тюрьму… Позвольте мне отправиться с вами в пустыню, покажите мне, какие опасности встают на вашем пути». В одном из писем Дик рассказал, что в Лондоне видел отца Гертруды и был очень рад встрече с ним. Затем признался, что с нетерпением ждет встречи с Гертрудой и боится ее потерять: «Мне нравится думать, что у вас сейчас никого нет и вам нужен я… Хотите, напишу вам любовное письмо о том, с каким волнением я вас вспоминаю?» Дик отправил Гертруде стихи Хафиза из сборника, который она когда-то перевела:

Дику словно не давал покоя вопрос: Гертруда любила его или была влюблена в свою любовь, «могущественнейшего из богов»?

«Увы, я склоняюсь ко второму варианту. Обращаю мои молитвы к Венере, только бы вы любили меня, пусть я и не достоин столь ценного дара. Сердце мое, я хочу быть связанным с вами назло и вопреки всему».

Затем слова Дика стали смелее: «Я хотел бы сидеть на краю вашей кровати ранним утром и будить в вас страсть». А когда полковник Даути-Уайли получил вторую часть дневника Гетруды, то пришел в полный восторг – это был самый интересный рассказ о приключениях из всех, что ему приходилось читать: «Ваши рассказы запали мне глубоко в душу». Дик назвал смелость Гертруды «блистательной», а силу и характер – «исключительными и уникальными». По его мнению, мисс Белл принадлежала к «великим» и однажды должна была получить свое место в пантеоне английских путешественников – людей, чье бесстрашие и решительность прославили империю. Безусловно, она заслужила золотую медаль, которую Королевское географическое общество вручило ей по возвращении в Англию в конце мая 1914 года. Полковник в это время по службе был в далекой Абиссинии и, к своему большому сожалению, не мог присутствовать на церемонии вручения.

Получала ли хоть одна женщина в мире такие красивые письма? Гертруда была на седьмом небе от счастья. У нее больше не было никаких сомнений в любви Дика, лето 1914 года обещало быть великолепным. Гертруда снова начала мечтать и представляла себя в белом платье рядом со своим высоким солдатом на крыльце Раунтон-Грейндж под дождем из цветов и рисовых зерен, а год спустя – с пухлым младенцем на руках. Между тем она предупреждала Дика:

Я чувствую ярче других: и холод и жар отзываются во мне сильнее. Поэтому, боюсь, что если вы зажжете во мне огонь, то ничья рука – даже ваша – не сможет его погасить до тех пор, пока он не спалит меня дотла.

Гертруда была готова пойти против обычаев и рискнуть репутацией, при условии, что Дик тоже возьмет на себя ответственность. Ответ полковника ей не понравился. Он адресовал мисс Белл множество комплиментов с полуострова Африканский Рог, но, как только Гертруда снова оказалась в поле его зрения, он начал от нее ускользать.

Красота и сияние ваших слов – настоящая магия. Они мерцают тысячами искр, согревают меня, поют для меня… Не описать, как я был взволнован, когда прочел, что вы хотели бы выйти за меня замуж и выносить моих детей. Я мечтал видеть вас у алтаря…

Еще Дик написал, что, когда он вернется в Англию, «положение дел изменится». Правда, он не знал, когда это состоится.

Гертруда и думать не желала, что отсрочки говорили о глубокой любви, которую Дик еще питал к Джудит. Он не мог просто перечеркнуть их историю. Джудит помогла ему исцелить раненую душу, выбраться из трясины, в которой Дик увяз после убийства Шарлотты и смерти сына. Когда полковник Даути-Уайли не писал Гертруде страстные письма с «крыши Африки», он тосковал по проведенным в Конье первым годам второго брака. Они с Джудит любовались чистокровными арабскими скакунами, обсуждали в саду консульства прочитанные книги, а по выходным охотились на уток. К Дику тогда вернулось спокойствие. Джудит никогда не была с ним резка. Она тоже познала скорбь и уважала его молчание, печаль, секреты. «Нам не дано перекроить прошлое, давайте займемся настоящим», – говорила она, поглаживая Дика по щеке.

Конечно, Дик не мог поделиться этим с Гертрудой. В следующих письмах он вернулся к одной из своих излюбленных тем: «Будь я молодым рыцарем, я бы не задумываясь догнал вас и заключил в объятия. К несчастью, я стар, устал и полон изъянов…» Когда Гертруда написала, что она против супружеских измен и хотела бы пожениться, он ответил: «Телесная верность – просто слова. Вы придаете слишком много значения целомудрию и плотской близости. Важна лишь любовь».

* * *

А потом разразилась война. Семья Гертруды вступила в борьбу вместе со всей Англией. Флоренс возглавила комитет Красного Креста в Йоркшире. Морис отправился воевать на Западный фронт. Муж Эльзы Белл присоединился к штабу Черчилля в Адмиралтействе. Доменные печи Беллов работали день и ночь. Гертруда уехала в Булонь – там британский Красный Крест открыл штаб-квартиру и огромный госпиталь.

Осень выдалась мрачной: в маленьком городке дул северный ветер и шел дождь. Гертруда трудилась без выходных: вела учет раненых, пропавших без вести и погибших на полях сражений. Она наводила справки в госпиталях Ле Туке, Абвиля и Вимрё и рассылала семьям солдат сотни шаблонных писем в день – сообщала о смерти их близких. Начинался страшный апокалипсис, который Дик предвидел во время Балканских войн. Зловонные палаты, полные пораженных гангреной солдат, разрывали Гертруде сердце. Рассеченная плоть, обезображенные лица, жужжание пил, отрезающих конечности вчерашним мальчишкам, крики ужаса выживших, их широко распахнутые глаза, которым больше не будет покоя: у Гертруды не было слов, чтобы описать окружавший ее ужас. «Их образы населили мои сны. Я буду слышать их стоны до конца моих дней», – написала она Дику морозной декабрьской ночью.

Когда началась война, полковник Даути-Уайли был в Эфиопии – его туда командировали на переговоры о расположении плотины на колыбели Голубого Нила – озере Тана, за которое британцы боролись с итальянцами – хозяевами соседних Эритреи и Сомали – и с представителями негуса. Дик весь истомился. Ему едва хватало терпения разбираться в аспектах этого сложного дела. По вечерам полковник в смятении ходил из комнаты в комнату, изучал карты, читал газеты и стыдился, что отсиживается, пока его товарищи доблестно сражаются и с честью погибают на поле боя. В высшей степени встревоженный новым конфликтом, он хотел как можно скорее вернуться в Европу и влиться в армейские ряды. Застрявший среди гор между экватором и тропиком Рака, Дик сходил с ума: пошатнулись основы его бытия. Империя, родина, человек, Бог. Почему Господь обрек своих чад на такие страдания? Почему отправил молодых европейцев убивать друг друга в грязных окопах? Как теперь обрести спасение? Покой души? Имеют ли еще смысл слова «приличия», «ценности», «традиции»? Все, во что Дик верил, день за днем исчезало в траншеях. Он читал, что лондонские ночные клубы пользовались бешеной популярностью, а их владельцы зарабатывали состояния. «Давайте есть, пить и наслаждаться жизнью, потому что завтра мы умрем». А ведь они были правы. И, как только Дик снова наденет военную форму, он сможет в любой момент умереть. Как и Гертруда, Джудит и все на земле. Мысль о супружеской измене уже не казалась ему преступной. Пришла самая страшная война, Армагеддон. Война машин против людей: миллион молодых французов и англичан погибли за последние месяцы. «Миллион! Миллион!» – воскликнул Дик надломленным голосом. «Этой ночью я хотел бы заняться с вами любовью», – написал он Гертруде в разгар битвы на Марне.

Перепады настроения и все большая смелость Дика обескураживали Гертруду. Вымотанная постоянными встречами со смертью, она черпала силы в мечтах. В новогоднюю ночь мисс Белл написала Дику:

Мой дорогой, я преподношу вам этот год и все, что за ним последуют. Примите ли вы этот скромный подарок? Моя душа поет, когда вы говорите, что по-прежнему любите и хотите меня, и плачет от тоски по вам… Дик, мое желание спешит к вам на высокие африканские плато… Примите его и бережно укройте в своем сердце… Ах, Дик, любите меня, я живу только для вас. Теперь, когда нас окружает столько страданий и мерзавцев, поймете ли вы наконец, как ценна жизнь?

В начале войны Джудит отправилась в Европу. Со знанием дела она устроила в Шампани госпиталь британского Красного Креста, а чуть позже присоединилась к штаб-квартире в Булони, где работала Гертруда. Когда мисс Белл впервые встретила Джудит, то вздрогнула: эта миниатюрная, дружелюбная, находчивая и энергичная женщина была последней, кого она хотела бы видеть – слишком много сил уходило на то, чтобы забыть о том, что у Дика есть жена.

Гертруда избегала встреч с Джудит, а когда они все же виделись, то делала вид, что ничего не знает про Дика. Хмурым утром января 1915 года Джудит сказала, что Дик покидает Африку и перед тем, как вернуться в Англию, заедет к ней повидаться. Уязвленная, Гертруда тут же помчалась на почту и отправила Дику телеграмму с предложением увидеться в Лондоне. «Хорошая идея», – ответил он, ведь Джудит не собиралась уезжать из Франции. На следующий день полковник передумал: он будет очень занят и не хотел бы видеться с мисс Белл на бегу. Но Гертруда настояла. Наконец в Джибути, незадолго до посадки на корабль, Дик ей уступил, но предостерег:

Прошу вас подумать о последствиях наших действий, перед тем как прийти на встречу. Я говорю о том, что мы с вами обсуждаем уже не первый год. Если ваши «демоны» по-прежнему живы, то нам не стоит торопиться. Будем разумными, а нежными будем в другой раз.

Но Гертруда была настроена решительно. 15 февраля она собрала чемоданчик и отправилась в Лондон.

Когда Дик увидел мисс Белл, то побежал ей навстречу и крепко обнял, выдыхая облачка пара. От него пахло спиртным. «Вы были правы, что настояли, Гертруда, я так счастлив вас видеть», – сказал полковник и протянул мисс Белл букет пионов. Она лишь очарованно смотрела в его влажные от слез глаза и на лоб в морщинах. Потом пошутила над блестящими от инея усами Дика, он – над капелькой у нее на кончике носа и ее галошами цвета хаки: «Забавно, вот уж не думал, что вы носите подобные аксессуары». Они рассмеялись и посмотрели друг на друга. Глаза обоих светились теплотой и радостью от зимней встречи после долгой разлуки. «До чего же чудесно», – прошептала счастливая Гертруда.

Полковник и мисс Белл обсуждали войну, Эфиопию, переход через пустыню, фронт в Месопотамии, восточную стратегию маршала Китченера, военное положение, свалившиеся на британцев налоги, и никак не могли наговориться. По дороге через Гайд-парк в сторону Мейфэра Гертруда крепко держала Дика под руку и сжимала его ладонь. Снег скрипел под их ногами. Они обменялись нежными взглядами, как будто хотели убедиться, что эта встреча не сон. Гертруда была голодна: от волнения она ничего не ела со вчерашнего дня. За рядом озябших вязов как раз стоял уличный торговец. Дик купил у него заливного угря, пакетик жареного хека и пирожные «крембо», которые мисс Белл полюбила во Франции. Затем наши герои со смехом принялись за импровизированный ужин.

Когда Дик и Гертруда дошли до Аппер-Брук-стрит, уже наступил вечер и поднялся туман. Лондон был неузнаваем: фонари стояли в трауре затемнения, а повсюду были расклеены объявления о призыве в армию. Машины скорой помощи ехали в сторону вокзала Виктория – туда прибывали поезда с ранеными. Юный продавец газет ходил по улицам и выкрикивал: «Фрицы начинают подводную войну повсюду в британских территориальных водах! Они травят русских ядовитыми газами, чтобы захватить Варшаву!» Гертруда собралась его подозвать, но Дик возразил: «Давайте хотя бы несколько часов обойдемся без ужасов этого мира».

Казалось, полковник знал, куда идет. Миновав площадь Гросвенор, они с Гертрудой свернули на узкую улочку и в темноте прошли мимо продуктового магазинчика с полупустыми полками. Больше двадцати лет назад молодой Даути закупался здесь выпивкой, а потом отправлялся со своими любовницами прямиком в отель Duke, что располагался в нескольких кварталах. Теперь он привел в этот красивый георгианский особняк мисс Белл. «Четырнадцатый номер», – сказал Дик молоденькой девушке у стойки. Гертруда как во сне поднялась за ним по лестнице и вошла в номер. Дик запер дверь на ключ.

Жаркую комнату с обитыми пурпурным дамастом стенами почти целиком занимала большая кровать с балдахином. На полке стояли початые бутылки с крепкими напитками. Дик бросил пальто и кепку на кресло, налил в стакан виски, залпом его выпил, а потом предложил Гертруде:

– Отведайте этот любовный напиток, моя дорогая, не бойтесь, и все будет прекрасно.

Гертруда сделала маленький глоток, не сводя глаз с оставленных на журнальном столике пионов.

– Букет надо поставить в вазу. Иначе цветы завянут. – Щеки мисс Белл пылали, она не осмеливалась поднять на Дика глаза.

– Да, но при условии, что вы избавитесь от ваших несносных галош, норковой шубы и шапки.

Слышно было, как Гертруда в уборной справляет малую нужду. Дик снял пиджак и, глядя в потолок, шепотом прочел молитву. Потом, как и просила Гертруда, он выключил лампу и зажег свечу. Завоевательница пустыни вернулась, подошла к окну и закурила сигарету. Она вся трепетала.

– Взгляните, какие большие хлопья снега…

Дик подошел к Гертруде, взял у нее изо рта сигарету и потушил в пепельнице, что стояла рядом. Его руки заскользили по узловатому, как ствол оливкового дерева, телу Гертруды, он шептал, что она «сама жизнь, жаркий огонь». Дик приподнял ее тяжелые волосы и начал целовать шею и надушенные мочки ушей. Она напряженно застыла, но не стала мешать его рукам, которые исследовали ее бедра и ягодицы, медленно поднялись по ребрам и задержались на миниатюрных грудях. Гертруда покачнулась и повернулась к Дику лицом. Его голубые глаза сияли в лунном свете. «Боже, как он красив», – подумала Гертруда, тая в объятиях полковника, прижав голову к его груди. Она слушала, как их с Диком сердца стучат в унисон.

– Посмотрите на меня, дорогая, и расслабьтесь, умоляю вас, – прошептал он и наклонился к ее губам. Они припали друг к другу. Неловкий поначалу поцелуй все больше наполнялся страстью. Гертруда животом чувствовала, как твердеет член Дика, его пальцы лихорадочно пробирались ей под юбку в поисках прорези на панталонах. Вдруг Гертруда вздрогнула, сжала бедра и в панике отпрянула.

– Пустите меня, пустите меня, не хочу быть вашей любовницей, я не шлюха, – закричала она и принялась стучать кулаками по груди Дика.

Мисс Белл упала на колени возле изразцовой печи и разрыдалась.

«Дик, любовь моя, простите меня. Я должна с вами честно объясниться. Вчера вечером я не нашла нужных слов, и это не давало мне покоя с момента нашего расставания. Я постараюсь их найти сейчас, чего бы мне это ни стоило. Вы считаете меня смелой, но я в ужасе. Я боюсь не последствий, поймите меня правильно. Я боюсь того, чего не знаю и чего не контролирую. Животный инстинкт меня не ведет. Вам меня не понять – мужчинам такие вещи даются легко, и все же мой долг перед самой собой написать вам об этом. Страх – огромная тень, что следует за мной по пятам, я не осмелилась попросить вас прогнать ее. Я не смогла. Но жизнь под гнетом ужасна. Сейчас я уверена, что вы сможете меня освободить: разбить заклинание и избавить меня от этого монстра.

Я больше не сплю, уже минул час, а я не могу заснуть, Дик. Мои ночи – пытка – без вас, без спасательного круга ваших объятий. Вы назвали меня жизнью и огнем, это правда, любовь моя: я горю и сгораю сама. Больше не хочу встречаться с вами украдкой – я просто не выдержу и возненавижу себя. Вы должны рискнуть, Дик. Заявите на меня права, возьмите меня и владейте мною перед всем миром, тогда я освобожусь! Не будьте разумным, и я стану вашей. Я подарю вам смех и слезы, беседы и нужную вам тишину, а еще блаженство, Дик, блаженство – ночь за ночью. Могу ли я вселить в вас нужную смелость, мой солдат? Отныне все или ничего. Вы сможете это сделать? Вы осмелитесь? Когда война закончится, а наш долг перед отчизной будет выполнен, вы рискнете ради меня? Ради нас?

Не беспокойтесь, все нас простят. Те, кто меня любит, поддержат меня, если мы будем честны. Это единственно возможный путь. Я их знаю, честь и верность для них не пустые слова. Дик, заклинаю вас, храните веру в любовь, и, может быть, мы поженимся. Вместе мы сможем изменить судьбу.

В заключение прошу вас внимательно отнестись к этому письму: я не напишу больше подобных слов. Теперь, когда я открылась, вы знаете, чего я жду. Дорогой, я назвала вам цену. Так что, если вы меня любите, то любите все мое существо. Я перестану бояться и буду вашей.

Дик, будьте осторожнее, берегите себя.

Через неделю Джудит постучала в кабинет Гертруды:

– Мисс Белл, вы свободны в обед?

Гертруда решила, что Дик о чем-то рассказал жене, а может быть, та сама прочитала их переписку. Когда она зашла в прокуренное театральное кафе, Джудит – похудевшая и бледная – уже сидела за столиком. Она скромно помахала мисс Белл. Гертруда подошла к ней с тяжелым сердцем. «Этот разговор должен был состояться со дня на день. Так даже лучше», – успокаивала себя Гертруда, вешая шубу на крючок. Однако Джудит протянула ей букет нарциссов, заказала два омлета и кувшин вина, а потом попросила мисс Белл ее выслушать. Джудит рассказала, что ей очень грустно – их недавняя встреча с Диком прошла не слишком гладко, муж от нее все больше отдаляется:

– Его не узнать, я не представляю, что с ним творится. Может быть, это из-за войны, от страха? Или оттого, что мы в последнее время так далеко друг от друга? Нет, дело в чем-то другом. Но в чем? Я не могу понять… Женщина? Я в это не верю. Мой муж не похож на других мужчин. Я так его люблю… Простите меня, мисс Белл, но мы знаем друг друга уже давно, и вы единственная в Булони, с кем я могу поговорить о подобных вещах. Что думаете?

После обеда Гертруда не смогла вернуться к делам. Раздавленная чувством вины, она блуждала по улицам под блеклым зимним солнцем. Ей было противно смотреть на свое отражение в витринах. А Джудит между тем пригласила ее, предательницу, на обед… По какому праву Гертруда разбивает брак? Зачем причиняет этой чудесной женщине столько зла? С омерзением мисс Белл бросила цветы в урну. «Они на меня смотрели и спрашивали, как я собралась прожить еще одну весну. Они насмехались надо мной, Дик, потому что я отвернулась от жизни». Гертруда умоляла полковника отговорить жену от встреч с ней. «Я больше не хочу двойной игры. Это для меня пытка. Но вы не покинете меня, обещаете? О дорогой, нам может быть так хорошо».

Письмо Гертруды застало Дика в Лондоне, но он лишь пробежал послание глазами. Тем утром у полковника были другие заботы: он готовил снаряжение, чтобы на следующий день отправиться на грузовом корабле в восточное Средиземноморье, где стояли корабли франко-британского экспедиционного корпуса. Несмотря на месяц интенсивных бомбардировок, им никак не удавалось преодолеть турецкий заслон, блокирующий путь к Константинополю через Дарданеллы. Османы наполнили пролив минами и натянули поперек него огромные стальные тросы. Их артиллеристы расположились на высотах и успели потопить уже несколько кораблей союзников. Пришло время высаживать на сушу войска.