Они опустились на застеленную кровать.
– Обнимите же меня, майор, прижмите к вашему сердцу.
Дик отпрянул, скользнул взглядом по губам Гертруды и заглянул в ее обезумевшие от любви глаза. Грудь мисс Белл, зажатая в застегнутом на все пуговицы платье, высоко вздымалась при каждом вдохе. Герой империи задрожал и, касаясь ее раскрасневшихся щек, начал искать слова. И нашел. Недвусмысленные. Он не имеет права. Майор не предаст Джудит после данных перед Богом клятв.
– Один поцелуй, только один поцелуй, – умоляла Гертруда. Она полюбила Дика в первый день их знакомства, это было как гром среди ясного неба, она никогда не испытывала таких сильных чувств и готова была позволить ему то, чего еще не позволяла ни одному мужчине.
– О Боже небесный, о всемогущий Господь. – Дик нервно ослабил узел галстука. На его лбу блестели большие капли пота. Гертруда всегда восхищала его, а в последние дни это чувство только усилилось. – Есть другие пути, вы совершенствуете меня духовно, мисс Белл, вы хозяйка крепости моего сердца, моя родственная душа, мое божественное благословение. – Дик был поражен чистотой Гертруды, ее целомудрием. Это сокровище, которое необходимо сохранить любой ценой. – Вы непорочны. Вы ни на кого не похожи. – Майор вскочил с постели и принялся расхаживать по комнате, как боксер по рингу. – Дорогая, вы свободны от мук человеческих искушений, ведь вы не познали плотских удовольствий. Тела испытывают голод и жажду. Они непостоянны, слабовольны и легко отдаются на волю губительных страстей. Наши тела – словно хитрые и ненасытные животные, которых надо держать в узде, – иначе они могут затянуть в пучину разврата. Такое падение не проходит бесследно, поверьте мне. Тот, кто живет по влечению плоти, станет таким же хрупким, как и его плоть. – Тут Дик запнулся и забормотал что-то бессвязное. Он шагал и жестикулировал в ритме своего монолога о наслаждении, грехе и наказании, казалось, майор обращался не только к Гертруде. – Эти грязные дела ни к чему хорошему не приводят… Везде легко найти тех, что за бесценок продает свои тела. Похоть разрушает красоту. Я не увлеку вас на этот путь, мы заслуживаем большего. Уж вы точно. – Майор Даути-Уайли подошел к сводчатому окну, поспешно его открыл и, опершись на перила, вдохнул ночной воздух. Небо было усыпано звездами, а от лип поднимался легкий сладковатый аромат. Природа за стенами дома, казалось, источала безмятежность. Постепенно Дик пришел в себя.
Раздался вздох, потом звуки рыданий. Гертруда свернулась калачиком на кровати и обхватила голову руками – как будто от чего-то защищалась. Дик подошел к ней.
– Встаньте и не печальтесь, мисс Белл, я с вами. – Он обхватил рукой ее спину, словно помогал раненому товарищу на поле боя. Гертруда, покачиваясь, встала. Майор взял ее длинные, сухие, покрытые синевато-красными пятнами экземы ладони в свои. Невинные руки одинокой женщины раньше времени состарились от жара пустыни, альпинистских веревок, сухих ветров на высоких плато… В порыве нежности Дик опустился на колени, поднес к губам шершавые пальцы мисс Белл и пообещал, что он к ее услугам. Поклялся, что Гертруда будет его дамой, а он – ее рыцарем. Гертруда нахмурила брови, вздохнула и хриплым от слез голосом ответила:
– Пусть будет так.
Свечи догорели. Майор ушел.
Дик лег на кровать не раздеваясь – ночь обещала быть бессонной. Растревоженная рана даже в лучшем случае не успокоилась бы к рассвету. Глаза майора были полны слез. Чтобы сдержать крик ярости и досады, он кусал медальон с пресвятой Девой Марией, который всегда носил на шее.
Это случилось двадцать лет назад в лондонском районе Кенсингтон одной декабрьской ночью. Молодой адвокат накинул плащ, надел цилиндр и на прощание поцеловал свою супругу. На крыльце он засомневался, стоит ли уходить из дома: два дня назад у его четырехлетнего сына начался кашель и поднялась температура, ребенок совсем ослаб. Но жена успокоила мужа, который собрался играть «Рождественскую ораторию» на благотворительном вечере Армии спасения: доктор Салливан должен был приехать с минуты на минуту (наверняка он задержался из-за снега, который валил с полудня), а компрессы помогут сбить температуру. Поэтому, хотя этот вечер был у служанки выходным, он мог уйти со спокойной душой. Адвокат запрыгнул в кэб, который должен был отвезти его в церковь, посмотрел в окошко и послал жене пару воздушных поцелуев.
Дик был единственным среди своих друзей, кто женился по любви. Бедная аристократка из Саут-Даунс, сирота по отцу, красавица Шарлотта, была остроумной, любознательной и образованной. Белокурые локоны обрамляли ее ангельское личико со вздернутым носиком, на котором темнела озорная родинка. В ее смеющихся светлых глазах блестели оранжевые искорки. Она хорошо рисовала. Дик боготворил жену, которая в то время носила под сердцем их второго ребенка.
– Ну что, мистер, в «Вавилон»? – спросил кучер и щелкнул кнутом. Дик зарылся лицом под плед. Ему было стыдно. Однако, несмотря на нечистую совесть, от приятного возбуждения по его спине бегали мурашки. Дик солгал Шарлотте, причем далеко не в первый раз: один или с близкими друзьями он частенько позволял себе ночные приключения в борделях Вест-Энда, мастерских земных удовольствий. Он любил темные улочки, крепкую выпивку, ароматы приторных духов и немного затхлый запах рисовой пудры и скользких простыней. Дик не мог отказать себе в удовольствиях подобного рода, как и не смог сдержать данное в день помолвки обещание избавиться от своей коллекции порнографических статуэток из Индии.
С момента его приезда в «Вавилон» прошло два часа, может, чуть больше. Веселье было в самом разгаре. Дик заказал дамам шампанского и, чтобы расслабиться, наиграл на пианино несколько мазурок. Он избавился от съемного воротника, снял пиджак и вскоре уже, прислонясь спиной к стойке бара, обнимал двух кокоток и с наслаждением мял их задницы. Чуть позже они втроем поднялись в спальню с обитыми розовым атласом стенами.
В это же время в дверь его дома позвонили. «Наконец», – подумала Шарлотта, сбегая по лестнице. У сына поднялась температура. Не спросив, кто пришел, она открыла дверь. На пороге стояли трое мужчин в масках и с ножами в руках. Они бросились на Шарлотту. Она побежала в столовую, споткнулась, встала, схватила возле камина кочергу и разбила ею голову первому преследователю: один его глаз вытек к подножью увешанной гирляндами елки. Его дружки с ударами набросились на Шарлотту. Она отчаянно отбивалась, но грабители ножами ранили ее в руку и ногу, она оступилась и, падая, разбила голову об угол стола.
Шум драки и крики разбудили спавшего на втором этаже ребенка. Сжимая в руках плюшевого медвежонка, он вышел посмотреть, почему мама с папой ссорятся – раньше такого никогда не бывало. В этот момент грабители перерывали гостиную в поисках украшений, за которыми пришли по наводке служанки. При виде незнакомцев и лежащей в луже крови матери мальчик потерял сознание.
Дик в фиакре возвращался домой и понемногу приходил в себя. На свежем бодрящем воздухе он снова становился господином Даути, племянником известного исследователя, многообещающим адвокатом, хорошим отцом и любящим мужем, безупречным викторианцем. Повозка ехала вдоль заваленного блестящим снегом, как в какой-нибудь истории Диккенса, Гайд-парка. Дик блаженно задремал. А когда проснулся перед своим домом, удивленно протер глаза: во всех окнах горел свет, а ведь было уже за полночь. Соседи тоже не спали.
На пороге стояли полисмен и доктор Салливан. Врач подбежал к Дику. Его лицо было бледным. Руки дрожали.
– Крепитесь, мистер…
С криком «Шарлотта!» Дик ворвался в дом. И увидел труп жены, окруженный офицерами полиции. Красивое лицо Шарлотты, еще не успевшее остыть, распухло от ударов и было почти неузнаваемым. В слезах Дик упал на колени и осыпал его поцелуями. Он снял с бездыханной груди медальон с пресвятой Девой Марией, чтобы носить его до конца своих дней. Перед Диком разверзлось его чистилище.
Через неделю умер их с Шарлоттой сын. Преступники были пойманы, преданы суду и повешены. Дику было все равно, его жизнь закончилась в 24 года. Он знал, что никогда себя не простит за то, что пожертвовал семьей ради удовольствий. Дик лишился сна, облысел и похудел на 15 кило за месяц. Он презирал себя, а в голове у него крутились слова из Библии: «Вы – соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленой? Она уже ни к чему не годна, как разве выбросить ее вон на попрание людям»[94]. Дик поселился в провинциальном городке, где его никто не знал, и вел уединенную жизнь, пока десяток лет спустя не сошелся с Джудит. В их первую брачную ночь он плакал навзрыд, ничего не объясняя своей второй супруге, – он поклялся никому не раскрывать свой секрет. Во искупление грехов Дик пошел на военную службу, это стало для него покаянием и приблизило его к Богу. Он научился смирению и укрощению своих страстей. Служение родине, империи и Господу врачевало израненную душу Дика и берегло от преследовавшей его тьмы. Он схватился за эту возможность, как потерпевший кораблекрушение вцепляется в обломок судна посреди бурного океана.
…Еще раз благодарю вас за эти прекрасные дни – никогда их не забуду. Я наслаждался вашими рассказами и восхищался вами в прекрасном обрамлении: в благоухающем саду и великолепных лесах, среди ваших близких, которые были со мной так добры и оживили мое сердце. Вы не представляете, Гертруда, мисс Белл, я позволил себе назвать вас по имени и вам предлагаю обращаться по имени и ко мне тоже. Кажется, так в наши дни поступают люди, которые желают друг другу добра… Знайте, что я себя чувствую как если бы мы были близкими друзьями… Благодарность, восхищение и доверие – вот три слова, которые первыми приходят мне на ум, когда я о вас думаю. Мне очень хотелось бы видеться с вами как можно больше. С нетерпением жду от вас хороших новостей.
Yours ever, D.
Гертруда сложила драгоценное письмо в папку, попросила, чтобы ее ни под каким предлогом не беспокоили и дважды повернула ключ в замке рабочего кабинета. Она задумалась: какую выбрать бумагу для ответа – с цветочным бордюром или посдержаннее, с морскими волнами? В конце концов она взяла небольшой надушенный листок. Написала, что была в эти дни счастлива быть рядом с Диком, и предложила ему встретиться в Лондоне или в другом месте на его выбор, «не боясь вызвать осуждения моралистов».
Дик не замедлил ответить. На этот раз его тон был куда серьезнее. Он писал, что не может увидеться с Гертрудой: вернулась Джудит, и они вместе отбывают на Балканы. Майор будет британским представителем международной комиссии, работающей над утверждением границ Албании с Сербией, Грецией и Черногорией. Тут же – безо всякого перехода – он рассказал о кошмаре, который преследовал его с тех пор, как они с Гертрудой расстались. Ему снилась зловещая женщина, без лица, в тиаре со змеей. Она нападала на него, произнося проклятия на неизвестном языке. «Я чувствую себя старым и немощным. Меня мучает боль в раненой руке. Я постоянно мерзну». Он размышлял об одиночестве – частой теме их бесед во время прогулок: «От него страдают слабые люди, но не вы, Гертруда. Одиночество – богиня, а вы – одна из ее жриц. Я наблюдал за вами поутру в саду. Мы с вами похожи. Поэтому мы должны встречаться и вести себя как раньше, как будто ничего и не было».
Это мрачное письмо озадачило Гертруду. Она тут же написала Дику ответ. Когда он уезжает? Что с ними будет? По какому адресу писать ему в Тирану? Ей хотелось позвонить Дику хоть на несколько секунд – услышать его голос до отъезда. На конверте были адрес и телефон одного офицерского клуба неподалеку от Гайд-парка. Гертруда набрала его номер, но, когда услышала, что к телефону подошла дежурная, повесила трубку – не хотела, чтобы ее узнали и Дик оказался в неловком положении.
Дни становились короче. «Наверное, это конец», – боялась Гертруда: Дик не давал о себе знать уже три недели. Встревоженная и испуганная, она считала дни: 24, 28, 32… Она думала только о Дике. Почему он сейчас ее покинул? Он «целую вечность не спал так крепко и не ел с таким аппетитом», и Гертруда разбудила в нем жизнь, «словно подбросила дров в костер». Все это он сам говорил ей на перроне перед отъездом. К тому же у них так много общего: любовь к литературе, Востоку, истории. Ну так почему? Это несправедливо. Это предательство. Он уехал, не оставив адреса, а последние три письма, которые Гертруда отправила в Лондон, к ней вернулись. Хью и Флоренс поняли, в чем дело, и встревожились. Гертруда не находила себе места и ждала почтальона. Она не могла работать, потеряла аппетит, со всеми ссорилась. Наконец написала Дику отчаянное письмо и отправила в британскую миссию в Тиране – словно бросила в открытое море бутылку с посланием:
Дорогой Дик, сама того не желая, я распрощалась с миром, что был моим. Во мне словно что-то сломалось и все остановилось… Вы не представляете: моя прежняя жизнь как будто обратилась в пыль. Я больше ничего не напишу, не буду путешествовать, я забросила свой сад; после вашего отъезда он цвел впустую.
Их письма разминулись. Вскоре Гертруда получила письмо от Дика: майор Даути-Уайли рассыпался в извинениях. Переезд в Албанию был непростым, но, хотя его с самого приезда завалили работой, он не переставал думать о Гертруде.
Расстояния ничего не значат, ведь в мыслях мы рядом. До свидания, моя дорогая, целую ваши руки.
Читая эти строки, Гертруда вспыхнула:
…Дик, я вас полюбила и живу только для вас… Не будет мне покоя нигде, кроме как в ваших руках. Вы выковали кубок для нашей любви и наполнили его до краев. Я вас люблю.
«Вы – огонь, вы – жизнь», – отвечал ей Дик. Гертруда обещала отогреть его, быть сердцем, что бьется в его груди. Дик признался, что не находит слов для ответа, но Гертруда должна знать, что он «любит, ценит и почитает» ее мягкость, силу и суждения.
И словно совсем другой мужчина написал мисс Белл неделю спустя. Майор объявил, что сожжет все ее письма. Он боялся, что если с ним что-то случится, то Джудит обнаружит их с Гертрудой переписку, и это причинит ей страдания: «В наших письмах слишком много страстных слов. Я поступаю правильно: Джудит не заслуживает подобной боли». Дик очень просил Гертруду написать и его жене, которая часто интересуется делами мисс Белл, «иначе она что-то заподозрит». Он переживал новую полосу депрессии: «Я не верю, что счастье возможно, уж точно не в этой жизни». Поэтому он умолял Гертруду перенести их любовь «в параллельный мир». Продолжали это тяжелое письмо следующие строки: «Вы, Гертруда, будете прогуливаться в моем саду, словно тень. И я постараюсь быть тем, чем должен быть ваш любовник: тенью…»
Гертруда попросила у Дика объяснений. Начало его ответа сбило ее с толку: «Дорогая, в этом письме я передаю вам мою любовь и поцелуй, как будто я дитя или вы дитя». Дальше были рассуждения о куртуазной любви, две страницы неразборчивым убористым почерком, посвященных Кретьену де Труа, арабским поэтам и окситанским трубадурам. Финал письма ошарашил Гертруду: «У нас будет то, что нам дано обрести, и этого будет много, поверьте мне. Мы станем встречаться в наших мыслях и мечтах. Я люблю вас, Гертруда… но никогда не буду вами обладать».
Она приняла этот вердикт: «Я делю с вами вымышленную жизнь, ведь реальная – невозможна. Поэтому я, не раздумывая, сделаю все, о чем вы попросите».
Но на следующий день Гертруда передумала: «Моя к вам любовь – секрет, который я не могу хранить… Солнце не прячется, когда встает». Гертруда не была согласна на платоническую любовь:
Мой дорогой, когда вы говорите, что вы меня любите и желаете, мое сердце поет, и я плачу от страсти к вам… Я не отличаюсь от других женщин и уж точно не лучше и не разумнее их. Мне хочется, чтобы вы видели во мне женщину – так же как я в вас вижу мужчину.
Майор ей ответил:
Плотская любовь? Это мираж, моя мечтательница, который ранит и печалит сердце.
И продолжил:
Прошлым вечером в порту Дурреса ко мне подошла красивая молоденькая девушка, вся в грязи. Думаю, вы сама понимаете зачем, и нет смысла что-то объяснять. Будь я моложе, я бы уступил ее предложению. Некоторые даже самые обычные и естественные желания тела, пока их не удовлетворишь, могут казаться первостепенными и воспламенять разум, но я больше ничего не хочу об этом знать. Итак, я дал этой бедной девочке денег и отправил ее домой. Как писал Овидий, «жалок дряхлый боец, жалок влюбленный старик»[95].
Прочитав эти строки, мисс Белл пришла в ярость. Словно полноводная река, вышли из берегов гнев и ревность, которые она сдерживала на протяжении многих месяцев. Гертруда представила Дика с другими женщинами, с Джудит – его женой, на чье существование она закрывала глаза, Джудит, рядом с которой Дик засыпал по ночам и которой доставались его поцелуи, ласки и время, между тем как Гертруда прозябала в глуши, несчастная, охваченная неутоленной жаждой любви. Она не готова была ограничиваться духовной близостью, которую ей предлагал Дик, и не собиралась быть для него ни кем-то вроде Елизаветы, королевы-девственницы, которая привязала мусульманские государства к Англии, ни диккенсовским «ангелом без ног». Гертруда мечтала о ребенке от него. Она представляла Дика с маленькой девочкой на руках. Мимолетное райское видение… а ведь мисс Белл уже было сорок пять лет… Ах, если бы только она его встретила на несколько лет раньше. Если бы только он раскрыл глаза, вместо того чтобы все дальше уходить в свой лабиринт печали.
А ведь Гертруда была не статуей, не богиней, а живой женщиной. Ей не терпелось вырваться из плена укутанной саваном белого тумана родины. Поэтому она решила не проводить рождественские праздники с семьей, а вернуться в пустыню и укрыться там на несколько месяцев. «Ты можешь изменить свое будущее. А прошлое – оставь в покое», – гласит арабская пословица. Гертруда собиралась испытать себя на прочность – выдвинуться по следам дяди Дика и тоже издать большой труд. «До свидания, Дик», – написала она майору. Его только что назначили генеральным консулом Великобритании в Эфиопии.