В Каире задача мисс Белл казалась ей довольно понятной: в ожидании приезда Фейсала надо было склонить суннитов к поддержке его кандидатуры. Как всегда, Гертруда была в себе уверена.
– С ними можно договориться: сунниты разумны и полагаются на здравый смысл, – заверила мисс Белл коллег на конференции. Однако в ее отсутствие Талиб, пронырливый министр иностранных дел, постарался сблизиться с аль-Гайлани.
– Эти двое догадываются, что британцы собрались поставить Фейсала во главе нового государства, они обязательно выступят против этого решения, – предупредили Гертруду сотрудники, пришедшие к ней в кабинет наутро после ее возвращения. – Талиб и аль-Гайлани не хотят видеть на троне иностранца. Талиб из кожи вон лезет, чтобы усилить свое влияние: завоевывает союзников, раздавая им в пользование земли, запугивает оппонентов, заверяя, что британцы на его стороне, и козыряет высоким статусом своего рода на юге. Талиб – беспринципный манипулятор, готовый на все, лишь бы добиться своих целей.
Зная о популярности накиба аль-Гайлани, он обхаживал старика в надежде, что тот придет к власти и сделает его своим наследником. Гертруда посоветовалась с Филби, своим советником в Министерстве иностранных дел, от которого скрывали принятые в Каире решения. Тот сказал: «Талиб – опытный, скрытный и очень властный. Он угрожает уйти в отставку, если правительство не будет следовать его курсу. Талиб всегда отлично ладил с нашими коммерсантами в Басре; в общем-то, он не против британцев, просто твердо убежден, что Ираком должны управлять иракцы».
Через несколько дней у мисс Белл появился повод для тревоги. Один из ее осведомителей вместе с консулами Франции и Персии был на ужине у Талиба. В конце трапезы политик взял слово и, не называя имени Гертруды, намекнул, что некоторые высокопоставленные лица в окружении Кокса начали пропаганду в пользу Фейсала. «Затем, – прочитала она в отчете, – Талиб воскликнул, что иракцы никогда не примут хашимитского короля и, если обещанные выборы окажутся сфальсифицированы, все закончится очень плохо: его отец, накиб Басры, призовет к джихаду. Он запросит помощи у турок, французов, египтян и индийских мусульман. Талиб заявил, что у него в распоряжении тридцать тысяч ружей». Французский консул за столом промолчал, но перед отъездом подошел к Талибу и с глазу на глаз о чем-то с ним переговорил.
Мисс Белл сразу же доложила Коксу об исходящей от Талиба угрозе: стабилизация обстановки на этих землях стоила британцам немалых усилий, так что легкомыслие в подобных вопросах было просто недопустимо. Противоречивый союз министра внутренних дел и председателя Государственного совета не сулил ничего хорошего. Талиб манипулировал аль-Гайлани. Многое указывало, что в Басре он не гнушался ни шантажа, ни вымогательств, ни убийств. Мисс Белл опасалась, что Талиб планирует покушение на жизнь Фейсала и начало нового мятежа. То есть в ближайшем будущем он мог занять место принца и развалить великий британский план. «Учитывая вышеизложенное, я рекомендую как можно скорее переходить к действиям», – заключила мисс Белл свой отчет.
Сэр Перси с ней согласился. Для начала ничего не подозревающая леди Кокс пригласила Талиба на чаепитие с несколькими представителями местной знати. Он приехал в 16 часов 30 минут. Во время встречи мисс Белл была переводчицей, а в 17 часов проводила Талиба к его автомобилю. Согласно расписанию министра, которое Гертруде предоставил Филби, водитель-индиец должен был отвезти Талиба на запад города, в район Карх, где у того было запланировано собрание. Путь туда лежал по единственному стальному мосту через Тигр, который недавно возвели британцы. Гертруда посмотрела вслед машине и сверилась с часами: засада, в которой она рассчитала каждую деталь, должна была случиться через несколько минут.
Когда автомобиль Талиба в облаке пыли удалился, за ним вслед отправилась машина сотрудников британской разведки. Движение на мосту оказалось парализовано: дорогу перегородил сломавшийся грузовик. Его водитель и пассажир подошли к бушевавшему Талибу, попросили о помощи и… министр не успел даже глазом моргнуть, как два громилы в рубашках с коротким рукавом набросились на него, схватили и бросили в машину англичан, где Талиба ждали три агента. Министру засучили рукав, сделали ему укол, заткнули рот, а на голову набросили мешок. Через два дня Талиба депортировали на Цейлон. Гертруда была наконец спокойна: самый хитрый и опасный в Месопотамии человек попался в ее простую ловушку, а значит, порядку ничего не угрожало и можно было смело продвигаться вперед.
Узнав о высылке Талиба, Сент-Джон Филби подал в отставку. Но Кокс не захотел отпускать этого блестящего сотрудника Министерства внутренних дел: от него зависела работа органов безопасности и стабильность обстановки в Месопотамии. Перед тем как вернуться в свой кабинет, Филби постучал к мисс Белл. Гертруда была в курсе незнатного происхождения Филби и того, что он в свое время придерживался социалистических взглядов. Это не мешало ей ценить в нем знатока племенных культур, диалектов хинди и персидского языка, а также превосходного игрока в крикет и поло (этим он прославился еще в молодости, когда служил в Лахоре). Гертруде были симпатичны его жена и маленький сын Ким. Мистер Филби хорошо знал арабов и был замечательным рассказчиком. Гертруда никогда не могла понять, сколько правды в его историях, да это было и не важно: мисс Белл обожала красочные рассказы о его приключениях в Калькутте и Бомбее, когда он перед войной вместе с немецкими агентами шпионил за сикхскими боевиками. Филби тоже ценил Гертруду. Она не просто научила его искусству находить нужную информацию: мисс Белл ненавидела Уилсона еще больше, чем он. Однако с тех пор, как Гертруда вернулась из Каира, Филби был с ней осторожен: он подозревал, что мисс Белл любой ценой желает усадить на иракский престол Фейсала и, чтобы освободить ему путь к престолу, организовала за спиной Филби похищение Талиба. Как бы ни был отвратителен Уилсон, он не был идиотом: мисс Белл, бесспорно, бессовестный манипулятор. Между тем Филби не видел Ирак монархией, особенно во главе с кем-то из Хашимитов. Он возражал против кандидатуры Фейсала: «Арабы, как и англичане, не хотят, чтобы ими правил иностранец». Если уж для управления Ираком был нужен кто-то со стороны, то Филби считал, что Ибн-Сауд, «харизматичный лидер с железной хваткой», справится с руководством страной куда лучше Хашимитского принца. Когда он поднял эту тему в разговоре с мисс Белл, она удивленно посмотрела ему в глаза и повторила слова Кокса о том, что никто не собирается навязывать Фейсала в качестве короля Ирака. Но Филби не отступался:
– Вы допускаете огромную ошибку. Ваше видение мира оторвано от реальности, – сказал он, оглаживая свою рыжую бороду с тем напыщенным видом, какой он на себя напустил с тех пор, как присутствовал на похоронах королевы Виктории в Вестминстерском аббатстве. Филби высказался против проекта прохашимитской газеты, которую хотела издавать Гертруда. В последующие дни он делал вид, что в упор не видит мисс Белл. Не замечал он ее и на балу, который леди Кокс устроила в середине мая в садах спортивного клуба. Только в самом конце вечера он подошел к ней неровной походкой и ворчливо заявил:
– Каирские решения больше не секрет, мисс Белл. Вы с Коксом держали меня за дурака. Да что там – вы всех держите за дураков.
Тем не менее Кокс хотел показать, что рассчитывает на Филби в будущем и, к большому недовольству Гертруды, 21 июня отправил того встречать Фейсала в аэропорту Басры. Филби и Фейсал проследовали часть пути по Евфрату, а потом на поезде отправились в Багдад. Через восемь дней величественный кортеж прибыл на место назначения. На вычищенном до блеска и украшенном цветами вокзале не было ни одного нищего, ни единой бродячей собаки, зато повсюду виднелись флаги арабского восстания и плакаты с прославляющими принца надписями. Этим жарким вечером толпа окружила здание вокзала, наполнила его изнутри и высыпала на перрон: багдадцы хотели посмотреть на будущего короля – в том, что приехал именно он, никто уже не сомневался. Наконец из поезда вышел Фейсал, облаченный в расшитые золотом белые одежды. Он выглядел усталым. Кокс и генерал Холдейн церемонно приветствовали принца. Фейсал, в сопровождении своего личного советника – гиганта Кинахана Корнуоллиса и одетого в форму арабского военного Филби, обошел охрану и почетных гостей-британцев. Он узнал мисс Белл и пожал ей руку. Гертруда заметила, что эмир был изможден. Казалось, ему зябко, несмотря на жару. У Корнуоллиса был расстроенный, почти подавленный вид.
Поездка не оправдала ожиданий. Жители жаркой Басры оказали принцу прохладный прием и пришли на встречу с ним только из досужего любопытства. Шииты в нижнем и среднем течении Евфрата встретили Фейсала враждебно. Их представители, увидев потомка самого Пророка, с трудом удостоили его пары слов.
– Вам стоит знать, что Филби с самого начала создал на пути Фейсала все возможные препятствия, – доложил Корнуоллис мисс Белл на следующее утро. – Вопреки указанию сэра Перси он запретил политическим агентам задействовать население по пути следования кортежа принца. В дороге Филби не стеснялся выражать Фейсалу свою граничащую с отвращением неприязнь. Потягивая виски с содовой, он заявлял:
– Иракцам нужна не монархия, а республика. Считаю, что невозможно найти для них лидера достойнее, чем Ибн-Сауд. Вы любимчик только мисс Белл, а верховному комиссару Коксу, как и всему британскому правительству, нужно одно: чтобы проект Ирака работал, и не важно, с вами или без вас.
Однажды утром, когда сильная песчаная буря накрыла палубу корабля охристой пеленой, Филби сказал Фейсалу, что багдадский накиб – очень влиятельный человек, с которым принцу еще предстоит познакомиться, – не хочет его видеть в качестве монарха: ненавидит шерифов из Мекки наравне с шиитами. И так постоянно… Бедный Фейсал все больше унывал, а Филби продолжал свои диатрибы:
– Я старался оспаривать его слова, мисс Белл, но я плохо знаю страну. – Корнуоллис промокнул лоб. – Вы должны успокоить Фейсала. Тем более уверен, вы и сами видели – накиба аль-ашрафа вчера не было на вокзале.
Отсутствие старика – «по причине недомогания», объяснил тем утром кто-то из его приближенных, – огорчило Гертруду. Как и манера Фейсала говорить: хиджазский акцент принца был слишком заметен, а его речь изобиловала египетскими и сирийскими словечками и турецкими оборотами. «Надо будет поработать над арабским Фейсала», – решила мисс Белл. Учитывая рассказ Корнуоллиса, это было не единственной проблемой: пора было готовить население к избранию монарха – как было решено в Каире, организовать среди местных движение в поддержку эмира и дать принцу несколько советов о том, как «приручить» его будущее королевство. Гертруда прекрасно понимала, какая задача перед ней стоит и как мало у нее времени на решение: церемония коронации, которую держали в секрете, планировалась на конец августа. В Лондоне Черчилль был мрачен – его не назначили канцлером казначейства, – терял всякое терпение и засыпал верховного комиссара телеграммами: почему арабский махараджа еще не взошел на трон? Для начала было необходимо избавиться от Филби.
– Нам не нужен саботажник. Я страшно на него зла, уж если он захотел уйти в отставку – пусть уходит, – сказала мисс Белл сэру Перси. Кокс не без сожаления отстранил Филби – его помощник тоже увлекался птицами. Когда Филби в последний раз встретил Гертруду в офицерской столовой, он бросил ей:
– Браво, мисс Белл, вы выиграли эту партию.
Гертруда ответила, что выиграла не она, а правительство Его Величества – победа всегда будет за ним.
Но без одобрения накиба двери Багдада были закрыты для Фейсала. После «злополучного» исчезновения Талиба Кокс убедил религиозного лидера не пытаться завладеть короной. Но старик по-прежнему был настроен против прихода к власти Хашимитского принца, «слишком мягкого», чтобы править Ираком.
– Вашему Величеству стоит сделать первый шаг ему навстречу, – посоветовала Гертруда Фейсалу.
Поначалу он отказался, но быстро передумал, ведь арабская пословица гласит: «Хочешь, чтобы корова дала молоко, будь с ней ласков». На следующий же день Фейсал явился к старику в сопровождении Гертруды и своей свиты, подарил ему старинный свадебный сундук, окованный узорчатыми медными пластинами, и пожелал аль-Гайлани отличного самочувствия и «железного здоровья».
– Пройди тысячу шагов, чтобы навестить больного, две тысячи, чтобы помирить двоих, и три тысячи, чтобы почтить Всевышнего, – сказал принц и поклонился.
Накиб был тронут, однако продолжил настороженно относиться к Фейсалу. Все ближайшие дни напролет мисс Белл доказывала аль-Гайлани, что претендент на трон – мудрый и набожный человек с возвышенными идеалами, что Фейсал – опытный военачальник и на самом деле куда сильнее, чем можно подумать, глядя на его хрупкое телосложение. Гертруда добилась своего 7 июля: аль-Гайлани решил устроить ужин в честь Фейсала. Он собрал во дворе своего дома сотню гостей, влиятельных людей Багдада, и представил принца им всем – начиная с самых знатных, сидящих на крыше, впервые освещенной электрическим светом. При встрече накиб и Фейсал обнялись, а затем, взявшись за руки, вышли к гостям и закрепили свой союз, разделив хлеб и соль. «Накиб вел себя с Фейсалом как с королем. Мы сейчас пишем историю», – по возвращении с ужина написала Гертруда отцу.
Обеды, банкеты и приемы следовали один за другим. Огромные столы, за которыми вспотевшие гости произносили долгие речи, читали молитвы, а потом поглощали целые блюда баклажанов, горы мяса и фаршированной финиками и виноградом птицы. Мисс Белл решила, что это лучший способ подружить Фейсала и его будущих подданных. Она восседала по правую руку принца: хозяйка церемонии, единственная женщина среди сотен бородачей в тюрбанах и британо-индийских офицеров. Эмир мало ел, много курил и не позволял себе ни зевать, ни разминать ноги во время нескончаемых скучных разговоров. Несмотря на изнурительную жару и бесконечный поток просьб от гостей, которых ему представляла Гертруда, Фейсал держался безупречно. Он втягивался в игру. Оказалось, что этот молчун – талантливый оратор и великолепный дипломат. Восемнадцатого июля с балкона большого дома главного раввина ниспадали шерифские флаги, а во дворе был расставлен большой навес. Женщины и дети высыпали на балконы в надежде рассмотреть принца. Обещание британцев, что страной будет править араб-мусульманин, встревожило евреев – они боялись снова оказаться гражданами второго сорта, как это было при османах. Некоторые из них даже подали прошение о британском гражданстве. Фейсал, отвечая на шумные приветствия, поспешил успокоить багдадских евреев. После того как он получил из рук раввина экземпляр Вавилонского Талмуда и список десяти заповедей, записанных золотыми чернилами, принц поцеловал Тору, а потом произнес речь:
– Есть страна, которая называется Ираком, а ее обитатели – иракцами… Мы все произошли от Хама, сына Ноя и отца семитов, мы все принадлежим к одному достойному народу. В Ираке нет никакой разницы между иудеем, мусульманином или христианином.
Десять дней спустя Фейсал снова ярко о себе заявил, на этот раз под черным шатром в Эль-Фаллудже на берегу Евфрата. Всадники, мчась во весь опор, сопровождали «форд» принца до самого шатра. Сотни местных обитателей с нетерпением ждали прибытия наследника Пророка: на этот раз он должен был проводить их ежегодное собрание. Фейсал выслушал их прошения и жалобы, а потом по приглашению предводителя племени, союзника британцев, опасавшегося перехода власти к Хашимитам, поднялся на помост и произнес речь. С первых же слов Гертруда увидела, что Фейсал в своей стихии. Он узнал пропитавшие здешний воздух запахи козьей шерсти, ферментированного масла смэн[90], потухшего угля и коптилен, на которых готовили мясо эти молчаливые воины. Они с принцем говорили на одном языке – языке пустыни, – на котором Фейсал приветствовал своих бойцов во время антитурецкого восстания и на котором он окрикивал Лоуренса. Только сейчас Гертруда вспомнила, что раннее детство Фейсала прошло среди бедуинов. Он инстинктивно понимал этих сухопарых смуглых людей, вскормленных под раскаленным небом верблюжьим молоком; он один из них, их прирожденный вождь.
– Братья мои! Я не чужой вам. Выслушайте меня и внемлите моим словам. Мне вас не хватало, о братья мои бедуины… – Принц спросил собравшихся, в мире ли они между собой.
– Да, да, мы в мире. Видит Всевышний, это правда.
– Отныне, – воскликнул Фейсал, – каждый мужчина, поднявший руку на воина из другого племени, будет отвечать за это передо мной. О арабы, как правитель я буду вашим судьей и сделаю все, чтобы защитить ваши права…
В конце речи в толпе раздались хвалебные возгласы. Шейх обнял Фейсала и поклялся ему в верности. Гертруда была очень впечатлена. Она встретилась взглядом со своим протеже и в знак объединения арабов и британцев соединила ладони и подняла руки.
Фейсал со своим окружением устроился в Багдаде на берегу Тигра – во дворце, который когда-то принадлежал последнему правителю-мамлюку, а потом служил османам казармой. Была начата реставрация здания. Каждый день элегантно одетая Гертруда приходила к принцу и, минуя череду просторных сводчатых подземных залов, оставляла за собой сладковатый фиалковый аромат. Они с Фейсалом обсуждали дела, пили лимонад со льдом и беспрестанно курили. Отвечая на вопросы принца, мисс Белл разворачивала карты местности, многие из которых она составила сама. Гертруда знакомила Фейсала с запутанной географией племен и верований этих мест, низменностями и болотами на юге, с горами на севере, густонаселенными плодородными районами на берегах рек, необозримыми пространствами, где пасутся стада, и потаенными нефтяными месторождениями Курдистана.
Иногда – ранним утром или после заката – Гертруда и Фейсал ускользали из охраняемого дворца и пробирались в суматошный центр города. Эти прогулки помогали знакомить Фейсала с неспокойной историей Багдада. Мисс Белл и принц бывали на проспекте Христиан[91] – там соседствовали монастыри, церкви и дома аристократов; прогуливались вдоль медресе Мустансирии – древнейшего в мире университета – его здание XIII века выдержало все удары по городу и стало последним напоминанием об эпохе Аббасидов; или прохаживались под колоннадами улицы генерала Мода – торговой артерии, людной днем и ночью, где строился большой универмаг «Оросди-бак» – такие уже были в Каире, Бейруте и Тунисе. Планировалось, что «Оросди-Бак» будет первым в стране магазином с лифтом. «Это здание могло бы стать символом вашего правления», – сказала Гертруда одним июльским утром после осмотра стройки. Она вспомнила о халифате Аббасидов, о молниеносном взлете этой империи с центром в Багдаде, а потом – о не менее стремительном падении, о том, как захватчики разрушили оросительные каналы, и пообещала ему восстановить их величие, когда они дошли до ворот султана. В 1401 году император Тамерлан, взяв Багдад, приказал, чтобы каждый из его солдат принес по две головы, отрубленные у жителей города, 90 тысяч голов насадили на колья и расставили вокруг города. А за полтора века до этого орды монголов Хулагу, внука Чингисхана, сожгли Багдад дотла. Принц сложил руки за спиной и внимательно слушал рассказы мисс Белл, потом направился к мерцающей на солнце реке. Он представил ее бордовой – какой она была после того, как Тамерлан велел вылить в воду все вино, а потом цвета чернил, когда воины Хулагу сбросили в Тигр захваченные аббасидские книги. Фейсал и без мисс Белл знал, что Багдад – неспокойный город и что его правители редко угасали в своей кровати. Александр Македонский погиб в Вавилоне в 32 году. Багдад – место интриг, мятежей и цареубийств.
Еще до рассвета они вышли на песчаную дорогу, ведущую в Ктесифон. Гертруду и Фейсала сопровождали Корнуоллис и фотограф-армянин. Мисс Белл настояла на его присутствии – хотела, чтобы и эта поездка, и образ эмира в форме с военными наградами увековечились на фотографиях. Компания остановилась в тени скалы. Соломенной шляпой Гертруда указала в сторону белой точки на фоне оловянного неба: большая кирпичная арка дворца ясным утром 2 августа 1921 года была видна за многие мили вокруг.
Одетая в легкое шелковое платье, мисс Белл вела своих спутников по руинам. Во все стороны от них разбегались ящерки. Гертруда рассказывала, как возводили величественную дугу арки и каким роскошным был Ктесифон во времена Хосрова Справедливого, при котором построили этот дворец, от которого сейчас почти ничего не осталось: после того как арабы из Мекки – «предки Вашего Высочества» – отбили Месопотамию у персов, они пришли сюда за кирпичами, чтобы построить Багдад. Вокруг Гертруды раскинулась залитая солнечным светом пустыня, порывы горячего ветра щекотали ее лодыжки, а рядом стоял потомок Пророка, которого она уже через три недели сделает королем: Гертруда наяву проживала сказку из «Тысячи и одной ночи». «Я рассказывала Фейсалу все эти истории в Ктесифоне, представляете? Не знаю, кто из нас получал большее удовольствие… Принц пообещал мне полк в своей будущей армии. На обратной дороге он меня уверял, что я принадлежу Ираку и что я бедуинка. О, папа, разве это не восхитительно? Иногда кажется, что я вижу чудесный сон».
Гертруда спала всего три часа, но не чувствовала усталости. Воодушевленная и возбужденная, она спешила во дворец: через два часа начиналась церемония. Надо было, чтобы все прошло безупречно и никто не остался равнодушным.
За последние две недели Гертруда свернула горы – выполнила все задания Черчилля и Кокса: составила список гостей из тысячи пятисот персон, разместила их в порядке важности, не задев при этом ничьих чувств, проконтролировала соблюдение протоколов, подбор оркестра, сооружение эстрады и трона – сделанного на скорую руку подобия коронационного кресла британских монархов, – провела репетиции, напечатала портреты короля, разработала флаг нового государства.
Гражданская администрация приложила все усилия, чтобы постановка вышла правдоподобной, словно Фейсала избрал иракский народ, а британцы, честные обладатели мандата, просто подчинились его воле. На конференции в Каире было решено, что монарха назначит учредительное собрание. Но у иракцев не было никакого опыта демократии. Ее учреждение заняло бы месяцы, кроме того, представители курдов и шиитов могли проголосовать против Хашимита. Поэтому Кокс решил обратиться в Государственный совет с прошением принять резолюцию о признании Фейсала правителем. Чтобы утвердить этот документ в кратчайшие сроки – за десять дней до церемонии, был проведен референдум: «Желаете вы видеть Фейсала своим королем?» Близкий к цели, Лондон хотел избежать неприятных сюрпризов любыми способами, вплоть до «чуткого направления хода голосования», как сказал Черчилль Коксу и мисс Белл в Египте. Эти двое в последние недели поставили гражданскую администрацию на уши. На базарах распространяли бюллетени с ответом «да», шли в ход деньги. Верные короне шейхи давали указания своим вассалам и их подчиненным. На юге рассказывали, что Фейсал – шиит, а неграмотным массам – что количество сахара будет зависеть от голосования. Девяносто шесть процентов иракцев выбрали Фейсала. Большинство курдов и шиитов не приняли участия в выборах.
В Багдаде настало утро вторника, 23 августа 1921 года. Закукарекали петухи – значит, скоро шесть часов. Стоя спиной к эстраде, мисс Белл почесывала руку в розовых бляшках. Она внимательно осматривала оркестр и публику, кивком приветствовала знакомых. Первые ряды занимали военные фуражки, колониальные шлемы и экстравагантные шляпки: там сидели высокопоставленные лица британо-индийской армии и их увешанные драгоценностями супруги. Леди Кокс приколола к своей пышной груди розу. Подальше сидели суровые мужчины с седеющими или снежно-серебристыми бородами. Из их разноцветных головных уборов сложилась настоящая радуга. Предводители племен, знать, крупные землевладельцы или посланники Бога на земле, они были словно отделены от светлокожих пар стеклянным куполом.
– Вот это зрелище – представители племен всего Ирака собрались в одном месте. Да это же историческая премьера, – шепнула мисс Белл одному из помощников.
С появлением первых лучей солнца Гертруда заняла свое место. Ее сердце выпрыгивало из груди. Взгляды присутствующих были устремлены наверх, на восточную часть эспланады. Открылась дверь, зазвучала барабанная дробь, и Фейсал с решительным лицом вышел на помост. На нем был головной убор с тульей в форме невысокого купола, сзади прикрывающий шею. Одежда принца цвета хаки выделялась на фоне увешанной медалями и орденами белоснежной парадной формой сэра Перси, генерала Холдейна и Кинахана Корнуоллиса. Рядом со своим советником и верховным комиссаром хашимитский эмир казался хрупким эльфом.
В сопровождении адъютантов четверо мужчин медленно спустились по накрытым персидскими коврами ступеням. Гости начали перешептываться и встали. У подножия лестницы принца и его сопровождение ожидал вытянувшийся по стойке смирно первый батальон Дорсетского полка. Не отводя взгляда от процессии, Гертруда думала о Лоуренсе: без него ничего бы не вышло. Жаль, что он отказался приехать – решил посвятить это время своим мемуарам. По возвращении из Каира Лоуренс отправился в Джидду, чтобы рассказать шерифу Хусейну о результатах конференции. Он ожидал, что старик обрадуется новостям: ведь Лоуренс сдержал данные обещания. Но Хусейн осыпал его оскорблениями и, размахивая тростью, пригрозил вышвырнуть вон. На коронацию сына он не явился. Лоуренс принял решение ближайшим летом уволиться со всех своих постов в Министерстве по делам колоний.
Фейсал, по-прежнему в окружении британских наставников, поднялся на помост в центре двора. Трон, сколоченный из дерева от ящиков от пива «Асахи» и выкрашенный в золотой цвет всего несколько часов назад, был великоват для невысокого принца. Гости сели на свои места. Пока Кокс поправлял очки, Фейсал беспокойно взглянул на Гертруду. Она ободряюще улыбнулась ему в ответ. Сэр Перси на арабском языке огласил официальные результаты референдума, объявил Фейсала королем нового суверенного государства Ирак и воскликнул: Long live the King![92] Все полторы тысячи гостей снова встали. Гертруда прослезилась, когда военный оркестр заиграл британский гимн, а новый флаг Ирака взмыл ввысь. Двадцать один пушечный залп грянул в честь Его Величества – первого арабского суверена, правящего Месопотамией с тех пор, как в XIII веке по приказу Хулагу последнего халифа-Аббасида зашили в мешок и бросили под копыта стаду лошадей.
Фейсал начал свою первую речь в новом качестве – короля. Он подготовил ее вместе с Гертрудой, а Кокс провел последнюю редакцию. Громовым голосом, удивительно сильным для его неширокой груди, король поблагодарил британцев за их поддержку в решении арабского вопроса. Затем Фейсал напомнил присутствующим о том, какой славной была история «колыбели цивилизаций» и очага «всех наук и всех знаний» до того, как начался ее медленный закат, когда «страной овладела анархия» и «воды больших рек затерялись на дне морей». Иракские земли переходили из рук в руки, от одних империй к другим. Но этим утром на смену векам упадка пришла новая эра. Отныне иракцы сплотятся и «с поддержкой британцев» возродят Ирак из пепла. Эта великая страна снова станет процветающей и сильной.
– Это моя страна! Какими бы ни были наша религия, племя или национальность, это наша страна, иракцы! – провозглашал невысокий король, внимательно вглядываясь в отдаленные ряды. Мисс Белл кивала, как мать, внимательно слушающая музыкальный отрывок, разученный ее сыном к экзамену в консерваторию.
Гертруда задумалась. Она размышляла о пути, который проделала со времени ее первых поездок в Багдад. О великолепии ее новой родины и о том, как она впервые увидела эти земли в иллюминаторе, когда возвращалась из Каира: пряничный цвет пустынь, каменистые долины и деревни, сеть каналов, зеленые печати оазисов и холмов, вокруг которых, словно величественные змеи, вились реки. Месопотамия, Ассирия и Вавилония, Аккад и Шумер в Персидском заливе; первые города-государства, первые империи. Она, Гертруда Лотиан Белл, вернула к жизни землю Ноя и Авраама. Она примирила англичан и арабов, God save the king[93] и хашимитский флаг, Фейсала и сэра Перси, устраняя препятствия и переубеждая скептиков. Поседевшая, очерствевшая почти до бесчувственности, прочная, как лезвие ножа из закаленной стали, мисс Белл добилась своего. Превратила романтическую мечту в геополитическую реальность и сдержала клятву, данную на похоронах ее деда. Верная трудолюбию и целеустремленности своей семьи, Гертруда тоже создала небольшую империю. Она тянула за ниточки и стала в ней королевой без короны. Гертруда пошла дальше, чем Лоуренс. Благодаря ее решимости имя Беллов никогда не будет забыто. «Где бы ни был Дик, он должен мною гордиться», – подумала мисс Белл, машинально поглаживая ленту и крест ордена Британской империи, что украшали ее роскошное платье.