Кабриолет ехал по песчаной дороге. Он поднялся по яблоневой аллее, проехал мимо яркой гостиничной вывески и притормозил. Раздался шорох гравия – Дик и Гертруда были на месте. Они покинули Раунтон-Грейндж на заре. Хью одолжил им свою машину, чтобы они съездили на побережье в аббатство Уитби.
Майор отряхнул с пиджака пылинки, снял перчатки, потом расстегнул свой шлем. В свете полуденного солнца сверкнуло его обручальное кольцо. Дик и Гертруда стояли перед большим зданием из охристого кирпича на территории бывшего монастыря Маунт-Грейс, которое дед Гертруды приобрел пятнадцать лет назад. Перед смертью он расширил особняк и полностью его отремонтировал. Слуги уже долго не видели мисс Белл и были очень рады ее приезду. Они приготовили гостям чай с закусками и подали его в зеленой гостиной с роскошной мебелью в стиле Arts & Crafts – обитые кожей стулья из груши от Гимара, амфора из мастерской Огюста Делаэрша. Но Дику было не до изысканного интерьера.
После чаепития он даже не докурил сигарету – ему не терпелось посмотреть на руины монастыря за особняком – ведь всю поездку Гертруда рассказывала об их красоте. Обитель, возведенная в XIV веке общиной картезианцев, была одной из лучше всех сохранившихся в Англии. Церковь с почти нетронутым временем стенами очаровала Дика. Птицы свили гнезда под остатками крыши. Шиповник разросся вокруг покрытой трещинами статуи девы Марии. Обрамленный вековыми дубами и яблонями с пышными кронами клуатр казался тихой мирной гаванью. Доменные печи братьев Белл не закоптили этот уголок на севере Йоркшира. Дик закрыл глаза и полной грудью вдохнул нежный аромат послеполуденной природы. Его взволновала мысль о том, что в Средние века здешние монахи дышали этим же чистым воздухом. Он представил, как они трудятся с молитвами на устах, вскапывая свои клочки земли по весне, как кутаются в свои одеяния под первым снегом ноября, набожно и вдумчиво живут, отрешась от гордыни и от всех материальных забот. Века не стерли девиз картезианцев на фасаде церкви. Дик прочел: Stat Crux dum volvitur orbis – «Крест стоит, пока вращается мир». Он поблагодарил Гертруду за то, что она его сюда привела.
– Именно в таком месте я и хотел бы жить, если бы у меня хватило на это сил, – сказал он со скромной улыбкой, – вдали от страстей, суеты и людей. Блажен человек, который всегда пребывает в благоговении; а кто ожесточает сердце свое, тот попадет в беду, говорится в Книге Притчей Соломоновых[88].
Среди цветов жужжали пчелы. Гертруда продолжила экскурсию. Она отвела Дика в другую часть клуатра, к полуразрушенному домику:
– Это келья, здесь монахи жили в одиночестве и молчании, целиком обратившись к Богу.
– В такой же бедности, что и дервиши, которых мы видели в Конье, то есть «бедняки» на персидском языке – это вы, мисс Белл, мне об этом рассказали. Я все помню. Дервиши и монахи стремились познать себя и тайны мироздания через поклонение. – Дик попросил Гертруду оставить его одного на пару минут. Он произнес молитву и благоговейно перекрестился.
Пришла пора возвращаться: Дик запустил двигатель, и на этот раз за руль села Гертруда. Ей нравилось водить автомобили, особенно отцовские болиды.
– Почему вы не верите в Бога? – спросил Дик, смотря на ровную дорогу прямо перед собой. Гертруда рассказала ему о своих поездках в Иерусалим, о том, каким красивым и гармоничным этот город всегда казался издалека, и о том, какой ужас сковывал ее изнутри, стоило ей очутиться среди толпы за городскими стенами, среди приверженцев самых разных конфессий: коптских священников, эфиопских монахов, раввинов, имамов, Белых отцов, сестер в чепцах, паломников с распятиями на груди, всех до одного уверенных в превосходстве догм и запретов своих религий над другими. И со всех сторон раздаются призывы к молитвам. И когда через несколько недель, иногда дней, Гертруда покидала Иерусалим – только переправившись через Иордан, она могла снова свободно дышать. На другом берегу реки начиналась вольная пустыня, ее мир песка и камней.
Мисс Белл добавила, что с недоверием относится к религии после того, как умерла ее мать. Ее пугают исполненные первобытного страха невежественные фанатики. Она ищет правду, а не откровения или знаки свыше. Дик отметил смелость Гертруды и предположил, что ей, должно быть, часто бывает одиноко: еще больше, чем иноверцев, люди ненавидят скептиков. Гертруда кивнула, потерла глаза и на железнодорожном переезде закурила сигарету. Включила первую передачу и сказала, что, путешествуя по миру и наблюдая за людьми, она заметила: понятие греха носит географический характер, а потому иллюзорно: религии просто приспосабливаются к местным традициям. Мусульмане полигамны, это их свойство противно западным людям. На Тибете у женщины может быть несколько мужей. Если индийская вдова повторно выйдет замуж, то станет изгоем. В Америке довольно просто развестись, в то время как неверность там строго осуждается. В католических странах Европы все наоборот, по крайней мере для мужчин.
– Как вы это объясните, майор?
Глаза Дика блеснули в свете фонаря. Самые красивые глаза в Конье… Он предложил обсудить этот вопрос за ужином с семейством Гертруды, если ей угодно. Дорога в Раунтон-Грейндж поднималась по склону пологого холма. Дик внимательно смотрел в окно, словно хотел получше запомнить сумеречный пейзаж: сады – средоточие красных, розовых и оранжевых пятнышек, как на картине кисти Синьяка, и величественные буки, и одинокую колокольню… словно эта панорама вобрала в себя волнения последних двух дней, что они провели вместе.
Гертруда не переставала думать о Дике с момента своего отъезда из Коньи в конце лета 1907 года. Она тщетно ждала от него какого-нибудь письма, хоть какого-то знака. Наконец она смирилась с тем, что Дик живет вдалеке от нее и женат на женщине, достоинств которой она никак не может отрицать. Но в 1908 году о майоре Даути-Уайли заговорили: с оружием в руках он защищал армян в городах Мерсин и Адана, а потом вместе с Джудит переделал дом высокопоставленного чиновника в больницу и организовал там приют для беженцев и раненых. Дик, несомненно, стал одним из британских героев года. Гертруда вырезала и наклеила статьи о майоре в альбом с фотографиями прошлого лета.
Майор Даути-Уайли получил пулевое ранение в руку и приехал на лечение в Лондон. Он написал Гертруде, и как-то вечером они встретились за чаем. Мисс Белл изо всех сил пыталась скрыть свое волнение: Дик все еще занимал место в ее сердце, и далеко не последнее… Вскоре после этой встречи майор отправился в Малую Азию. Между ним и Гертрудой завязалась скромная переписка. Послания, которые мисс Белл адресовала обоим супругам Даути-Уайли, ничем не отличались от тех, что она отправляла своим родителям. В невинных, жизнерадостных и начисто лишенных подтекста письмах она рассказывала о своих экспедициях в стиле описаний картин Жан-Леона Жерома[89] – в ее историях были ароматы благовоний, миндального сиропа и бараньего жира; были обдуваемые всеми ветрами или сияющие белизной пустынные земли, населенные племенами кочевников и друзов и поросшие красными анемонами. Гертруда писала об античных городах, оазисах и некрополях, о караванах и разбойниках в полосатых туниках, о коррумпированных турецких чиновниках и шейхах племен, которым она оставляла свою визитную карточку. Она старалась заразить майора своим восхищением этой волшебной страной. Возвращаясь из путешествий, мисс Белл рассказывала Даути-Уайли о своей жизни на родине: о том, как прошла лондонская премьера Русских сезонов или коронация Георга V, о том, какие статьи она опубликовала… Среди прочего Гертруда делилась с ними и своими тревогами насчет суфражисток. Отныне она руководила северным отделением национальной лиги противников женского избирательного права и организовывала митинги и манифестации. Джудит не разделяла ее позицию и считала, что британская демократия несовершенна до тех пор, пока женщины исполняют подчиненную роль и не выражают свою гражданскую позицию: «Нам пора взять судьбу в свои руки и участвовать в создании современной нации вместе с нашими коллегами-мужчинами, дорогая мисс Белл».
Гертруда и Дик снова встретились одним из пасмурных дней прошедшей осени в чайном салоне отеля Savoy. Дика вызвали в Лондон, чтобы поручить ему руководство действиями британского Красного Креста в Турции. Небольшие государства Балканского союза напали на Османскую империю. Они стремились окончательно вытеснить ее из Европы и завладеть ее западными территориями.
– Перед нами стоит сложная задача, – сказал Дик, – из-за конфликта свои дома пришлось покинуть десяткам тысяч человек, а из мест боевых столкновений хлынул поток раненых. – Лицо майора было серьезно и напряжено, а в его горящем взгляде решимость мешалась с тревогой: Дик никогда не руководил операциями подобного масштаба. Гертруду тронули его сомнения, и она постаралась успокоить майора. Мисс Белл сказала, что главный штаб ничего не делает просто так и Дик может гордиться, что ему выпала такая благородная миссия воина мира.
Оксюморон смягчил его черты. Дик было улыбнулся, но тут же вновь нахмурился. Все ли получится? Хватит ли у него сил? Ведь в прошлом он уже допустил ошибку, теперь его руки запачканы кровью. Дик опустил глаза, прошептал в бороду, что грехи в конце концов настигнут его, и тогда… Он замолчал и уставился на свою кружку в клубах сигаретного дыма.
– О чем вы, майор? – спросила Гертруда, вглядываясь в его снова замершее лицо. Дик ответил, что не хочет докучать ей историями о своем прошлом. В этот момент он показался Гертруде самым несчастным человеком на свете, и ей захотелось обнять майора, так чтобы он смог прильнуть головой к ложбинке ее плеча. Гертруда все еще была во власти его чар – ее не на шутку волновал этот высокий, загадочный и печальный солдат. Ей бы хотелось поехать с ним в Константинополь, чтобы поддерживать и успокаивать его каждый день. «Чтобы любить его», – думала Гертруда, не зная, что значит любовь. К сорока четырем годам представление мисс Белл о любви основывалось на романах, поэзии и ее приключении с Кадоганом в прошлом веке. Гертруда доела свое пирожное и пожелала Дику удачи. Уходя, она выразила надежду, что у Джудит все хорошо, и передала ей искренний привет.
Дик написал Гертруде из Турции. Его командам не хватало врачей, медикаментов и даже настойки йода. Поток раненых был огромен. Их тела были истерзаны, их рассказы были ужасны: новое оружие, которое крупные державы испытывали на Балканах, приносило немыслимые разрушения. Майор Даути-Уайли никогда не видел подобной мясорубки. «Мисс Белл, началась эра убийств в промышленных масштабах», – написал он после бессонной ночи. Дик был очень встревожен, ему казалось, что взрыв насилия между соседними государствами предвещает катастрофу: «Если на континенте разразится большая война, нас ждет такая гекатомба, какой мир еще не знал». Из Константинополя Дик наблюдал за падением османов и махинациями держав в этом регионе. Он находил «возмутительными» их алчность, непомерные амбиции и то, как они неосознанно разжигали жадность своих балканских протеже сейчас, когда военные союзы делили континент на два огромных блока, в любой момент готовых броситься друг на друга. «Мисс Белл, вы такая проницательная, что вы об этом думаете? Какие слухи доходят из Лондона и как население Дамаска, Бейрута и Багдада воспринимает неудачи империи на ее западных подступах?» Майор считал, что младотурецкое правительство рано или поздно подпадет под влияние Германии: «Это будет еще одной катастрофой». Дик писал, что его преследуют картины расколотых вспышками от снарядов небес, разрушенных городов, образы апокалипсиса. Ему страшно. К счастью, он мог рассчитывать на поддержку жены. Джудит, медсестра по образованию, была «сильной, отважной и невероятно работоспособной». Она бесстрашно смотрела в лицо смерти, когда агонизирующие испускали последний вздох. «Она восхитительна, и я благодарю небеса за то, что она рядом со мной».
Гертруду разбудил яркий солнечный свет. Не в силах оставаться в кровати, она набросила на ночную рубашку кашемировый свитер цвета экрю и вышла в сад. Лиловое небо и легкий молочный туман на лугах обещали погоду еще лучше, чем накануне. Мисс Белл брела вдоль клумбы с влажными от росы гладиолусами и напевала веселую мелодию. Гертруде все еще не верилось, что ей достало смелости пригласить к родителям женатого мужчину. Это противоречило всем правилам приличия. Раньше мисс Белл не делала ничего подобного.
Когда в мае Даути-Уайли вернулись из Константинополя, Гертруда собиралась уехать в экспедицию в Гималаи. Она отменила эту поездку и встретилась с супругами. Все трое наслаждались хорошим вином, закусывали его кубиками чеддера и болтали обо всем на свете – точно, как в Конье счастливым летом их знакомства. Однажды майор пришел на встречу один. Оказалось, что отец Джудит сломал ногу и ей пришлось уехать в Бристоль на неделю-другую, пока один из братьев не сможет ее подменить. Тогда Гертруда предложила майору провести несколько дней в Раунтон-Грейндж. Ее приглашение было внезапным порывом, который не успели сдержать ни воспитание, ни страх. Дика не пришлось упрашивать – он тут же согласился.
Возвращаясь тем вечером к мачехе, Гертруда сначала почувствовала себя виноватой, а сев в поезд до Йоркшира, принялась себе лгать. Она не делала ничего плохого: Дик был просто другом, ему надо было развеяться после полугода тяжелого труда в Константинополе. Тем более он предупредил свою жену. Джудит не видела ничего неподобающего в этой короткой поездке, «визите вежливости», как это назвал Дик. К тому же он наверняка не приедет. До последнего момента Гертруда словно была уверена, что Дик не появится: она ужасно нервничала вечером его приезда, запланированного через два дня после ее прибытия в Раунтон-Грейндж. Мисс Белл курила сигарету за сигаретой и с колотящимся сердцем мерила шагами перрон. Она расслабилась, только когда увидела, как Дик выходит из вагона. Петлицу его светлого льняного костюма украшала красная гвоздика. Майор тепло поприветствовал Гертруду и протянул ей коробку шоколадных конфет. Мисс Белл была на седьмом небе: на какое-то время Дик оказался в ее распоряжении.
На следующий день Гертруда пулей выскочила из постели: она не хотела терять ни минуты. Каждый миг был бесценен, ведь завтра в это время майор Даути-Уайли должен будет уехать, и кто знает, будет ли он принадлежать только ей еще хоть раз. Гертруда запечатлела в памяти мельчайшие детали этого утра, например лазурный цвет рубашки, которую Дик надел под пиджак к завтраку, порез от бритвы на его подбородке, восхищение, охватившее майора в домашней библиотеке Беллов: «Я бы неделями отсюда не выходил!» – восхитился он, изучая полки с редкими книгами и огромными фолиантами, что тянулись вдоль стен, как дикий виноград. Запомнилось Гертруде, и с каким волнением Дик стоял перед могилой ее матери рядом с семейной церковью, и как нашел общий язык с ее отцом. Хью Белл проникся симпатией к внезапному гостю дочери – женатому мужчине без титула и состояния. Майор поначалу сидел за столом с напряженной прямой спиной, однако уже скоро его красивые руки – вовсе не лапы имперского служаки – ловко порхали над клавиатурой инкрустированного перламутром и украшенного цветочными орнаментами фортепиано, которое металлургический магнат преподнес своей супруге в подарок. Дика смутило великолепие украшенного резьбой и картинами особняка и достаток его хозяев – майор Даути-Уайли не думал, что можно быть настолько богатыми: поместье с собственной мельницей и оранжереями походило на целый город. Однако любезность и гостеприимство Беллов быстро заставили его забыть о неудобстве. Вечером в Раунтон-Грейндж отпраздновали день рождения Дика. «Весьма рассудительный и дельный джентльмен», – шепнул Хью дочери после ужина.
Гертруда и Дик гуляли по лесу. Их лица ласкал теплый ветерок, сквозь листву падали лучи солнечного света. Гертруда выбрала соломенную шляпку с широкими полями, украшенную зеленым шнуром. Когда они встретились с Диком после обеда, оказалось, что на нем канотье с лентой того же цвета, это позабавило обоих. Когда майор Даути-Уайли и мисс Белл смеялись над усами карпов в японском пруду – они точь-в-точь походили на усы старых солдат, – раздался треск веток, и им навстречу выпрыгнула косуля. Увидев людей, она бросилась наутек.
– Подпрыгивает через каждые три-четыре шага, совсем как антилопа, – сказал майор.
Гертруда рассмеялась, а Дик принялся рассказывать ей о пейзажах и фауне Судана – места его первого назначения в Африке. Тем временем пейзаж сменился: лес закончился, и начались поля, где издольщики собирали урожай ржи и пшеницы. Крестьяне издалека поприветствовали Гертруду и Дика, а в скором времени с ними поравнялись мать и ее малютка-дочка. Хорошенькая румяная девочка с большими зелеными глазами расплылась в улыбке, сделала реверанс и протянула корзину с собранными фруктами. Майор чмокнул ее в щечку, взял из корзины грушу и с аппетитом ее надкусил.
– Никогда не ел вкуснее, – восхитился он.
Девочка сказала, что поблизости пасутся ягнята, «бело-розовые, как кролики», и предложила Гертруде и Дику сходить ими полюбоваться вместе с ней и ее мамой. Крестьянка попросила прощения за назойливость дочери, но Дик ответил, что «посмотреть на ягнят – отличная идея», и дальше компания продолжила путь по лугам, усеянным лютиками и маками, под предводительством распевающей песни малышки. Ягнята куда-то пропали, зато неподалеку паслись красивые, крупные темно-гнедые лошади с блестящей от пота шерстью. Дик поднял девочку, она с удовольствием гладила лошадей по шеям, а те радостно размахивали хвостами.
Потом крестьянка с дочерью вернулись в поля, а мисс Белл привела майора к дубу, который отец посадил, когда умерла ее мать.
– Эта поляна была моим тайным укрытием. Я сбегала от гувернантки, устраивалась у корней этого дерева и читала книги вслух – надеялась, что мама меня слышит. – Гертруда разулась и растянулась на зеленом ковре травы, ее огненная шевелюра засияла на солнце. С ветки на ветку прыгали дрозды, а в воздухе витал аромат лета: пахло скошенной травой и созревшей пшеницей. Дик, зажав колосок в уголке рта, чуть поколебался, а потом улегся рядом с Гертрудой и раскинул руки. Гертруда ему рассказала, как нелегко ей было в первые годы после смерти матери: повторная женитьба отца и рождение сводных братьев и сестер «причинили ей боль». Маленькая Гертруда всеми силами пыталась завладеть вниманием отца и без конца бедокурила. Несмотря на то что со временем ее отношения с Флоренс улучшились, Гертруда была уверена, что мачеха осуждает ее «полную приключений беспокойную жизнь».
Гертруда и Дик молча лежали в нескольких сантиметрах друг от друга и смотрели на вереницу диких гусей, что тянулась через усыпанное облачками небо. Ветер лизнул ступни Гертруды и дунул в складки ее платья. По ее телу пробежала приятная дрожь. Она полуприкрыла глаза: по животу и ногам растекалось тепло, а взволнованное сердце колотилось так, словно Гертруда оказалась на вершине пустынной дюны или на горном пике. Как-то она сказала майору, что обожает безмолвие свободных просторов. Дик ответил, что тоже любит тишину, да вот досада – почти все вокруг только и делают, что мелют языками. «Молчание говорит о близости, ведь двум любящим ни к чему слова», – думала Гертруда, слушая ровное дыхание лежащего рядом с ней мужчины. Дик заснул, как младенец.
После ужина в голубой гостиной ар-нуво майор сел за фортепиано у высокого окна. Он прикрыл глаза и заиграл одну из фуг своего любимого композитора, Иоганна Себастьяна Баха. Музыка полностью поглотила Дика, все были восхищены его игрой.
– Какой финал, брависсимо! Возвращайтесь в любой момент, майор Даути-Уайли, наши двери всегда для вас открыты! – воскликнула Флоренс, когда Дик закончил играть. В отличие от своих благовоспитанных племянников, которые сдержанно аплодировали, мисс Белл чуть не разрыдалась и не бросилась при всех к майору на шею. «Да, пусть он вернется, Боже, сделай так, чтобы он вернулся», – в расстроенных чувствах прошептала она, обмахиваясь ладонями. Хью предложил Дику коньяка, но тот отказался и поспешил в свою комнату – собирать вещи к завтрашнему раннему отъезду. Гертруда заботливо предложила его проводить.
Мисс Белл первой поднималась по монументальной лестнице. Сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди, а правая ладонь, которой Гертруда касалась перил, вдруг стала совершенно мокрой. Она не могла поверить, что после такого прекрасного дня они с Диком просто так, между делом попрощаются. Ей мечталось, чтобы время замерло, чтобы лестница, по которой они шли наверх, стала длиннее на тысячу ступенек и вела бы на крышу мира. Гертруде так хотелось сказать хоть что-нибудь остроумное, чтобы успокоиться самой и разрядить обстановку. Увы, слова застряли у нее в горле. Гертруда надеялась, что Дик сам сделает шаг навстречу: например, коснется ее руки, а лучше – сожмет ее в объятиях и поцелует среди вечернего сумрака… Гертруда чувствовала пристальный взгляд Дика на своей спине. Но, погруженный в раздумья, майор не проронил ни слова. Слышен был только шорох платья Гертруды да звук ее шагов по толстому ковру в коридоре – словно обратный отсчет: шесть, пять, четыре… Через несколько метров – пару секунд – будет спальня Гертруды, а сразу за ней – комната майора. А дальше – расставание. Это было ужасно. Мисс Белл замедлила шаг, обернулась и почти с мольбой взглянула на Дика – не хочет ли он зайти на минутку, она хотела бы ему показать… «один фрагмент керамики» – первое, что пришло ей в голову.
В большой комнате Гертруды пахло фиалками и табачным дымом. На обоях красовались самые разные представители фауны. «Шалаш маленькой девочки или кабинет взрослой исследовательницы?» – подумал майор, стоя среди развалов кукол, тетрадей, сапог для верховой езды, навигационных приборов, медалей, стеклянных флаконов, безделушек, сувениров из далеких стран. В углу, прислоненный к ножке туалетного столика, стоял альпеншток, с которым Гертруда восходила на вершины Бернских Альп, а рядом – маленькая видавшая виды лейка – удивительное соседство. Майор восхищенно оглядывал полную диковинок комнату: все здесь говорило о многогранности ее обитательницы. Вдруг на ночном столике Гертруды он узнал масляную лампу, которую они вместе откопали в Конье: было видно, что хозяйка очень ею дорожит.
Он устроился в обитом мебельным ситцем кресле и наблюдал, как мисс Белл зажигает свечу, потом ищет в ящиках комода нужный черепок. С тех пор, как они с Диком вошли в комнату, Гертруда от волнения еле держалась на ногах, однако продолжала упорно изображать спокойствие. Ничего подобного не случалось с ней со времен поцелуя с Кадоганом на берегу реки. Сама не своя, Гертруда задвинула один ящик, открыла другой… Низ живота пылал огнем, но, оробев, она продолжила суетиться, вместо того чтобы ринуться к ногам Дика, взять его руки в свои и целовать их, а потом и губы, и глаза, как она того желала.
Дик выпрямился во весь рост и поймал Гертруду за запястья. Потом обнял ее.
– Мисс Белл, нам будет удобнее на вашей кровати.