Всадник придержал коня у самой траншеи. Он был бледен и хватался за раненое плечо, а его рубаха насквозь пропиталась кровью. Товарищи помогли ему спешиться и дали несколько глотков воды. Тот выругался и выплюнул теплую жидкость со вкусом пепла. Его ноги подкосились, на лице застыл ужас:
– Они… они всего в двух милях… идут за мной по пятам. Прямиком к нам. Может быть, их там десять тысяч, – застонал он и потерял сознание.
Часовые на покосившихся наблюдательных вышках подняли тревогу. Это был не мираж: они увидели в бинокли ряд вооруженных до зубов всадников в куфиях. Вздымая к вечернему коралловому небу облака пыли, они во весь опор мчались к британскому лагерю с именем всемогущего Аллаха на устах. Пулеметы Максима и шесть пушек второго батальона Манчестерского полка заработали во всю мощь. Они выкосили сотни повстанцев, но пули и снаряды, казалось, только придавали арабским легионам отваги. Мятежники неумолимо приближались, а потом разделились, чтобы атаковать британцев с флангов. Англичане стреляли со всех сторон, наконец в нескольких десятках метров от траншей им удалось остановить наступление. Однако было ясно, что долго выдерживать натиск британцам не удастся. Собравшись освободить городок, над которым торчал неказистый минарет, они застряли у его стен в пустыне почти без воды, а связисты не смогли попросить командование о подкреплении – телеграфная линия была перерезана.
Командующий полком проконсультировался с двумя сопровождающими политическими агентами. Но они не способны были предложить никаких стоящих решений своим людям – сипаям в нелепой ярко-красной форме, сикхам-кавалеристам и молоденьким новобранцам из трущоб на севере Англии. Одним из них был невысокий и худенький Джон Терри. Он еще не воевал – в октябре ему должно было стукнуть девятнадцать. Вместо того чтобы работать на текстильной фабрике в Болтоне, где горбатился его отец, Джон хотел повидать разные страны, подзаработать деньжат, а потом открыть галантерейную лавку. Так что как только ему пообещали золотые горы в стране «Тысячи и одной ночи», он пошел добровольцем на фронт. Малыш Джонни любил выпить, отлично играл на губной гармошке, был весельчаком и душой компании.
Накануне полк с опозданием покинул место расквартировки. Чтобы не терять время, солдатам приказали не грузить в повозки много воды, а взять с собой необходимый минимум и запретили пить во время перехода. «Ну как же так», – жаловались они. Уже на рассвете стояла сорокаградусная жара, днем она превратилась в пятидесятиградусную. Желтоватый пейзаж плыл вокруг молчаливой колонны. Зной выматывал все живое: люди, ослы и лошади двигались из последних сил. Прибывшие из Ирландии солдаты и представить себе не могли, что может быть так жарко.
– У нас-то летом никогда не было теплее 25 градусов, – угрюмо проворчал Джонни. И какие грехи он совершил на прохладном зеленом острове, чтобы таким молодым угодить в ад? Да что вообще Джонни с товарищами, бледными парнишками из Ланкашира, забыли в этом краю, о котором они ничего не знали и который был так им не рад? Что они делали в этой проклятой каменной пустыне, где не было ни тени, ни ветерка, ни насекомых, ни хищных птиц или змей? Если бы Джонни знал, каково здесь, он бы уже вовсю вкалывал на заводе. В конце концов, Болтон не так уж и плох.
Солдаты второго батальона задыхались. Малыш Джонни хотел бы взять солнце на мушку и сбить его с неба раз и навсегда, чтобы пуля попала в самый центр, погасила его и разорвала бы небо, чтобы пролился дождь. Он бредил. Яркий свет слепил глаза. Несколько его товарищей, с виду покрепче, свалились рядом от солнечного удара, но им по-прежнему запрещено было пить. Старший сержант сказал, что ночью полк будет проходить мимо оазиса – там солдаты и наполнят свои бурдюки. Но на дне этих колодцев они нашли только солоноватую воду, которую отказывались пить даже звери – пришлось уйти. Солдаты побрели по каменистой равнине и наконец нашли немного воды в оросительном канале, но там их заметил враг.
Пришлось отступать в срочном порядке – иначе перебили бы весь полк. Командующий смотрел на борющихся со сном солдат, прячущихся в траншее. Малыш Джонни был на дежурстве. Он бы с удовольствием выкурил сигаретку, но это тоже было запрещено. Голова Джонни едва виднелась над кучей мешков с песком. Форменные бермуды индийской армии были ему безнадежно широки. «Эти парни больше похожи на скаутов, чем на военных, – подумал офицер, – непросто будет их спасти. Разве что безлунная ночь сыграет нам на руку. Пойдем по компасу». В небе показалась падающая звезда, и перед тем, как отдать приказ, офицер загадал желание.
«Вперед! Курс на северо-восток!» Батальон тронулся в путь. Джонни стиснул зубы. Было темно и жарко, как в шахте. Первый километр был легкой прогулкой. Солдаты шли плотными рядами, повозки находились в центре колонны, за ними катились передвижные кухни. Поначалу всадники без труда отражали единичные атаки арабов. Но вдруг в рядах началась сутолока. Мулы и вьючные лошади вслепую рванулись в разные стороны, убегая, они опрокидывали повозки и топтали людей. Солдаты бросались ловить животных и сами терялись в темноте. Джонни упал. Он встал, отряхнулся, но тут же понял, что в суматохе потерял винтовку, и принялся искать ее наощупь. Тут кто-то наступил ему на пальцы, глаза Джонни болели от песка, а ноги оказались в крови: люди, мулы и лошади бежали вокруг него во все стороны. Он машинально потянулся к ремню. Ножик по-прежнему был на месте.
Повстанцы поняли, что второй батальон в полном смятении: их всадники бросились на растерянную колонну, чтобы завладеть оружием и боеприпасами. Британо-индийские артиллеристы стреляли в упор. Сабли сикхских кавалеристов хаотично рассекали воздух, солдаты были словно во власти злых чар: они не видели ничего дальше трех метров. Момент был упущен. Ловкие, как леопарды, мятежники-пехотинцы начали подлезать под коней британо-индийцев и вспарывать им животы, животные падали в лужи крови. Солдаты стали крепить штыки для ближнего боя. Джонни вытащил из ножен кинжал. Его мокрые руки дрожали, а сердце бешено колотилось в груди. Вокруг раздавался глухой звук сталкивающихся лезвий, звучали противоречащие один другому приказы, призывы на английском, арабском, на урду и пушту. Джонни изо всех сил ударил в широкую спину перед собой. По счастью, это был араб. Бедуин рухнул, как срубленное дерево. Джонни решил, что пора брать ноги в руки. Он бросился наутек и помчался прямо вперед, не оборачиваясь. Джонни бежал десять, двадцать, тридцать минут, он задыхался и хрипел, чтобы бежать еще быстрее, он выбросил шлем и вещмешок, из которого достал только губную гармошку. Малыш Джонни хотел спасти свою шкуру. Вдруг он остановился, не поверив своим глазам: впереди шла призрачная гусеница.
Рота В второго батальона смогла снова пуститься в путь. Солдаты двинулись вперед медленно, таща тяжелые повозки с боеприпасами. Джонни сделал последний рывок и присоединился к своим. Ему будет что рассказать болтонским друзьям, а может быть, его даже наградят… Медаль хорошо бы смотрелась в галантерейной лавке. Малыш Джонни думал, что опасность миновала, и благодарил провидение за то, что оно, словно Моисей, провело его по пустыне. А в это время по пятам за британо-индийцами шли арабские повстанцы. Они могли бы атаковать и в пути, но решили устроить засаду: арабы были уверены, что в ожидании рассвета вражеские солдаты устроят привал рядом с руинами древнего города Борсиппа, неподалеку от оросительного канала. В ожидании неверных мятежники спрятались среди руин, над которыми возвышался зиккурат бога мудрости Набу. Чутье их не обмануло – вскоре рядом с засадой появилась сотня обессиленных людей, почти зомби. Часть из них рухнула у основания пирамиды, где тысячелетия назад убивали друг друга солдаты армий Навуходоносора, Дария, Ашшурбанапала, Александра, Тамерлана и других великих мира сего. Несколько британцев остались на дежурстве, арабы бесшумно подкрались к часовым, закололи их, а потом бросились на спящих и перерезали им глотки всем до единого. Малыш Джонни улыбался во сне, когда убийца одним ударом пересек ему сонную артерию, а потом забрал его губную гармошку.
Повстанцы радовались победе. Они убили половину второго батальона Манчестерского полка и заполучили одну пушку и несколько пулеметов. По стране разнеслась новость: нахальных завоевателей возможно победить – для этого племенам надо лишь объединиться. Мятежники осаждали гарнизоны, разрушали железные дороги и телеграфные линии, поджигали здания, убивали политических агентов и солдат: летом 1920 года британцы были в состоянии контролировать только большие города. Они отправили своих жен в Индию – верный знак, что дела плохи.
«Поднимайтесь, защищайте ваши права, требуйте полной независимости!» Беспорядки, спровоцированные националистами в Дамаске, продолжились на нейтральных территориях в пустыне между Сирией и северо-западом Месопотамии. Волна протестов докатилась до Багдада, после того как в марте Сирийский национальный конгресс объявил Фейсала королем Сирии и Палестины, а его старшего брата Абдаллаха – эмиром Месопотамии. А через месяц еще больше возмущения вызвали результаты конференции в Сан-Ремо: там были одобрены мандаты Франции на Ливан и Сирию, Великобритании на Палестину и Месопотамию, а также разделение мосульских нефтяных месторождений между двумя державами. В разгар Рамадана багдадцы, которым были запрещены политические встречи, стали собираться в мечетях, чтобы читать молитвы и патриотические стихи. Выяснилось, что британцы, «стражи арабской свободы», с самого начала водили своих подопечных за нос и вволю успели над ними посмеяться. С момента подписания англо-французской декларации, обещавшей создание национальных правительств, минуло восемнадцать месяцев, между тем округами продолжали управлять британские политические агенты, а в гражданской администрации по-прежнему не было ни одного араба. Сунниты и шииты призывали местное население всеми способами сопротивляться англичанам. Демонстрации и беспорядки парализовали Багдад, а в конце июня религиозные лидеры шиитов в священных городах Ан-Наджафе и Кербеле издали фетву[82]: «Если британцы нарушают ваши права, вам дозволено защищаться. Пора взять дело в свои руки, делайте, что должны!» За несколько недель к движению присоединились сто тысяч военных из племенных конфедераций Среднего и Нижнего Евфрата. Месопотамия была перевернута с ног на голову.
В день нападения на второй батальон Манчестерского полка французские войска разбили арабские силы во главе с Фейсалом у ворот Дамаска. Генерал Гуро тут же отправился к гробнице Саладина и крикнул: «А вот и мы!» Город обращения святого Павла никогда не был завоеван крестоносцами. Фейсалу пришлось бежать. Англичане за него не вступились, а просто перебросили его через Палестину в Египет. В газетах были опубликованы фото: потомок Пророка, как простой беженец, сидел на чемодане посреди вокзала Эль-Кантары. Сторонники эмира были в ярости. Англичане и французы – две стороны одной медали. Гореть им всем в аду!
В начале восстания Уилсон процитировал главнокомандующему британо-индийских войск отрывок из послания Павла: «Без пролития крови не бывает прощения»[83]. Ему было плевать, что за глаза его называют «деспот из Меспота». Уилсон, новоиспеченный рыцарь-командор Британской империи, твердо вознамерился отомстить за убитых политических агентов и навести порядок. Речь шла о борьбе против восточного обскурантизма и восстановлении Месопотамии – возложенных на него короной священных миссиях. Любые уступки были бы признанием слабости: напавшие на империю должны понести наказание. С цветными расами недопустимы проволочки, на их фанатичную жестокость надо немедленно отвечать белым террором, как в Индии после большого мятежа 1857 года. Воспоминание о безжалостных репрессиях удерживало индийцев от того, чтобы снова взяться за оружие. Они усвоили этот урок: Ганди объявил голодовку. «Арабов ждет то же самое, – на рассвете 5 июня прошептал Уилсон, подравнивая усы. – А пока эти сукины дети дорого заплатят за свои недавние прегрешения».
Накануне произошло нападение на гарнизон отдаленного городка в провинции Мосул. Нападавшие убили политического агента, а потом устроили засаду на отряд, приехавший на бронированных машинах, чтобы отбить город. В результате этой засады все британцы погибли. В ответ Уилсон отправил карательную экспедицию. Военные разгромили поселение, разграбили дома, уничтожили урожаи, а население, грозя штыками, выгнали в пустыню. Воздушные бомбардировки, пулеметные обстрелы, тактика выжженной земли: во всех уголках страны методы борьбы с восстанием были одинаковыми. Уилсон и его армия не церемонились. Они проводили превентивные аресты в больших городах и отправляли агитаторов на островки Персидского залива. Вожаков расстреливали, нарушителей секли плетьми на рыночных площадях.
Гертруда обвиняла Уилсона в том, что он только накаляет обстановку. Конечно, нельзя было оставлять преступления мятежников безнаказанными, но его беспрецедентная жестокость подтолкнула даже умеренных горожан и нерешительных шахов на сторону повстанцев. Сколько же времени и возможностей было упущено… Со времени отъезда Кокса в Тегеран Уилсон с видом фараона раздавал приказы один за другим. Его люди, не советуясь с предводителями племен, уверенные в своем праве и исполненные чувства превосходства, заставляли крестьян укладывать рельсы и выполнять тяжелые работы на стройках оросительных систем. Тех, кто противился принудительным работам, офицеры, прошедшие суровую школу Индии и Судана, избивали клюшками для поло. Грозные истребители «Бристоль» и DH9A Королевских военно-воздушных сил бомбардировали отказывающиеся платить налоги племена. Так не поступали даже османы. Турки умели заговаривать зубы, чередовать пряник и кнут, позволяя шейхам собирать оброк, часть которого откладывали себе в карман.
«Политика Уилсона недальновидна, – думала Гертруда, читая отчет одного выжившего из Манчестерского полка, – и это не потому, что его ни о чем не предупредили. А потому, что он от всего отгородился и не хотел ни о чем слышать». Например, когда в начале июля Гертруда предложила ему отправить в священные города комитет суннитов и шиитов, для того чтобы попытаться положить конец мятежу, Уилсон без раздумий отказался. Даже пытаясь разрядить обстановку, он умудрялся подлить масла в огонь. Во время встречи во дворце не постеснялся говорить с представителями багдадской знати менторским тоном. Он попросил их проявить терпение, ведь мандатарии, «мудрые и дальновидные», будут за ними присматривать. «Однажды», при условии прекращения беспорядков, поскольку «на насилие военная и гражданская власть всегда будут отвечать решительными мерами», сформируется гражданское правительство из местных жителей. «Даже если все сложится наилучшим образом, этот процесс будет постепенным. Иначе нас ждет катастрофа», – подытожил Уилсон. Возгласы неодобрения он воспринял как объявление войны.
Гертруда тоже не была безгрешна. Как и ее начальник и главный штаб, она долгое время пряталась за удобным объяснением масштабов мятежа: «Иностранные державы добиваются дестабилизации Месопотамии». Кого она только не винила в разжигании ненависти и поддержке бунтарей: и сирийских экстремистов, и турецких националистов Мустафы Кемаля[84], которые, свергнув султана, отказывались разделять Османскую империю, и большевиков: пробравшись в Персию, они стремились начать священную войну «порабощенных мусульманских народов против империалистического Запада». Конечно, вмешательство сирийцев, турок и большевиков усугубляло ситуацию, но причины этого мятежа были внутренними – наконец Гертруда была вынуждена это признать. Она тоже поддалась греху гордыни, уверенная в своем личном влиянии, которое могло удержать страну в рамках. Но она была обо всем осведомлена не так хорошо, как думала. Молодые националисты, которых она угощала в своем благоухающем розами саду фруктовыми соками и пирожными, были выходцами из лучших семей. Они передавали ей обнадеживающую информацию, как и она, опасаясь шиитского исламистского правительства. Гертруда думала, что настроения улягутся к концу Рамадана, она не верила, что это национальная революция. Происходящее казалось ей множеством не связанных друг с другом случаев. Гертруда считала, что уступки Лондона – возвращение Кокса осенью, создание арабского правительства и разработка конституции – разобьют националистский лагерь надвое и климат успокоится. Начальница разведки в Багдаде недооценила угрозу, потому что ей не хватало информации о шиитской стороне – слепом пятне ее шпионской сети. Уилсон не уставал ее в этом обвинять – как оказалось, вполне заслуженно.
Гертруда их терпеть не могла. «Шииты, – писала она, – лживые, жестокие, тошнотворные». Их учение и их догмы, провозглашенные невежественными фанатичными стариками, были ей отвратительны. Она презирала похоронную индустрию, которой жили ханжи из Ан-Наджафа и Кербелы. «Паразитический промысел – захоронение уже разлагающихся тел богатых персов, завернутых в ковры, поблизости от мавзолеев Али и Хусейна, в обмен на звонкую монету. Дорога в рай воняет мертвечиной», – написала она одной из своих сестер. Священные города были средневековыми поселениями, окруженными толстыми стенами и рвами, и располагались на границе с красной пустыней. Там имелось множество тайных обществ. Поговаривали, среди участников этих кружков были содомиты. Летом, чтобы спастись от жары, обитатели священных городов спускались под землю в закрытые катакомбы, которые сообщались друг с другом и вели за городские стены. Здешним кирпичным стенам было уже пять тысяч лет. Местные закутанные с головы до пят женщины всегда молчали. По словам мисс Белл, все в Ан-Наджафе и Кербеле было мрачно и пугающе: улочки, дома, люди…
Данные Гертруды об этих местах были полны пробелов, а источники информации ненадежны. Она никогда не была в этом замкнутом мире. А между тем большинство жителей Месопотамии были шиитами. Шииты контролировали богатый рисовыми полями регион, который кормил страну, что лежала между двух рек. Через их территории проходила железная дорога, соединяющая Багдад и Басру. Даже османы отказались с ними бороться и не стали отнимать у шиитов их самобытную фанатичную свободу. Племена Среднего Евфрата повели себя враждебно по отношению к британцам, когда те появились на их землях в 1914 году. Будучи против всех форм западного присутствия, в начале конфликта они отозвались на призыв османского халифа к джихаду, хотя их духовенство никогда не признавало суннитского правителя. Во время войны, которая затронула главным образом север, шиитские племена пользовались более или менее полной автономией. Но после окончания военных действий британцы захотели прибрать к рукам их земли, предложив им те же условия, что и везде. И столкнулись с жестким сопротивлением. Религиозные лидеры запретили верующим сотрудничать с британцами. Некоторые из них были убиты, а их убийцы, в свою очередь, повешены на площадях. Шииты не стали ждать всеобщего мятежа, чтобы объявить войну гражданской администрации. Они стали его главными зачинщиками. Религиозные лидеры, руководители тайных обществ и влиятельные шейхи Среднего Евфрата заключили договор и принесли клятву на Коране в мавзолее имама Хусейна и мечети аль-Аббас в Кербеле. Улемы собрались прогнать из Месопотамии англичан и устроить здесь исламское государство.
Ради этого они даже объединились со своими заклятыми друзьями суннитами – это произошло в Багдаде в ночь на 22 апреля 1920 года. В тот день мисс Белл была в поездке со своим отцом, который в конце марта прибыл в Басру. На встречу с ним Гертруда пришла в соломенной шляпке, украшенной персиками и вишнями. Они путешествовали месяц, Гертруде нравилось показывать отцу свою вторую родину. Они осматривали места археологических раскопок и нефтяные скважины и пили кофе в крытых козьими шкурами палатках шейхов в пустыне. В Багдаде Хью Белла ждала череда светских развлечений. Гертруда представила ему свое окружение. Они пообедали с губернатором города, министрами, еврейской и христианской знатью и «разумными» патриотами. Даже А. Т. Уилсон поприветствовал знаменитого промышленника.
Это был чудесный месяц. Хью и Гертруда пили аперитивы в саду. Они посадили смоковницы и бугенвиллеи. Хью полюбил газель Зенобию и с удовольствием играл с двумя персидскими борзыми, которых его дочери подарил один торговец из Тикрита. Она была счастлива, приходя с работы, находить отца растянувшимся в кресле, курящим трубку с книгой в руках. Как раз в это благостное для Гертруды время разгорался огонь восстания.
Впоследствии Уилсон обвинил мисс Белл в том, что та наслаждалась весной, в то время как мятеж набирал обороты. Отношения между коллегами продолжали накаляться: сначала отчет Гертруды настолько обнадежил главнокомандующего, что он решил продлить свое пребывание в Персии, в то время как Уилсон настаивал на его скорейшем возвращении в Месопотамию. Затем мисс Белл преднамеренно «случайно» раскрыла конфиденциальную информацию одному из своих «умеренных националистов», которыми она так дорожила. Наконец их конфликт пришел к апогею. Гертруда утверждала, что происходящая катастрофа на совести Уилсона: если бы он прислушался к ее советам и сделал бы хоть шаг навстречу арабам, все было бы по-другому. Уилсон возражал: британцы построили здесь больницы, поликлиники и школы, реорганизовали судебную систему, полицию и систему налогообложения, и, несмотря на все уступки Лондона «этим проклятым бедуинам», мятеж не утих, а только набрал обороты. «Мы столкнулись с анархией и фанатизмом, а не с политическим движением. Они грабили один город за другим, убивали иудеев и христиан, насиловали женщин. И вам платят за то, чтобы вы собирали информацию, а не сами выбалтывали ее каждому встречному», – осадил он ее жарким июльским утром, будучи на волосок от того, чтобы залепить ей пощечину. Она должна знать, что вся администрация ее презирает за дружбу с арабами: «От вас здесь больше всех вреда». Он снова написал Коксу: «Было бы разумно найти мисс Белл работу где-нибудь в Великобритании». Сэр Перси отказался вмешиваться. А через несколько дней повстанцы атаковали вторую роту Манчестерского полка.
Вскоре в конфликте появился третий участник: генерал Эйлмер Холдейн, новый главнокомандующий индийской армией в Месопотамии. Он с энтузиазмом отнесся к своему новому назначению. О Месопотамии этот коллекционер бабочек и любитель крабов с соусом майонез почти ничего не знал – только то, что ему о ней рассказали: это крысиная дыра, грязища зимой, жарища летом, настоящий свинарник в любое время года. Холдейн четыре года воевал на франко-бельгийском фронте. Ему было пятьдесят восемь лет, и он надеялся, что перед выходом на пенсию его направят в место поспокойнее. Министерство предоставило Холдейну подробные отчеты мисс Белл и ее коллег, однако вместо того, чтобы должным образом их изучить, он погрузился в чтение книг по истории античной Месопотамии и новенькой иллюстрированной Библии. Холдейн славился твердостью характера и целеустремленностью, поэтому, чтобы как можно быстрее сократить численность контингента в Месопотамии, Черчилль выбрал именно его. Двадцать лет назад Черчилль и Холдейн бок о бок воевали в Южной Африке. Когда молодые военные попали в плен к бурам, Уинстону удалось бежать первым, и этот побег сделал из него настоящую звезду. Холдейн же тогда остался в тени. Министр знал, что генерал так и не простил ему давнего успеха. «Нам надо как-то сэкономить, мой дорогой Эйлмер», – сказал Черчилль Холдейну в начале февраля и спровадил его, даже не пожелав удачи. Эта встреча не продлилась и двадцати минут.
Через шесть недель Уилсон уже пожимал руку Холдейна на багдадском вокзале. Во время утомительного и скучного путешествия генерал простыл и был не в духе уже к приезду в Багдад. В Басре же его встретили потоки воды и назойливые комары. Пустынный пейзаж, пыльные пальмы и местные в лохмотьях вызвали у Холдейна недоброе предчувствие, которое оправдалось при осмотре гарнизонов: там скучали плохо обученные, никудышно экипированные, апатичные, словно местные арабы, солдаты. Большинство из них были индийцами с плохим здоровьем. Бойцов было много, однако недостаточно ни чтобы защитить Персию в случае вторжения большевиков, ни чтобы обеспечить безопасность молодых гражданских администраторов, которых Уилсон необдуманно разбросал по всей территории. Северные границы, неспокойные из-за отсутствия мирного договора с Турцией, были плохо защищены. «Ваши люди плохо защищены, – сказал Холдейн Уилсону одним апрельским вечером, – вам стоило бы их сосредоточить в нескольких укрепленных местах, которые мы смогли бы эффективно оборонять». Эта мера позволила бы выполнить указание Черчилля по сокращению численности персонала. Временно исполняющий обязанности верховного комиссара смерил взглядом недоумка, который еще три месяца назад не смог бы найти Багдад на карте:
– Об этом не может быть и речи, цивилизация никогда не отступает.
– Как скажете. Но мои солдаты не будут сопровождать ваших к воротам огромной сирийской пустыни. Еще кое-что: аэродром не защищен. Вам бы стоило огородить его колючей проволокой. – И Холдейн развернулся на каблуках.
Их отношения ухудшились, когда в начале июня повстанцы атаковали кабинеты гражданской администрации. Как и сказал генерал, самые отдаленные. Уилсон был в бешенстве: армия позволяла убивать своих политических агентов. Он написал длинную телеграмму в Министерство по делам Индии и в Военное министерство: «В то время как мои люди верой и правдой служат империи и каждый день рискуют жизнями, высокопоставленные чиновники играют в Багдаде в поло». Он сообщал, что Холдейн по состоянию здоровья покинул летнее пекло, сбежал в горы на персидской границе, в то время как мятеж успел охватить северо-запад страны. Отличное назначение, Лондон снова сам себя превзошел. Уилсон не переставал возмущаться, тем более в ответах из обоих министерств его упрекнули за эту телеграмму – Уилсон не должен был вмешиваться в то, что его не касалось.
Мисс Белл тоже считала отъезд Холдейна безрассудным. Поскольку он был врагом ее недруга, она взяла его под крыло и часто приглашала к себе, несмотря на его неразговорчивость. За одним из обедов, во время которого генерал не съел ничего, кроме нескольких кусочков дынного щербета – несмотря на вентилятор, с него градом валил пот, – Гертруда пыталась отговорить Холдейна от отъезда:
– У нас есть холодильники и хорошие дома, в которых можно выносить жару. Гражданская администрация и высшее командование сейчас не может позволить себе удаляться от дел, – сказала она.
Генерал лишь равнодушно пожал плечами – он не собирался менять планы. Как и решил, он доедет до Персии и воспользуется случаем, чтобы «изучить ситуацию на холодную голову» и собрать новые экземпляры бабочек, которых так много в горах Загрос. Вернуться генерал планировал в октябре.
– Через четыре месяца! – воскликнула Гертруда.
– Если наступит срочность, – успокоил Гертруду Холдейн, – я вернусь, ведь это всего в трех-четырех часах пути на аэроплане.
Генерал и его команда отбыли 5 июня; 19 июня они вернулись, потом снова уехали через пять дней и, наконец, прибыли в Багдад, чтобы остаться, 8 июля: тысячи повстанцев напали на новый гарнизон на юге и освободили арестованного Уилсоном шейха. Мятеж вышел из-под контроля, Багдад был в опасности, нужны были серьезные меры.
Генерал Холдейн, которого Черчилль отправил в Месопотамию сокращать численность военного контингента, попросил министра прислать новые дивизии, танки, бронеавтомобили, самолеты, автомобили, боеприпасы и деньги, много денег. Этот бунт надо было срочно подавить. Временно исполняющий обязанности верховного комиссара телеграфировал правительству: «У нас нет другого выхода: или мы управляем, или уезжаем отсюда». Белл, Уилсон и Холдейн наконец-то согласились: отступление было бы катастрофой. «Оно изменит наше положение в Азии. Если Месопотамия отколется, за ней последует Персия, а там и Индия. Всякую оставленную нам позицию займут бандиты куда опаснее тех, что мы отсюда прогнали», – написала Гертруда отцу в конце августа.
«Это безумие – тратить столько военных и столько средств на эту неблагодарную пустыню», – оправдывался Черчилль перед Ллойдом Джорджем. Месопотамское будущее – это финансовая пропасть. Но британцы зажаты в угол; подкрепления прибыли. Потоки огня обрушились на повстанцев в конце лета и осенью 1920-го. Холдейн был беспощаден. «Если стирать всех, как мускатный орех на терке – в порошок, повстанцы присмиреют», – написал он в мемуарах. Королевские военно-воздушные силы сбросили тысячи бомб. Уилсон повсюду ввел комендантский час и запретил собрания в мечетях. Племена начали разобщаться, британцы снова одержали победу.
В метрополии эта операция вызвала негативную реакцию прессы. «Удивительно, как гражданской администрации удалось за такое короткое время настроить против себя всю страну, да так, что арабы забыли о своих вековых кровавых дрязгах, а шииты объединились с суннитами», – сокрушался Черчилль. Министру пришлось объясняться перед парламентом. Британцы не понимали, почему их государство два года спустя после мирового конфликта воюет в стране, о которой они ничего не знают. Ганди призвал индийских солдат сложить оружие. Times осуждала расточительство: «Любое британское правительство, которое будет принуждать народ отдавать по сорок миллионов стерлингов в год месопотамским полукочевникам, переполнит чашу терпения страны». Самым язвительным критиком был новый любимчик англичан, некто Лоуренс Аравийский. Друг Гертруды приобрел мировую известность после того, как американский журналист посвятил ему слайд-шоу, показанное в театре Ковент-Гарден, а потом, год назад, в Альберт-Холле. Восхищенный фотогеничным персонажем, который смог «добиться того, чего не добился ни один султан или халиф за пять последних сотен лет», этот репортер следовал за Лоуренсом во главе его бедуинских отрядов от Иерусалима до Дамаска. Успех был оглушительным, эпопею Лоуренса осветили в прессе всего мира. Словно сошедший со страниц книги Киплинга, он предстал романтическим героем, по которому тосковал разбитый войной и лежащий в руинах Запад. В том, что касалось Востока, голос Лоуренса приобрел решающий вес.
«Некоронованный король арабов» одержал реванш. «Британцы оказались в ловушке Месопотамии. Трудно будет выйти из положения с достоинством и честью», – написал он в Sunday Times 22 августа. Политика Уилсона – это «позор нашей колониальной истории». Даже бездарные османы показали себя эффективнее, чем британцы. Лоуренс выступал за создание арабского правительства, опирающегося на британских советников. «Это позволит нам экономить по миллиону фунтов в неделю».
Британцы отказались от планов по индианизации Месопотамии. Потерпевший поражение Уилсон подал в отставку. «Мы допустили огромные ошибки», – написала Гертруда своей мачехе в конце августа. Она была угнетена, чувствовала себя «полуживой». «Эта страна – скопление разнородных племен, которые не желают становиться частью какой-либо системы. Турки ими не управляли. Мы попробовали и потерпели поражение. Наша политика должна полностью измениться. Кокс вернется в конце октября, чтобы сформировать временное арабское правительство. Но кого поставить во главу государства?» Сначала Гертруда подумала об Абдаллахе, старшем сыне шерифа Хусейна, прозападном читателе Figaro. Но она изменила свое мнение летом, когда Фейсал был изгнан из Сирии французами. Ее друг Лоуренс заговаривал ей зубы – он никогда не отказывался от мысли о союзе с Хашимитами. В своих статьях он напомнил, что британцы в долгу перед Фейсалом, «крупнейшим арабским предводителем со времен Саладина», которого унизил генерал Гуро. Фейсал стал бы прекрасным монархом для народов Месопотамии.