Она бы с удовольствием и дальше наблюдала за курильщиками наргиле и игроками в нарды, сидящими в кафе возле городского парка. Гертруда с досадой вздохнула и допила лимонад. Еще двадцать лет назад ее очаровали здешние многоцветные улочки и наполнявшие их люди. Она любила вкус белого кофе[72] с как следует растворенным миндальным сиропом и с удовольствием вдыхала насыщенные ароматы кардамона, горячих углей и зиры, что окутывали арабские города. Обитатели этих мест были милы, скромны и с радушием встречали Гертруду. Здесь изменилась ее жизнь: она нашла свое место и смысл своего бытия, нашла саму себя. Как и Лоуренс, Гертруда в каком-то смысле была в долгу перед жителями этих земель.
Она отправилась в британское консульство в мусульманский квартал[73] – у нее там была назначена встреча. В час послеобеденного отдыха Дамаск притих. На фасадах пыльных зданий легко колыхались флаги арабского восстания с красным треугольником на черно-зелено-белом фоне. Путь Гертруды лежал мимо заброшенного Османского банка. С тех пор как она была здесь в последний раз, до войны, город стал грязнее, а люди – беднее, угрюмее и тревожнее. Черные тени скользили вдоль стен мечети Омейядов[74]. Женщины с татуировками цвета индиго несли на руках чумазых детей, мужчины в фесках укрывались от солнца под козырьком у гробницы Саладина и ждали, когда мавзолей снова откроется. Они злобно зыркнули на проходившую мимо Гертруду. Повернув налево, она разминулась с группой английских солдат, потом – с арабским патрулем, наконец, заметила стонущего нищего и дала ему несколько монет. Затем прошла через Райские ворота[75] и оказалась у входа во дворец. Консул проводил ее в тенистый двор. Журчал фонтан. За столом под сливовым деревом сидели три араба в военной форме и в ожидании Гертруды лакомились сладостями.
Это были далеко не последние люди из правительства эмира Фейсала, который с переменным успехом управлял Дамаском последний год. «Месопотамцы, дельные ребята», – сказал о них один генерал, бывший коллега Гертруды по Арабскому бюро, с которым она три недели назад встречалась в Каире.
Гертруда провела семь месяцев в Европе – перед тем как вернуться в Багдад, она разведывала обстановку в регионе. В Египте царила напряженная атмосфера: после того как весной британцы выслали лидера египетских националистов на Мальту, страну охватили кровавые протесты. Дома и магазины англичан грабили, на солдат нападали, а полиция встала на сторону манифестантов, среди которых – и это исключительный случай – были женщины. Весь Египет оспаривал навязанный Лондоном в 1914 году статус протектората и требовал обещанного права на самоопределение. В надежде восстановить порядок англичане ввели в Египте военное положение и направили туда генерала Алленби.
– Достигнутое равновесие очень шатко, – сказал Гертруде бывший коллега, – пусть вас не обманывает тишь да гладь вокруг. Они пили чай на террасе отеля Mena House, красное солнце садилось за пирамидами Гизы. Цветущие бугенвиллеи и общество космополитов – подписчиков газеты «Аль-Ахрам» – создавали иллюзию безмятежности, защитный кокон, сберегавший от тревог. – Всего за несколько десятилетий мы основательно модернизировали страну. Казалось бы, египтяне должны нас благодарить, а не оказывать нам сопротивление. Но я вас удивлю, мисс Белл: по сути, я их понимаю. Эти люди здесь на своей земле. Британцам надо сохранить контроль над Суэцким каналом и нильскими торговыми путями, военными и полицией. В наших же интересах позволить египтянам самим управлять всем остальным. Конечно, они наделают ошибок. Но я не думаю, что у нас есть выбор. Не хотелось бы иметь дело с Восточной Ирландией размером с Египет.
Террасу освещали маленькие масляные лампы. Пианист играл «Лунную сонату» Бетховена. Мисс Белл заказала стакан пунша и спросила генерала, какую политику он бы посоветовал вести в Месопотамии. Тот порекомендовал поставить во главе арабского короля или президента, членов правительства тоже подобрать из местных, а вот направлять их уже назначить британских советников. Подобная модель вызвала у Гертруды сомнения: в отличие от относительно современного Египта, государства с тысячелетней историей, Месопотамия была лишена какой-либо структуры, и у британцев не было почти никаких рычагов или опор, чтобы ею управлять. В этом случае, как и в Индии, необходим был посредник, способный объединить народы разных провинций.
– Теоретически вы правы, – ответил ей служащий разведки, – но это вряд ли возможно на практике. На дворе 1919-й, а не 1890 год. Здесь не сработает патернализм. Не получится управлять арабами так же, как индийцами. Мусульмане не смогут спокойно отдаться на волю христиан. – Генерал хорошо разбирался в истории. Он напомнил Гертруде, что эти две цивилизации не переставали сталкиваться, что поначалу магометане одерживали одну победу за другой, завоевав огромные территории в Европе, а христиане каждое воскресенье молились о том, чтобы Господь уберег их от захватчиков-иноверцев. Потом ход борьбы изменился. Христианская Европа начала реконкисту, а потом продолжила отвоевывать свои земли, пока в прошлом году не разгромила османские войска. – Мы разбили последнюю империю мусульман. Я не уверен, что они когда-нибудь нам это простят, – продолжил генерал, затягиваясь трубкой. – Учитывая нашу осеннюю декларацию и все поспешные обещания, что мы раздали во время войны, можно сказать, что мы выпустили из бутылки самого настоящего джинна. Самоопределение теперь заняло все мысли арабов. Они сейчас только об этом и думают.
Пламя разгоралось, Гертруда заметила это по дороге в Сирию – и в Палестине, и в Египте. Арабы винили британцев в поддержке сионистов, евреи, напротив, – в лояльности к арабам. Стычки стали обычным делом. Гертруда встречалась со сторонниками Фейсала в Иерусалиме. Непопулярная до войны, идея панарабизма с быстротой молнии разлеталась по Ближнему Востоку. «Несбыточные обещания – сказочные синие птицы, которых Англия в неспокойные дни щедро отправляла к арабам, свили наконец гнездо», – сказал Лоуренс во время Парижской конференции. А теперь в Дамаске, словно накануне сражения, в каждом лагере точили мечи.
В прошлом месяце Ллойд Джордж объявил, что 1 ноября британцы выведут войска из Сирии, чтобы часть из них отправить в Палестину. Французы смогут занять воинские посты, но Дамаск и большие города будут отданы в распоряжение Фейсалу. «Это недопустимо!» – бушевал Клемансо. Он отправил в Бейрут однорукого бородатого холостяка генерала Гуро, фанатичного католика. После того как летом 1918 года Гуро отразил последний немецкий прорыв на Западном фронте, он снискал себе прозвище «Лев Шампани». Сейчас перед ним стояла задача взять под контроль сирийские города и организовать центры французского управления. Гуро объявил, что, не задумываясь, прольет кровь, чтобы навести порядок. Он был назначен верховным комиссаром Франции в Сирии и Ливане и главнокомандующим армией Леванта.
«Мы ему этого не позволим. Если французы не признают арабское правительство, поднимутся кровавые протесты. С нами народ. Он не хочет быть ни под французским контролем в Сирии, ни под английской колониальной властью в Месопотамии. Мы требуем исполнения вашего обещания – создания в Багдаде гражданского правительства». В британском консульстве в Дамаске Гертруда внимательно слушала трех своих собеседников, бывших офицеров османской армии, во время войны присоединившихся к Фейсалу. На них была британская форма, галстуки и бедуинские куфии. На воротниках их кителей было вышито по семиконечной звезде, символизирующей семь аятов[76] первой суры[77] Корана, и две скрещенные сабли. С горящими глазами они рассказывали о достижениях правительства за последний год: были сформированы парламент и Генеральный конгресс Сирии, началась стройка больших дорожных артерий, ведущих в Дамаск, а крыша базара, что рядом с мечетью Омейядов, была открыта. Все шло своим чередом, по хорошо освещенным улицам ездили трамваи.
– Вот видите, мисс Белл, Сирия не погрузилась в хаос. Не такие уж мы бездарные, – сказал тот, что перебирал янтарные четки. Гертруда могла бы напомнить этим военным, что их государство функционирует лишь за счет британских субсидий, но она предпочла не говорить, а слушать. Двое из этих мужчин показались Гертруде достойными доверия. С опозданием она вспомнила, что они сопровождали Фейсала в Париже. Один из них, Джафар Паша аль-Аскари, по происхождению курд из Мосула, несмотря на полноватую фигуру и добродушный вид, был высококлассным военным, которого незадолго до перехода на сторону арабов немцы наградили железным крестом. Он владел семью языками и считался лучшим администратором правительства в Дамаске. Второй – Нури ас-Саид – был родом из Багдада. Более сдержанный, чем Джафар, он был доверенным Фейсала, его главным политическим советником с тех пор, как во время восстания возглавил одну из частей войск эмира. «А он не лишен проницательности и политического интеллекта, – думала Гертруда. – Нури ас-Саид и Джафар Паша аль-Аскари дружат со времен военной школы и женаты на сестрах друг друга. Если мы уступим некоторым из их требований, они не пойдут против нас. К тому же им ясно, что Месопотамия еще не готова к самостоятельности. Эти люди хотят вернуться на родные земли, и я этому только рада. Однажды они смогут нам пригодиться».
Сразу по возвращении в Багдад Гертруда написала в Форин-офис большой отчет о своей поездке по Леванту. Подъем арабского национализма, встречи с людьми и недавние наблюдения заставили ее изменить мнение. К тому же Гертруда прекрасно помнила предостережения Фейсала и Лоуренса в Булони: любая попытка прямого иностранного управления вызовет сильное сопротивление местных народов. Так что теперь Гертруда настаивала на том, чтобы во главе Месопотамии был поставлен эмир и только вторым после него человеком был бы британский верховный комиссар. Мисс Белл вдохновилась схемой, которую в начале века Фредерик Лугард создал для управления Нигерией. Было невозможно быстро колонизировать такую обширную территорию, так что Лугард выделил представителей местной знати, позволил им сохранить авторитет и символические привилегии, при этом незаметно прибрал к рукам рычаги власти – налогообложение, армию, внешнюю политику. Лугард утверждал, что политический агент должен поддерживать авторитет эмира и нашептывать ему нужные решения, но никогда – даже на мгновение – не пытаться им руководить. Цель империи – сохранять у власти «туземных» правителей. Отныне целью мисс Белл стало установить в Месопотамии такую систему управления, которая позволила бы империи править незаметно, не вызывая подозрений у местного населения. Системы, которая пошла бы на пользу и британцам, и здешним арабам.
Нет иного способа поддержать людей на пути к миру, кроме как предложить им то, от чего они не откажутся по своей воле. Хорошее правительство с чужаками – то есть с нами – во главе – неподходящий вариант, – написала она. – Компромисс будет намного плодотворнее. Если в некоторых аспектах мы подстроимся под арабов, то сохраним наше экономическое и политическое влияние в этом регионе. Я даже думаю, что в долгосрочной перспективе мы его упрочим.
Гертруда провела лето в Англии. В Лондоне, в Йоркшире и на курортах Дорсета, где она отдыхала несколько недель, ей встретилась целая армия немощных, душевно и физически разбитых солдат. Морис потерял треть своих друзей, около восьмисот тысяч молодых британцев погибли на полях сражений и в открытом море. Великобританию не миновала и жестокая эпидемия «испанки». Королевство переживало небывалые финансовые трудности. Мировой кредитор стал самым крупным должником, забастовки парализовали страну, на амбициозную колонизаторскую политику уже не хватало финансов. Крупные средства массовой информации требовали сократить внешние расходы. Триста тысяч солдат были размещены на территории бывшей Османской империи – непростительная нагрузка на налогоплательщиков. Ллойд Джордж уже не бахвалился – он умолял госсекретаря Уинстона Черчилля ускорить демобилизацию и сократить расходы на оккупацию, прежде всего Месопотамии, где было расположено очень много войск. К тому же британские военные боролись с большевиками в России, заняли железную дорогу на Кавказе, стояли лагерями в Персии, Константинополе и Салониках. Королевский военно-морской флот контролировал Дарданеллы, блокировал Балтийское и Черное моря, поддерживая белых русских. Подобное рассредоточение войск было недопустимо в это неспокойное для империи время: если к беспорядкам в Ирландии англичане уже привыкли, то ситуация в Индии вызывала у них нешуточное беспокойство. Ганди от имени Индийского национального конгресса потребовал полной автономии страны. В апреле на многолюдном митинге в Амритсаре военные открыли огонь и убили несколько сотен гражданских.
Учитывая все возникшие сложности, правительству стоит переключить свое внимание на Багдад, – заключила мисс Белл свой отчет.
Прочитав меморандум своей подчиненной, подполковник А. Т. Уилсон задохнулся от возмущения. Он не собирался отступаться: Месопотамией должен управлять британец, а его администраторы – контролировать арабских министров. Предложенная мисс Белл модель управления вредила интересам короны. Она могла привести к дестабилизации обстановки и перебоям в добыче нефти. Недопустимый риск: запасы жидкого топлива в Месопотамии были огромны, а условия позволяли добывать нефть легко и незатратно. Мисс Белл просто наслушалась Лоуренса, «этого самовлюбленного голубка», и его «дружка Фейсала», вот и играет теперь с огнем. «Предложение, которое она прислала из Дамаска, неприемлемо, – объявил Уилсон подчиненным, почесывая бородавку на подбородке, – без нас, просвещенных стражей порядка, сунниты бросятся на горло шиитам, курды схлестнутся с арабами, а мусульмане, христиане, иудеи и прочие просто поубивают друг друга». Уилсон запретил сторонникам Фейсала возвращаться в Багдад. Шииты, которых здесь было большинство, никогда бы не приняли правительство, навязанное суннитской кликой эмира из Дамаска. «Эти безответственные дилетанты только болтать горазды. Большее, на что они способны – так это устроить беспорядок, которым тут же воспользуются турки и большевики, чтобы отхватить побольше здешних земель. Что я могу поделать – не все расы одинаково развиты».
Временно исполняющий обязанности верховного комиссара углядел знак провидения в том, что его тезку, президента США, в октябре разбил инсульт, и в том, что сенат не одобрил вступление Америки в Лигу Наций. Это значило, что Америка еще долго не вмешается в дела Ближнего Востока – конечно, Англия собиралась этим воспользоваться! Уилсон переслал меморандум Гертруды в британское правительство, написав красными чернилами на полях, что он абсолютно не согласен с мисс Белл и ее ошибочными выводами. Накануне Нового года Уилсон разослал своим месопотамским подчиненным сообщение: «Тем, кто с нетерпением ждет формирования гражданского правительства <…> хочу напомнить, что здесь один из редких уголков, где призрак анархии еще не поднял голову». Англичане были незаменимы. Они в кратчайший срок построили мост через Тигр и укрепили берега реки, чтобы избежать наводнений. Они расширили улицы, картографировали Багдад и составили первый земельный кадастр. В начале января Уилсон написал сэру Перси, который по-прежнему был в Тегеране, что шейхи и отдаленные племена образумились и ведут себя спокойно. «В Басре стоит благоприятная обстановка. Ситуация улучшается в Багдаде и, как мне сообщили, даже в Мосуле». 1920 год подавал много надежд.
«Проконсул не желает признавать очевидного», – с негодованием думала Гертруда. В декабре на северо-западе страны арабские ополченцы объединились с сирийскими националистами, напали на пограничный город на берегу Евфрата и разграбили его, а британских офицеров пленили. Чтобы прогнать повстанцев, пришлось поднимать в воздух авиацию. Бунтовщики призывали местных шейхов восстать и грабить торговцев, которые осмелятся появляться в Сирийской пустыне. По дороге в Вавилон, где Гертруда собиралась встретить Новый год, она убедилась, что все больше предводителей племен настроены против британцев, которые заставляют их платить налоги. В священном для шиитов городе Эн-Наджаф ходили слухи о восстании. В багдадских школах сунниты-националисты печатали листовки. Ученики разносили их по кафе или зачитывали вслух. Несколько таких листовок оказались и в кабинете мисс Белл: «Не бывает свободы без независимости», «Мы будем независимы только под флагом арабского объединения»… На севере курды устроили резню христиан, а в нескольких горных районах отделились некоторые племена. Гертруда знала, что в Мосуле – своей бывшей провинции – турки распространяют советскую пропаганду: после неудавшейся волны революций в Европе большевики обратили внимание на Азию. В Москве был организован департамент, призванный поддержать мусульман в борьбе с европейским империализмом, а в Анатолии создали базу специально, чтобы вредить британским интересам в этом регионе. Мисс Белл была уверена: правительство должно быть в курсе, что колонизационная политика, которую проводит временно исполняющий обязанности верховного комиссара, серьезно угрожает интересам короны на Ближнем Востоке. Не предупредив Уилсона, она написала своему старому другу Эдвину Монтегю, министру по делам Индии. К длинному письму она прикрепила проект конституции, над которым работала несколько ночей.
«Да кем себя возомнила эта бабенка? Джеймсом Мэдисоном? Александром Гамильтоном?» А. Т. Уилсон не мог успокоиться с тех пор, как Монтегю потребовал от него объяснений в связи с жалобой мисс Белл. Она его унизила. Она нарушила все правила имперского управления. Она подрывает работу коллег, которые ни в чем не разделяют ее точки зрения. Мужчина бы никогда так не поступил. Эта авантюристка несет опасный вздор. Уилсон не забыл, какой совет дал ему один из друзей, когда узнал, что мисс Белл отправлена в Месопотамию: «Держись подальше от глупой настырной трещотки: эта плоскогрудая баба-мужик только и знает, что бегает взад-вперед и плетет интриги, лишь бы перетянуть на себя одеяло». Уилсон был убежден, что имперский служащий должен терпеть лишения и исполнять долг. Его обязанность – служить короне и славе Великобритании – и есть самая лучшая из наград. Он не должен стремиться к почестям. Уилсон был согласен с Киплингом: империи нужны скромные мужчины, чьи верность и патриотизм свободны от личных амбиций и тщеславия. А чтобы делать свое дело, они должны быть свободны от контроля госучреждений и внимания прессы. Но мисс Белл плевать на это хотела. Она желает все выносить на обсуждение. И получит за это суровый выговор.
В первом часу ночи Уилсон вызвал Гертруду в свой кабинет. Глаза подполковника из-под огромных нахмуренных бровей метали молнии. Никто никогда не говорил с Гертрудой Белл в таком тоне. Уилсон стучал кулаком по столу:
– Ничто и никто не позволял вам выходить за рамки вашего места в иерархии и вести собственную дипломатию. Спуститесь на землю, мисс, и предоставьте мне достоверную информацию о шиитских провинциях. Вы их недооцениваете, а между тем они и есть ключ к стабильности этих мест. Вместо того чтобы вмешиваться в то, что вас не касается, выполняйте-ка лучше вашу работу. – На этом Уилсон не закончил: – Нигерийская модель управления будет работать только при участии местного харизматичного лидера, способного объединить здешние элиты, создать законы и собирать налоги. Это невозможно в Арабском мире, едва ли не самом бессистемном. В Месопотамии нет сильного лидера. Ваш проект обречен на провал.
Уилсон попросил Кокса как можно скорее перевести Гертруду в другое место. «Ее безответственные действия вызывают недовольство всей гражданской администрации», – написал он. Он исключил Гертруду из процесса принятия решений, следил за ее перепиской, не давал ей доступа к секретным телеграммам из Лондона и Дели. Подчиненные Уилсона его поддерживали: им никогда не нравилась мисс Белл. Они упрекали ее в снобизме, язвительности и недостатке уважения к их супругам. Гертруда и правда не скрывала антипатии к этим молодым женщинам, которые сразу по приезде принимались жаловаться на климат, расстройство пищеварения из-за острого перца и «слишком мягких тостов», ужасных арабов, которые плюются на улицах и сморкаются в пальцы. «Хорошенько насладитесь зимой, ведь летом здесь еще невыносимее», – говорила она им. Коллеги завидовали образу жизни Гертруды, ее большому штату прислуги, новой мебели, фарфоровому сервизу из «Маплз» и ее ужинам с высшим обществом Багдада, на которые она их никогда не приглашала. С одобрения Уилсона они охотно над ней насмехались. Мисс Белл для них была «синим чулком», «сварливой чокнутой старой девой», что охотилась за славой, вместо того чтобы ухаживать за детьми и содержать дом. О ней говорили, что «ее панарабские приливы объясняются менопаузой». А дом Гертруды начали называть «монастырем».
Гертруда притихла, но не сдалась. Она собралась объявить Уилсону войну. «Порой я готова его прикончить», – написала она в своем дневнике.