«Да укрепит вас Святая Троица в вашей вере и вашей любви…» Хью Белл подошел к жениху и невесте, которые только что подтвердили свое согласие на брак. Как того требует англиканская традиция, он торжественно передал свою дочь баронету Чарльзу, депутату либеральной партии от Йоркшира. Крупный землевладелец, к тому же богатый и красивый, этот молодой человек был идеальным зятем. Среди его предков были нормандские бароны, некогда завоевавшие Англию, и даже один из рыцарей короля Артура. Собравшиеся в церкви магнатов-металлургов гости глаз не сводили с невесты в прекрасном шелковом платье. Отделанный кружевом корсаж подчеркивал изящество изгибов ее высокого стройного стана, ее светлые рыжеватые волосы были приподняты и убраны назад, а-ля Помпадур, прическу украшал венок из померанцевых цветов и белых роз, нефритово-зеленые глаза, греческий нос и нежно очерченные губы сияли красотой Венеры Ботичелли. Церковь заполнила темнота зимнего вечера, загорелись светильники, и очарование невесты расцвело еще ярче – как подсолнечник в июльском зное. Время от времени щеки взволнованной Молли Белл заливал румянец. Гертруда посмотрела на младшую сводную сестру и, укрывшись за вуалью, обронила несколько слезинок.
Зазвонили колокола. Нарядные крестьяне и работники металлургических заводов Белла приветствовали свадебный кортеж. Новобрачные поднялись в роскошный экипаж, запряженный восьмеркой белых лошадей. Вслед за ними тронулся автомобиль, в котором ехали родители новоиспеченной жены, ее дед Исаак Лотиан, Гертруда и пожилой меланхоличный дядюшка Флоренс, которому она помогла сесть в машину. Кортеж проследовал по лесу, затем вдоль подернутого туманом пруда и наконец остановился у статуи Аполлона, стоящей возле входа в Раунтон-Грейндж. По сторонам дороги с факелами в руках выстроились лакеи в бархатных оранжевых ливреях. Пока они ждали прибытия виновников торжества, снег успел припорошить их плечи.
Прием был в самом разгаре. Молодожены рука об руку кружили по залу, переходили от одной группы гостей к другой, болтали и шутили. Любовь, молодость, красота… Гертруда выпила за их счастье с братом Морисом и кузиной Флоренс. Кузина представила своего жениха Джона, дипломата. Тот любовался гербами Беллов на витражах в огромном зале и картинами на отделанных шелком и гобеленом стенах: он узнал среди них два полотна Констебла и несколько экземпляров ранней нидерландской живописи. Флоренс объявила, что после свадьбы, запланированной на весну, они с Джоном планируют обосноваться в Южной Африке. Ее жених будет там одним из юридических советников управляющего. Вскоре к компании с бокалом шампанского в руке подошел кузен Билли. Он окликнул лакея, чтобы тот принес воды. За Билли семенили две очаровательные светловолосые куколки и их беременная мама, бельгийская графиня. Со времени их с Гертрудой путешествия в Румынию у кузена Билли прибавилось уверенности в себе: он поправился, отрастил бороду и стал похож на короля Леопольда II, чьей каучуковой плантацией в Конго помогал управлять. Билли не видел Гертруду уже много лет и сейчас, глядя на ее выступающие ключицы, впалые щеки и угловатую фигуру, поинтересовался, не болезнь ли стала причиной ее худобы.
– Не болезнь. Пустыня и альпинизм, – сухо успокоила его она, покусывая мундштук из слоновой кости.
– Да, я читал в газетах и слышал от знакомых о ваших приключениях. Ну а что еще происходит в вашей жизни? – спросил бывший претендент на сердце Гертруды. – Что, не представите нам вашего жениха?
Гертруда быстро придумала предлог и поторопилась улизнуть – ей надо было найти отца.
– Она совсем не изменилась, все такая же неприятная, – прошептал Билли на ухо Флоренс. – Для кого она себя хранит? Богатая женщина тридцати пяти лет и не замужем… Да ей все кости перемоют.
Гертруда ушла в большую гостиную со сводчатыми потолками, украшенную к роскошному свадебному ужину. На столах стояли букеты роз и сирени, чаши с фруктами, посуда в золотую крапинку и стаффордширская керамика. Меню на французском языке сулило четырнадцать блюд и столько же изысканных тихих и игристых вин. Гертруда подошла к уставленному средневековыми гербами камину. Ее взгляд скользнул по настольным часам картье, чашам из селадона, наконец остановился на портрете Хью и Флоренс в день их свадьбы. Гертруда вдруг подумала о матери. Никто больше не говорил о Мэри Белл, словно ее никогда не существовало. Гертруда присела на корточки перед огнем и поняла, что ее тоже не терзают воспоминания о матери. Как и о Кадогане, упавшем в реку больше десяти лет назад. Гертруда прогнала его призрак. Но по мере того, как приближалась свадьба Молли, рос ее страх перед людьми, которые подходили и с улыбкой спрашивали: «Когда же ваша очередь идти под венец?» И этот придурок Билли как назло здесь… Дорого бы она дала, чтобы Кадоган этим вечером был рядом.
Чтобы почтить память о возлюбленном, еще долго после его кончины Гертруда продолжала писать о Персии и учить персидский язык. Ее неотступно терзали мысли о Кадогане, она стала им одержима. Гертруда задавалась вопросами, не виновата ли она в его смерти, любил ли Кадоган ее так же, как она боготворила его, и какой была бы их жизнь, если бы им удалось пожениться. Гертруде случалось думать, что он жив. Не его ли она видела тогда в купе поезда во Франции? Не он ли растянулся в гамаке в саду швейцарского отеля на берегу озера? Гертруда находила черты Кадогана на портретах эпохи Возрождения в галерее Уффици во Флоренции, пропорции Давида Микеланджело напоминали ей о пропорциях возлюбленного, по несчастью упавшего в реку. Однажды в Венеции у нее случилась галлюцинация. Со слезами на глазах Гертруда призналась брату Морису, что площадь Святого Марка, полная усатых мужчин в канотье, показалась ей наводненной Кадоганами. За день до этого она упала с моста, когда наблюдала за молодоженами в гондоле. Морис решил дать ей несколько дней отдыха. Несмотря на эти происшествия, Гертруда продолжила путешествовать: по Альпам и Северной Италии с другом из Оксфорда, по французскому Алжиру с отцом, потом по Канаде, Гватемале, Японии, Китаю, Египту и, наконец, в 1897 году вместе с Морисом совершила свое первое кругосветное путешествие.
«Время память о милом сотрет…»[66] – написал Хафиз. «Ложь», – прошептала Гертруда. Она страдала, несмотря на высокую оценку ее трудов и растущее признание в среде востоковедов – они никогда не могли себе представить, что такие грамотные работы могут принадлежать перу дамы. Но женщины в то время не имели возможности ни преподавать в университете, ни делать карьеру, так что жизнь Гертруды расслабленно протекала в Раунтон-Грейндж. Она читала, занималась садом и прохаживалась вокруг фонтана. Гертруда томилась от скуки, ее угнетали короткие дождливые зимние дни. В дневниках она делала записи о всяких мелочах, об уроках игры на фортепьяно для маленького Хьюго, о встрече с портнихой, чаепитии с леди Хэмптон, которая «выковыривала изюм из масляных сконов». Гертруду отвращал крикливый Лондон, «воняющий раскаленным чугуном и сажей, постоянно дымящийся в густом смоге»[67], как написал ее любимый Гюисманс. Люди там были недружелюбны, Гертруда не могла выносить их взгляды, перешептывания и прилипший к ней ярлык «богатенькая дочь Белла, закоренелая холостячка, окончившая Оксфорд с отличием». Настала ее очередь помогать своим очаровательным сводным сестрам готовиться к бальному сезону. Она затягивала корсеты, приютившие перламутровые груди нимф, и помогала надевать длинные шелковые перчатки, которые предстояло целовать их кавалерам. Иногда Гертруде приходилось сопровождать девушек на вечера. Ее подруги одна за другой вышли замуж и, как полагается, произвели потомство. Теперь их от Гертруды отделяла настоящая пропасть. Та им втайне завидовала и ужасно боялась, что останется старой девой, обреченной на томительную одинокую жизнь. Дорогие ей люди умирали один за другим, за исключением ее отца. «Храни его Бог», – молилась агностик Гертруда, проходя мимо церквей. Внезапная кончина тетушки Мэри потрясла Гертруду по возвращении из Берлина, куда ее дядю Фрэнка назначили послом. Чуть позже в родах умерла ее лучшая подруга. Гертруде казалось, что с ранней кончины матери ее преследует проклятье: как будто за видимой безопасностью ее жизни скрывается лабиринт, полный коварных ловушек. В свое время смерть Кадогана подтвердила эту догадку: земля могла уйти из-под ног Гертруды в любой момент. С тех пор она не расслаблялась и всегда оставалась начеку. Любовь была опасна: она могла причинять много боли. Поэтому Гертруда путешествовала.
Она преображалась, как только в сопровождении вереницы носильщиков с сундуками входила в здание вокзала. Запах угля, суета у окошек касс и синяя форма работников Восточного экспресса буквально окрыляли Гертруду. Она мечтала увидеть места, названия которых читала в расписании поездов. Это еще не было свободой – Гертруда по-прежнему не путешествовала в одиночестве, – но благодаря неожиданным поворотам, из которых складывается очарование таких поездок, она сбрасывала оковы, которые душили ее дома. В новых декорациях с Гертруды слетал ярлык богатой чудачки: в пути она была образованной путешественницей. И вот, поднявшись на ют корабля или сидя у окна поезда и глядя вдаль, она дышала наконец полной грудью. Свободный морской ветер успокаивал ее нервы, а стук колес умиротворял. Путешествия были отличным средством от хандры; вдали от дома Гертруда становилась компанейской и увлеченно участвовала в жизни и развлечениях на борту: набрасывала веревочные кольца на колышки, играла в классики, в шаффлборд[68] или бридж, надев маску, танцевала с незнакомцами – такими же, как она, беглецами от жизненной боли и серости.
Как было приятно путешествовать по огромному миру в купе люкс и продлевать детство! Это нравилось Гертруде больше всего. Она собиралась в путь, как школьница готовилась бы к Первому сентября: покупала путеводители Бедекера[69] в Mudie’s, фотоаппарат и складную шлюпку в магазине Генри Хита на Оксфорд-стрит. Путешествие было полно приключений. Приходилось задраивать иллюминаторы в случае бури, есть крекеры с корнишонами и пить говяжий бульон от морской болезни. Ко всему, какие-нибудь бандиты могли украсть ее багаж и украшения. Тогда детективы начали бы расследование, полицейские бы их преследовали, и Гертруда купила бы себе револьвер, который было бы занятно прятать от таможенников. На конечных остановках Гертруду ждали приятные заботы: выбор отеля (Shepheard’s в Каире, Great Eastern в Калькутте), затем – ресторана или музея, которые она посетит на следующий после прибытия день, и покупка цветочных луковиц, которые отправит экспресс-почтой садовникам в Раунтон-Грейндж.
Гертруда не останавливалась. Как пчела перелетает с цветка на цветок, так и она переезжала с места на место, прогоняя от себя грусть и меланхолию. Она поняла, что движение спасительно, после смерти матери, когда отец отправлялся в командировку или в путешествие с Флоренс. Гертруда никогда не сидела на месте. Она каталась на коньках, плавала, ездила на велосипеде, хулиганила… «Настоящий сорванец», – жаловалась гувернантка ее спокойному брату Морису. Гертруда обживалась всюду, где останавливалась. Доставала из чемодана лейку отца, развешивала семейные фото, расставляла в алфавитном порядке свои книги, развешивала чайные и вечерние платья, подкладывала в кровать грелку. И только потом снова пускалась в водоворот событий.
Каждый этап путешествия таил в себе сюрпризы, новые опыты и открытия. Мир был сияющим луна-парком. Гертруда и ее спутницы наряжались, покупали сувениры и шляпы, как у местных, придумывали для себя распорядок дня, который не успевал никому из них надоесть – ведь это было совсем ненадолго. Плавая по поверхности бытия, они с удовольствием читали книги и рассказывали друг другу истории. Ошибки и провалы были простительны – в путешествии можно ошибаться. Все было «забавно», «необычно» или «безумно очаровательно», – как писала Гертруда своим близким.
– Пришелся ли вам по вкусу суп с говяжьим хвостом? – спросил, подняв ложку, дядюшка Чарльза Эдвард, что сидел рядом с Гертрудой за почетным столом молодоженов. – Мне кажется, повар немного переборщил с мадейрой.
Возвращаться к реальности всегда было нелегко, а в тот вечер – и подавно. Гертруда только что вернулась из второго кругосветного путешествия, на этот раз со своим сводным братом Хьюго. Они побывали в Индии, где участвовали в торжественной церемонии Дурбар, в Афганистане, в Бирме, Сингапуре, Голландской Ост-Индии, Сеуле, Шанхае, Токио, Осаке, прокатились на рикше, пересекли Тихий океан на борту судна «Императрица Китая», потом перешли через Скалистые горы, посетили Чикаго, который Гертруда возненавидела, Квебек и, наконец, прибыли в конечный пункт – Бостон, откуда Гертруда и Хьюго отправились в Ливерпуль.
Эдварду, не сводящему глаз с тюрбо под румяной корочкой, Гертруда рассказала, как в Пекине один русский князь поведал ей, что у царя вызывает беспокойство активность Японии в Желтом море. Шестидесятилетнему собеседнику было ей нечего ответить. Этот бонвиван с бутоньеркой из хризантемы сказал, что никогда не уезжал дальше Марианских Лазней, где лечил ожирение. «Причем безрезультатно», – подумала Гертруда, взглянув на его выпирающий из сюртука живот. Потом Эдвард добавил, что не любит газеты – подобное чтение его «вгоняет в тоску».
– Кстати, о русских, – сказал он, поставив на стол бокал Кортон-Шарлемань, – в прошлом году я встретил на водах счастливого человека, который коротал время, охотясь на своих землях.
Парфорсная охота была последней страстью дядюшки Эдварда после того, как тот овдовел. Он описал Гертруде одно за другим свои ружья, коней и собак из своей своры и рассказал, как «прекрасно звучит рог» на морозном осеннем рассвете, когда он со своими друзьями, «образцовыми джентльменами», устраивает в подлеске засаду на птицу. Кстати, у него большой замок в Котсуолде. Почему бы Гертруде не провести там в апреле уикенд «с ее очаровательной сестрой и Чарльзом»? Там просто замечательно – она не будет знать никаких забот и сможет посетить саксонские церкви и фермы елизаветинских времен…
– Вы могли бы насладиться прекрасной английской весной в долинах, поросших каштанами. – Дядюшка Эдвард провел рукой по багровой лысине и не без гордости предложил Гертруде сигарету, раскрыв перед ней свой портсигар из розового золота. Он присматривал за ней с самого начала ужина, велел лакеям следить, чтобы ее бокал не пустел, и приносить чистейшую пепельницу каждый раз после того, как мисс Белл покурит. Эдвард сделал комплимент ее лиловому платью: – Прекрасный наряд любимого цвета моей покойной матушки и королевы Виктории, вы и сама об этом знаете, мисс Белл, Гертруда, если позволите.
С некоторых пор Гертруда нравилась аристократам вроде Эдварда – вдовцам или старым холостякам, которые жаловались на сквозняки, свистящие зимой в коридорах их домов, и накалывали горошек на вилку. Уплетая за обе щеки перепела, фаршированного, как ортолан, – трюфелем и фуа-гра, – Эдвард (уже не первым) решил, что сумеет заставить Гертруду остепениться. Они бы мирно коротали век, охотясь на тетерева и куропатку в конце августа, фазана в начале осени, «в неспешном ритме посевов и сборов урожаев старой Англии, который новое время так и норовит поторопить». Гертруда вежливо его слушала. Но боже, как он ей наскучил – ей, в последние годы открывшей для себя альпинизм и адреналин горных вершин!
Гертруда даже чуть не погибла летом 1902 года, восходя на Финстераархорн[70] по его северо-восточной стене, чего никто раньше не делал. Мисс Белл и двух ее проводников во время восхождения застала снежная буря, сошла лавина, ничего не было видно, так что альпинисты не могли ни продолжить подъем, ни спуститься с ледника. Дул сильный ветер, они укрылись на скользком выступе, который чудом выдержал вес всей компании. Альпинисты провели там шестнадцать часов – промокшие до костей, с окоченевшими от холода ногами и руками, без спичек и фонаря. Чтобы выжить, у них были только горсть изюма, немного сыра и фляга с вином. Когда они спустились, люди в долине не поверили своим глазам. Гертруде не удалось покорить Финстераархорн, но она стала местной легендой. Провожатые были поражены ее хладнокровием, стойкостью и силой. «До чего удивительная маленькая женщина», – думали они. Всего за четыре сезона Гертруда поднялась на самые высокие вершины бернского Оберланда, причем на одну из них совершила восхождение первой, эту вершину назвали в ее честь: Гертрудшпитце.
Путешествия, альпинизм… Гертруда неустанно бросала себе вызовы и отправлялась навстречу новым приключениям. Между тем она не отказывалась от мысли о свадьбе. Но что-то шло не так. Ее поведению не хватало озорства, а взгляду – порока. В ее улыбке не было иронии. Гертруде не хватало игривости, она совсем не умела флиртовать. Ей было не по себе с мужчинами, особенно похожими на того, что сидел слева от нее на ужине в честь свадьбы Молли и Чарльза.
Уильям, свидетель со стороны жениха, вертел толстую сигару между пальцев и с самого начала обеда делал вид, что не замечает Гертруду. А ведь они были знакомы, появлялись на одних и тех же приемах в домах Мейфэра и Кенсингтона. Уильям и его супруга Элизабет, пышнотелая красавица, чье декольте украшало бриллиантовое колье-ривьера[71], были очень видной парой в эдвардианском Лондоне. Уильям был одним из финансистов, которые принимали участие в выстраивании мировой экономики. Он работал в круговороте огромных потоков валюты, ценных бумаг и сырья. Брокерская компания Уильяма на Ломбард-стрит – в самом сердце Лондонского Сити – предоставляла кредиты и инвестировала миллионы фунтов стерлингов в колонии империи и в Аргентину – страну, на которую он делал ставку: обустройство нового мегаполиса Буэнос-Айреса требовало огромных финансовых вливаний. Они могли бы отлично окупиться. У Уильяма были знакомства при дворе, он ездил на автомобиле и ужинал в отеле Savoy. Его жена, известная светская львица, была внучкой основателя Восточной телеграфной компании, через которую проходили огромные потоки коммерческой информации, которую ее муж-финансист использовал для обогащения. Супруги считали себя современными свободомыслящими людьми и проводили лето в Монте-Карло. В своем поместье в Норфолке они принимали отпрысков старинных аристократических родов, недавно получивших титул промышленников, шикарную богему из Челси и Блумсбери, артисток из Вест-энда и популярных исследователей. Чтобы не отстать от моды, просто необходимо было появляться на их приемах в саду. Ироничные молодые люди там попивали пунш или виски, едко шутили и смеялись во весь голос. Среди гостей можно было встретить и известного художника Джона Сингера Сарджента, которого здесь называли просто Джон.
В один уикенд Гертруда пришла с Молли на подобный вечер. Она быстро почувствовала пренебрежение или даже неприязнь тамошней публики. На нее смотрели как на героиню Диккенса, лишенное красоты и остроумия ископаемое из викторианской эпохи. Гертруда оказалась в окружении прожигателей жизни, которые считали себя свободными, но при этом были совершенно неотличимы друг от друга, словно кусочки сахара из коробки. Они все учились в Итоне, были вхожи в одни и те же дома Лондона, Индии и Ривьеры. Они были пусты: так боялись оказаться не похожими на других, что все время играли роли и ни о чем не имели своего мнения.
Одной солнечной сентябрьской субботой 1903 года Уильям и Элизабет подготовили для приглашенных сюрприз. Они убедили Эммелин Панкхёрст и двух ее дочерей прийти на обед, это приглашение обещало наделать много шума в Лондоне: Панкхёрст были лидерами британского движения суфражисток, основанный ими женский социально-политический союз требовал предоставления женщинам избирательного права, запрещенного в объединенном королевстве. Эммелин взяла слово между подачей ростбифа и тарта с ревенем. Суфражистки были настроены бороться и использовать все возможные средства для достижения своих целей. Они были готовы выходить на улицы, срывать заседания, выносить удары, а если понадобится, то и тюремное заключение. «Доверьтесь Богу: Она вас защитит!» – вдохновенно закончила свою речь миссис Панкхёрст. Собравшиеся, среди которых присутствовали несколько new women, читательниц Жорж Санд и Ибсена, стремившихся к сексуальной эмансипации и жизни в соответствии с выбранной ими моралью, горячо ей аплодировали. Гертруда же не стала аплодировать – напротив, резко высказалась против суфражистских идей. Она заявила, что брак и материнство – часть естественного порядка, что женщины не могут быть независимы, потому что ничего не знают ни о политике, ни о дипломатии – сферах, предназначенных мужчинам. «И на то есть все основания», – настаивала она. Женщины еще не созрели, чтобы голосовать. Предоставить им избирательное право – значило подвергнуть британскую демократию опасности…
– Вы с тех пор изменили свое мнение? – спросил Уильям, наконец повернувшись к Гертруде – видимо, по той причине, что его другая соседка увлеклась поеданием фаршированного устрицами краба. Уильям же к своему не притронулся.
– Ни в малейшей степени, – ответила Гертруда. Она собралась было объяснить почему, ведь в их последнюю встречу подруги Элизабет, «эти фурии», помешали ей закончить свою речь. Но тут раздался звон постукивания вилки о бокал. Это взял слово Чарльз – благодарил своих родителей и восхвалял «прекрасную Молли». Гертруда вдруг вскипела от негодования, ее захлестнула волна гнева на Уильяма, этого слишком красивого мальчишку с кокетливой улыбкой – его намасленные волосы и безупречный пластрон были ей невыносимы, – гнева на этого старого борова Эдварда и на этот нескончаемый ужин, на этих плутократов, изображающих старую английскую знать, и аристократов, которые тушуются перед этими выскочками, на всех этих людей с их уловками, на это самодовольное высшее общество, в котором ей, Гертруде, не было места. Невыносимо захотелось все бросить и уехать к тем, рядом с кем она в последние годы обретала спокойствие, безмятежность и радость – к арабам. Изучая их язык в Иерусалиме в 1900 году, она наконец оплакала Кадогана. Мчась на коне под усыпанным звездами небом или под бледными пастельными облаками вдоль Иордана, в долинах Аврана и красных горах Петры, Гертруда обрела свободу. В пустыне она встретила себе подобных: выносливых, недоступных, романтичных, мятежных хранителей традиций и скитальцев – бедуинов.