Водитель заверил мисс Белл, что они прибудут вовремя. Она посмотрела на часы. Биплан, на котором Гертруда летела из Багдада, столкнулся с сильным встречным ветром, так что пришлось совершить аварийную посадку на аэродроме в Дамаске и только потом продолжить путь. Сейчас узкая дорога, ведущая в порт, оказалась забита повозками и носильщиками. Водитель поправил фуражку и просигналил. Гертруда недовольно вздохнула, пододвинулась поближе к окну и закурила сигарету. Порыв ветра подхватил пепел и швырнул его на лицо и воротник ее плаща. Она сердито поморщилась и приказала водителю ехать вперед во что бы то ни стало: пароход «Ормонд», который должен был доставить Гертруду в Марсель, вот-вот поднимет якорь. В Марселе Гертруда планировала сесть на поезд в Париж, а там выступить на мирной конференции. По просьбе временно исполняющего обязанности верховного комиссара А. Т. Уилсона она должна была обосновать действия англо-индийской гражданской администрации в Месопотамии перед делегацией Британской империи. Судьбы мира, в том числе и Месопотамии, решались у массивных каминов в отделанных золотом и пурпуром кабинетах Министерства иностранных дел Франции.
На протяжении всего путешествия Гертруда выходила из каюты только по ночам, чтобы размять ноги на опустевшей палубе. Все остальное время она посвятила доработке текста выступления, главные пункты которого они определили вместе с Уилсоном: подтверждала тезисы статистическими данными и вычеркивала из текста все лишнее. Нельзя было сидеть сложа руки: британское правительство медлило с решением вопроса о территории, статусе и управлении Месопотамией, в то время как с момента подписания англо-французской ноябрьской декларации в тех краях росла тревога. Пункты этого документа породили беспорядок и поставили администрацию в затруднительное положение, став серьезным оружием в руках опасных личностей и ультраминоритарных партий, в то время как подавляющее большинство населения до недавнего времени не сомневалось в своем согласии жить под контролем британцев. Декларация посеяла тревогу не только в рядах умеренно настроенных жителей – евреев, христиан и представителей меньшинств, – но и среди мусульман: они опасались, что националистическое правительство или религиозное исламское государство быстро скатится в анархию, возможно, кровопролитную. Незадолго до отъезда Гертруды накиб аль-ашраф аль-Гайлани подтвердил ее тревоги. Багдадский духовный лидер уже не в первый раз предостерег мисс Белл против шиитов – «ненадежных идолопоклонников и притворщиков» и бедуинов. «Тот, кто на них рассчитывает, похож на человека, желающего построить дом на воде». Аль-Гайлани выразил надежду, что британцы останутся у власти: «Идея шейха Вильсона о самоопределении – глупа. Американец не знаком с народами Востока. Англичане управляют Азией вот уже триста лет, пусть все так и останется. Отдать власть народу – это как отпустить чистокровного скакуна без всадника». «В сущности, – размышляла Гертруда, глядя, как за окном ее каюты тянутся усаженные оливками берега Сицилии, – Месопотамия – непоседливое дитя Великобритании. Перед тем как оно начнет самостоятельную жизнь, ему нужно обучиться у авторитетного наставника. Под его руководством дитя станет рассудительным подростком и отплатит ему за науку благодарностью и верностью. Установить эффективный протекторат – это наше исключительное право и вместе с тем наш долг».
Гертруда прибыла в Париж 7 марта и обнаружила, что весь город словно наэлектризован. Власть имущие соседствовали здесь уже два месяца. Никогда в одном месте не собиралось столько глав государств. Черные из Гарлема, раввины из Галиции, суфражистки, участники профсоюзных движений, самые разнообразные представители самых разных народов каждый день приходили к Министерству иностранных дел Франции с прошениями в руках. Эта конференция в Париже была первым в истории всемирным саммитом. Участникам предстояло подписать договоры, объединиться в союзы и нации, перечертить границы. Старые континентальные империи разлетелись вдребезги, намечался новый международный порядок. Случился катаклизм неслыханных ранее масштабов: 10 миллионов человек погибли, 20 миллионов были ранены, целые страны оказались опустошены. На повестке дня оказалась коллективная безопасность, защита самых слабых, решение конфликтов и споров в соответствии с уставом только что основанной Лиги Наций. Прибывший во Францию президент Вильсон с видом мессии пообещал, что эта Большая Война станет последней из последних. Он предстал как строитель мира, гарант безопасности в прошлом угнетенных народов. Не он ли торжественно объявил, что народы всего мира проснулись и что каждый из них теперь в седле? Стены покрывали плакаты «Да здравствует Вильсон!», во всей Европе в честь американского президента называли площади, проспекты и парки.
Но очень скоро американец столкнулся с несговорчивостью своих коллег из Франции и Великобритании. У членов триумвирата – прибывшего с сегрегационистского Юга сына американского пресвитерианского священника, старого французского вояки-республиканца и хитрого валлийца, прихватившего с собой в Париж любовницу-секретаршу, – не было ничего общего – ну, разве что взаимная неприязнь. Эта антипатия неуклонно росла, по мере того как коллеги проводили дни, выслушивая обращения русинов, курдов и латышей, а вечера – бок о бок в Опера Гарнье. Вильсону и Ллойду Джорджу Клемансо казался злобным мстительным карликом. Клемансо и Вильсон считали Ллойда Джорджа циничным флюгером. Наконец, Ллойд Джордж и Клемансо видели в Вильсоне высокомерного зануду, норовившего присвоить их дивиденды от победы. Британец сравнивал американца с миссионером, прибывшим даровать спасение европейским язычникам с багажом коротких проповедей, нашпигованных трюизмами. А что касается четырнадцати пунктов, то «сам Господь был скромнее – создал только десять заповедей», – шепнул французский премьер британскому однажды, когда Вильсон начал очередную свою проповедь. Американец отказался от предложения Клемансо посетить поля сражений, сославшись на то, что для переговоров о мире нужны нейтральная обстановка и беспристрастность.
Из всех воюющих сторон Франция пострадала больше всех. Каждый четвертый молодой француз был разорен, развитый в сельскохозяйственном и индустриальном плане северо-восток страны опустошили четыре года боев. Клемансо хотел получить обратно Эльзас и Лотарингию, разоружить, окружить и заставить Германию платить по счетам. «Право победителя на завоеванные земли – исконная европейская традиция, – говорил Клемансо своим советникам, – но Вильсон, первый американский президент, приехавший на Старый континент во время своего президентского срока, ничего не знает о Европе. Он отказывается понять, что на этой конференции необходимо в первую очередь обезопасить Францию, а не его страну или Англию». Этот пожилой и страдающий от бессонницы Тигр, как называли Клемансо, шаг за шагом бился за свою страну. Так Франция, «вчера – борец за Господа, сегодня – за все человечество… и всегда – за идеалы, найдет свое место в мире, чтобы продолжать свою замечательную историю в бесконечном развитии человечества»; как и ее просветительскую миссию на Леванте: в соответствии с соглашением Сайкса – Пико Франция хотела получить Сирию – или, согласно новой терминологии Вильсона, мандат на территорию Сирии от Лиги Наций. Арабы, которых признали «полуцивилизованными», не могли претендовать на самоопределение, как, например, «более развитые народы», входившие в состав бывшей Австро-Венгрии.
Незадолго до открытия Парижской мирной конференции Ллойд Джордж встретился с Клемансо в Лондоне и пообещал ему, что Великобритания поддержит требования Франции и выделит ей часть месопотамской нефти взамен Мосула и Палестины: сделает ее совладелицей Turkish Petroleum, продав ей пакет акций, принадлежавших Deutsche Bank.
Над площадью Согласия сгущались сумерки, шел дождь. Гертруда устроилась на заднем сиденье лимузина и смотрела на поток пешеходов, петляющих по мокрой брусчатке между автомобилями и светло-желтыми парижскими омнибусами. Выставленные на террасах Тюильри военные трофеи победоносной Франции – немецкие пушки и самолеты – отражали свет уличных фонарей. Машина проехала мимо Луксорского обелиска в сторону площади Мадлен и наконец остановилась на улице Руаяль. Лакей ресторана Maxim’s открыл дверцу. Позади него под красным козырьком стоял элегантно одетый отец Гертруды. Хью Белл пересек Ла-Манш, чтобы обнять любимую дочь.
Беллы счастливо чокнулись за встречу, а потом внимательно посмотрели друг на друга. Они не виделись три с половиной года. Седина в волосах дочери, хрупкость ее запястий и нотный стан морщинок на лбу удивили Хью. Он чуть не забыл, что Гертруде 50 лет. Однако ее глаза по-прежнему светились умом и добротой, а язык был все так же хорошо подвешен. В последнее время Гертруда работала над тем, чтобы подготовить три региона – Мосул, Багдад и Басру – к объединению. Большая часть населения этих территорий одобрила план объединения. А. Т. Уилсон на скорую руку устроил голосование – ведь теперь спрашивать мнение населения вошло в моду. Гертруда знала, что подчиненные временно исполняющего обязанности верховного комиссара порой оказывали давление на членов знати – только их мнение имело вес, единого государства здесь никогда не было. Мосул, Багдад и Басра принадлежали к трем разным мирам и соперничали между собой с начала времен. Басра обернута к югу, Персидскому заливу и Индии, Багдад связан с миром Персии, а Мосул – с Турцией и Сирией. Они были различны с этнической и религиозной точек зрения, но Гертруда и словом не обмолвилась об этом своему отцу. «Создание нового государства – захватывающая игра, – говорила она, кончиком ножа набрасывая карту Месопотамии, – осталось только определить его границы, и это одна из причин, по которым я здесь…» Размышления Гертруды прервал метрдотель. Она попросила подойти его попозже, их с отцом гость только что пришел: к Гертруде и Хью короткими быстрыми шагами направлялся британский военный в куфии[61].
Лоуренс холодно поприветствовал Беллов по-арабски. Он был невыбрит и пребывал в дурном настроении: их планы с Фейсалом, которого он сопровождал в Париже, проваливались один за другим. Французы с них не спускали глаз, поскольку заподозрили, что Ллойд Джордж не сдержит своих сирийских обещаний. Они не принимали всерьез арабский национализм. «Невозможно из множества племен сделать одно целое», – сказали во французском Министерстве иностранных дел. Точно так же французы не верили в арабское восстание: еще во время войны представитель министерства назвал его «бунтом каторжников, отчаянно желающих невозможного побега с каторги, избавления от неизлечимого рака плоти; бунтом бандитов, не связанных между собой общими духовными идеалами, в главари выбравших абсолютно чуждого магометанской вере человека». А теперь, по мнению французов, англичане прятались за причудливым дуэтом эмира и авантюриста, чтобы оттеснить Францию от Леванта. Этим авантюристом был Лоуренс, который никогда не скрывал, что он против соглашения Сайкса – Пико, и французы об этом помнили. Конечно, это Лоуренс настроил Фейсала против них. Требования арабов по пунктам совпадали с требованиями англичан по Ближнему Востоку, как отмечали французские ориенталисты: полная «независимость» Сирии, но «эффективное управление иностранной державы» в отношении Месопотамии и Палестины. В январе Фейсал даже дал согласие на создание еврейского национального государства: «Мы относимся к сионистскому движению с глубочайшей симпатией и будем очень рады евреям». Англичане выплачивали ему пособие в 150 тысяч фунтов каждый месяц, их советники руководили его администрацией в Сирии. Этот хашимитский принц был марионеткой британцев.
Подкрепившись двойным скотчем, Лоуренс перечислял навалившиеся на его плечи невзгоды, а Беллы тем временем наслаждались говядиной веллингтон с тающей во рту корочкой.
– Видите вон того парня, что облокотился на барную стойку? Да, того высокого усача в котелке. Не оборачивайтесь, сэр, – предостерег Лоуренс отца Гертруды. – Он работает на нацбезопасность. Целыми днями меня пасет со своими помощничками. Они вскрывают письма Фейсала и задерживают отправку его телеграмм. А мое имя силятся очернить. – Лоуренс, демонстративно не снявший куфию, достал из внутреннего кармана номер Paris Midi двухнедельной давности. На первой полосе красовалось его фото, а над ним – крупный заголовок: «Британский империализм примерил куфию». На последующих страницах можно было прочитать: «Его истинная цель – панисламизм». Через неделю в Eco de Paris написали: «Уже ничто не остановит этого одержимого миражами мистика, даже интересы его страны. Лоуренс просто поставит британское правительство перед фактом».
На открытии конференции французы не включили Фейсала в официальный список делегатов.
– Просто сказали, что все будет в порядке, если он пойдет с ними. Все было шито белыми нитками… Наконец Фейсалу разрешили присутствовать в качестве представителя его провинции Хиджаза, но не представителя Сирии, – сокрушался Лоуренс, подбирая хлебом остатки супа. – Эти любители не знают, как взяться за дело. В Марселе Фейсала принимал дипломат на пенсии. Потом, когда французские службы узнали, что я направился за ним, они потащили его на места сражений во Фландрию, надеясь смутить. Фейсала принял президент Пуанкаре, а в Страсбурге один генерал наградил его орденом Почетного легиона. Но Фейсалу плевать на медали. Ему нужен сирийский трон. Французы зря не принимают его всерьез, думая, что мы ими манипулируем. Фейсал – надежный человек и блестящий лидер, соотечественники его боготворят. Он вернет арабам их место в истории после веков упадка. И мы ему в этом поможем. Скоро я вас познакомлю. – Лоуренс резким движением вытер рот. Но вместо того чтобы вернуть салфетку на колени, сложил ее в форме треуголки.
Гертруда твердо положила руку на его предплечье.
– Я знаю, что вы хотите сделать. Я вам это запрещаю. Не в Maxim’s и не перед моим отцом. Мне тоже не нравятся французы, но им выпало довольно страданий. Пожалуйста, ведите себя прилично, – велела она Лоуренсу.
Тот послушался и опустил голову, как ребенок, который вознамерился пошалить, но понял, что за ним наблюдают.
За несколько дней до приезда Гертруды один случай возмутил парижскую общественность. Сев в аэроплан, чтобы полюбоваться видом на французскую столицу, Фейсал и Лоуренс сбросили на город подушки. «Жаль, что у нас нет бомбы», – по-арабски крикнул принц Лоуренсу. После полета пилот поспешил рассказать обо всем увиденном и услышанном на экскурсии – шутники не знали, что он был маронитом[62] из Ливана.
В тот вечер Лоуренса тревожило что-то другое. Гертруда поняла это по его манере быстро отвечать на вопросы Хью и по тому, как он поигрывал серебряной солонкой, пока Беллы лакомились запеченной Аляской[63].
Шестого февраля делегат из Хиджаза выступал перед Верховным советом конференции. Одетый в шелковое одеяние цвета слоновой кости, расшитое золотом, с длинной саблей на поясе, принц Фейсал, казалось, сошел с ориенталистского полотна Фромантена или Делакруа из расположенного неподалеку Лувра. Его царственный вид и горящий взгляд словно подтверждали, что он потомок самого Пророка. «Под музыку его слов чувствуешь ароматы благовоний и видишь образы ярких диванов, зеленых тюрбанов, блеска золота и драгоценностей…» – сказал американский дипломат, который до Фейсала видел арабов только на гравюрах отредактированного издания «Тысяча и одной ночи», подаренного ему женой на годовщину свадьбы. Звучный голос Фейсала, произносившего, а не читавшего речь, загипнотизировал слушателей. Принц призывал союзников исполнить обещания, данные в ноябрьской декларации, несущей его народу «столько надежд». Он потребовал для арабов права на самоопределение и на то, чтобы однажды они получили государство, желательно унитарное и федеративное, основанное на справедливых принципах, сформулированных президентом Вильсоном, а не на туманных обещаниях, во время войны данных британцами его отцу. Речь Фейсала оказала такое сильное впечатление, что Ллойд Джордж в конце своего выступления заявил, что его страна не покинет своих арабских союзников. Клемансо побледнел от ярости и, размахивая пачкой документов, напомнил британцу об обязательствах по соглашению Сайкса – Пико и об обещаниях, полученных им в декабре в Лондоне. «Это было месяц назад. Но с тех пор Британия не сделала ничего или почти ничего, – размышлял Лоуренс в номере отеля Continental (хотя английские дипломаты остановились на площади Звезды). – Они и в самом деле не желают признавать претензии Франции на Сирию, но и не поддерживают требования Фейсала…».
По возвращении из Дамаска Лоуренс спросил членов Комиссии по делам Востока, что именно британское правительство планирует сделать для арабов. В ответ услышал, что подъем антитурецкого движения был удачным стечением обстоятельств, а теперь Лоуренсу лучше подумать, чем еще арабы могут быть полезны империи теперь, когда война закончилась. Лоуренс пропустил эти слова мимо ушей и, не дожидаясь, пока его спросят, подробно рассказал о своей схеме управления Месопотамией – предложил разделить страну на два эмирата под управлением сыновей шерифа Хусейна, то есть выступил против проекта создания единого государства, на котором настаивали его подруга Гертруда и Уилсон. «Да кем себя возомнил этот фанфарон? Чудной коротышка забыл, где его место!» – думали руководители Форин-офиса и Министерства по делам Индии. А. Т. Уилсон, который только что прибыл в Париж, видел в Лоуренсе причину проблем с французами в Сирии. Ему на ум пришел маневр Лоуренса в пустыне в стиле Буффало Билла[64]. Уилсону не нравились это стремление быть в центре внимания и дружба с бедуинским принцем, чью делегацию Лоуренс поселил на вилле на краю Булонского леса. В качестве советника и переводчика Лоуренс сопровождал принца днем и ночью. Кое-кто уже задавал вопросы, не переметнулся ли майор на сторону арабов или того хуже. В Париже слухи разлетаются ой как быстро.
У французских и британских делегатов было и так достаточно дел, чтобы выслушивать разглагольствования Лоуренса. Они согласились, что Фейсал не лишен талантов, а его речь была достаточно убедительной, однако сочли его притязания запредельными и решили сосредоточиться на повестке дня: разделе Ближнего Востока по новым международным правилам американского президента, который стремился никого не обидеть. Но это им не удалось. Уже в ближайшие недели французы и британцы начали новую позиционную войну. Ни одна сторона не уступала другой ни пяди земли.
Колониальная партия Франции мобилизовалась и рассчитывала на поддержку Пишона, министра иностранных дел в правительстве Клемансо. Продвижение на Левант позволило бы Франции быстрее восстановить силы и продолжить насаждать свою культуру, язык и религию. Благодаря тому, что французские войска жертвовали собой на Западном фронте, Великобритания смогла завоевать Сирию. Франция заслужила компенсацию. Триумфально переизбранный несколько месяцев назад Ллойд Джордж и слышать об этом не хотел. Ему только что сообщили, что на территории Сирии, в Пальмирском оазисе, планируется сделать транзитный пункт нефтепровода, соединяющего месторождения в Мосуле со Средиземным морем. Британский премьер-министр попросил включить эту территорию в состав Месопотамии. Клемансо задыхался от ярости. Он называл Ллойда Джорджа вором, мошенником и лжецом и угрожал отобрать у него Мосул. Британцу удалось превратить его, антиколониалиста в душе, в сирийца. Клемансо предупредил Ллойда Джорджа и Вильсона, что французское общество никогда не примет решения о лишении Франции сирийского мандата. Его страна внесла значительный вклад в развитие сирийской транспортной и инфраструктуры. Французы лечили, давали образование и защищали тамошних христиан еще со времен крестовых походов; они указали арабам путь к современной цивилизации. «Непосредственным и беспокойным людям тех краев нужен проводник, который мягко, но уверенно поведет их за собой; он должен вызывать у них доверие; в отличие от англичан, французы открыты и эмоциональны, а значит, у них куда больше шансов снискать симпатии арабского народа»: Франция должна получить мандат на территорию Сирии. Ллойд Джордж только пожал плечами: англичане – единственная раса, способная отождествлять себя с другими народами, у них интуитивная предрасположенность к пониманию арабов. Ко всему Ллойд Джордж вдруг вспомнил, что еще его предшественник пообещал Сирию арабам. Пишон потребовал объяснений: почему Франция должна быть связана договоренностями, заключенными за ее спиной, в то время как с ее стороны подписан официальный документ о предоставлении ей этой зоны? Ллойд Джордж возразил, что сотни тысяч британцев сражались за освобождение Ближнего Востока «и миллионы фунтов были потрачены на финансирование этой кампании». Без решительных действий британцев французам бы и в голову не пришла мысль о мандате на Леванте! Англичане сыграли важную роль, и они не потерпят, чтобы французы красовались на параде в Дамаске, освобождение которого стоило солдатам империи стольких слез и крови. Пишон был возмущен. На следующее заседание он пригласил пожилого седобородого араба. «Мы хотим, чтобы нам помогли французы», – умолял тот, заливаясь слезами. Но Вильсон и Ллойд Джордж быстро выяснили, что этот старый араб уже тридцать пять лет живет во Франции. Пишон получил разнос от Клемансо. В другой раз министр пригласил ливанца-маронита, который нахваливал Францию. В ответ британцы пригласили корифея Арабского мира – генерала Алленби. Он предупредил, что арабы будут силой противостоять французской оккупации. Риски войны вполне реальны, в таком случае ответственность за конфликт ляжет на плечи французов: Фейсал угрожал созвать всадников из Хиджаза и Сирии, чтобы начать против них джихад. Клемансо подумалось, что вести войну проще, чем заключать мир.
Проведя в Европе больше трех месяцев, Вильсон стал уставать от франко-британских размолвок. Соглашение Сайкса – Пико, название которого звучало словно сорт чая, было худшим в секретной дипломатии по старинке, ненавистной американскому президенту, так что он предложил отправить в Сирию комиссию по расследованию, чтобы узнать, чего хотят местные народы. Несколько часов спустя Фейсал чокался с Лоуренсом и американскими делегатами, уверенный, что комиссия придет к выводам о необходимости признать Сирию независимой. «Арабы скорее бы умерли, чем приняли французский мандат», – сказал он. Однако не стоило недооценивать Клемансо. Он принял предложение Вильсона, но с одним условием: комиссия также должна учитывать и пожелания народов, населяющих Месопотамию и Палестину. Это было ловушкой для англичан: независимость правительства в Дамаске не оставила бы равнодушными жителей Палестины и Месопотамии. Они тоже потребовали бы свободы, может быть, даже силой, нестабильная обстановка помешала бы британцам добывать и транспортировать нефть. Стало ясно, что придется договариваться с французами и вместе с ними срывать работу комиссии. Союзники сошлись на одном пункте: арабы потеряли государственность и независимость столетия назад; так что у них нет иного выбора, кроме как согласиться на условия двух сильнейших держав – этого будет достаточно. Урегулирование ситуации в Сирии займет еще несколько месяцев. Но там не будет большого арабского королевства. Фейсал и Лоуренс проиграли: «Несмотря на все разногласия, нам лучше ссориться с арабами, чем с французами», – написал лорд Бальфур.
Пока французы и англичане оспаривали право друг друга на Сирию, из их поля зрения ускользнула Месопотамия. Гертруда этим воспользовалась в Париже, столице мировых интриг. Проведя годы вдали от благ цивилизации, она вновь открыла для себя начищенные до блеска краны, чистые раковины и светскую жизнь, которой наслаждалась в молодости. Она договаривалась о собраниях и назначала рандеву, в Fouquet’s обедала с лордом, в Le Pré Catelan ужинала с министром и его напудренной любовницей, а у барной стойки Hôtel de Crillon обсуждала с журналистами крупного агентства печати размер репараций, которые должна будет выплатить Германия. Она надеялась пересечься с Ллойдом Джорджем и однажды вечером познакомилась с Фейсалом.
Едва Гертруда появилась на пороге булонского особнячка, принц поспешил ей навстречу:
– Очень рад встретиться с самой могущественной в Месопотамии женщиной, чьи добродетели восхвалял Лоуренс, а вместе с ним и множество шейхов.
Гертруда поклонилась в ответ. Фейсал оказался стройным, почти худым, и ниже ростом, чем она себе представляла. Гертруду поразили его хрупкие, слишком сутулые для такого молодого человека плечи, довольно крупная голова и очень темные задумчивые глаза. Даже когда принц улыбался, в глубине его взгляда таилась печаль. Продолговатое лицо Фейсала окутывали завитки дыма сигарет Marcovitch, которые он курил одну за другой. Похожий на сиамского кота, принц много наблюдал и мало говорил. Зато когда он прерывал молчание, то полностью завладевал вниманием слушателей. Развивая свои мысли, он жестикулировал длинными, желтыми от никотина пальцами. Его ум был строг, а рассуждения – убедительны, при этом никогда не категоричны, свои размышления Фейсал щедро сдабривал цитатами арабских поэтов. Тем временем на кухне одетый в джеллабу[65] Лоуренс приготовил салат из курицы – угощение для делегатов, соратников по восстанию, большей частью месопотамцев. Фейсал немного поел, а потом взял слово и произнес речь, не сводя глаз с Гертруды. Он выразил сожаление, что британское правительство не исполнило свое обещание оказать ему поддержку. Создание конфедерации автономных, независимых арабских государств под контролем Великобритании было бы «самым справедливым и мудрым решением», которое знаменовало бы собой приход новой эры: конец империализма.
– Как бы мне хотелось избавить Англию и Францию от этого груза, – с горечью добавил принц.
Гертруда ответила, что старалась отговорить американцев давать Франции мандат на Сирию. Но они уперлись, как и британцы.
– Теперь со стороны арабов будет разумным найти компромисс с Клемансо, – настаивала она, думая о стабильности Месопотамии.
– Об этом не может быть и речи, – сухо ответил Фейсал. Он не отказался от своего плана: французская армия не займет Дамаск – англичане просто этого не допустят. Этой ночью принц решил как можно скорее вернуться на родину, с него было довольно парижской комедии. Фейсал хотел опередить французов и взять судьбу в свои руки.
Лоуренс тоже собрался уезжать, но сначала захотел увидеться с Гертрудой. Он назначил ей встречу в бистро, где они уж точно не встретили бы никого из пафосных дипломатов, которых он больше не мог выносить. Когда Гертруда вошла в Croissant, она увидела своего друга в неизменной куфии и сидящего перед початым кувшином красного вина. Лоуренс выглядел еще более отчаявшимся, чем в Maxim’s, под его усталыми глазами темнели большие круги.
С тех пор как Лоуренс швырнул рулонами туалетной бумаги в Ллойда Джорджа и лорда Бальфура на лестнице отеля Majestique, он стал persona non grata для британской делегации.
– Если бы вы видели их физиономии, Герти, вы бы тоже посмеялись… два мошенника это заслужили. И если бы я мог прицелиться в других высокопоставленных жуликов, я бы это сделал. Эти старики украли нашу победу. У нас, британцев, есть долг чести. Мы пренебрегли им и предали наших слабых друзей, чтобы заплатить сильным и продать безопасность нашего будущего на Ближнем Востоке. Это трагическая ошибка: любое завоевание ведет или к пробуждению национального самосознания и к восстанию угнетенного народа, или к установлению тирании, – сказал Лоуренс, наполняя бокалы. Он тут же помрачнел: чувствовал, что проиграл и унижен. Его не принимали всерьез. Он привел Фейсала к поражению: соратники не получили никаких уступок. Палестина, Ливан, Сирия, Месопотамия – все было потеряно.
Еще лишь полгода назад эти двое мечтали войти в Дамаск. Все два года кампании в пустыне они с воодушевлением ждали освобождения этого города. Вдоль обочины дороги, по которой они ехали в «роллс-ройсе» с поднятой крышей, собралась толпа, люди обезумели от радости и бурно их приветствовали. «Знатные жители кидали из окон на дорогу цветы, платки и ковры; их супруги орошали нас благовониями. Дервиши в исступлении резали свои тела…» Гертруда знала, что это неправда, что ее друг погрузился в иллюзии, утратил связь с реальностью. Все было не так. Фейсала тепло приняли в Дамаске, его воины были только поддержкой огромной армии Алленби; арабы вовсе не образуют единую нацию, как Лоуренс говорит каждому встречному. Но Гертруда не стала с ним спорить. Ее невысокий пьяный друг, что мнил себя новым Александром или Наполеоном и хотел изменить историю, разбивал ей сердце. О чем он только думал? Что значили арабское восстание и взятие Акабы по сравнению с чудовищными битвами при Вердене и на Сомме? Ей хотелось обнять Лоуренса, но она просто похлопала его по руке. Гертруда всегда была не слишком сильна в проявлениях нежности.
Двое мужчин, уже давно поглядывавших в сторону Лоуренса и Гертруды, подошли к их столику. Один из них – высокий пьяный громила – схватил стул и подсел к Лоуренсу.
– Не это ли белый араб и главный империалист у бриташек? – спросил он своего спутника, теребя в руках уголок куфии Лоуренса. Тот выплеснул ему в лицо свой бокал. Оба приятеля бросились на Лоуренса, посыпались удары, Гертруда закричала. Хозяин заведения, здоровяк с огромным пивным животом, с помощью официанта выбросили подгулявших нарушителей порядка за дверь.
– Прошу прощения, месье-мадам. На самом деле французы не так плохо воспитаны. Мы знаем, кто наши настоящие враги. Ваша выпивка – за мой счет.
Но Гертруда и Лоуренс ушли. Они бродили по Большим бульварам и вдыхали будоражащие ароматы весны. Лоуренс с опухшей щекой взял Гертруду под руку.
– С самого приезда в Париж меня преследуют неудачи. Порой я мыслю здраво, так что прекрасно понимаю, что это дерьмо на моей совести, – прошептал он. Лоуренс признался, что, как только в Акабе до него дошла весть о соглашении Сайкса – Пико, следовало отправить людей по домам, а не позволять им рисковать жизнью. Но он был ослеплен собственной историей, для которой писал, неделя за неделей, славную главу. Ослеплен настолько, что оторвался от реальности, поверил в свое влияние на власть имущих на этой мирной конференции.
Друзья шли по темнеющей улице Ришелье. Лоуренс винил себя за то, что манипулировал сам и позволял манипулировать собой, за то, что подвел своих товарищей по борьбе – «самых отважных, честных и веселых из мужчин». Он называл себя самозванцем, прячущим свои амбиции под арабским головным убором («Которым никого не обманешь», – подумала Гертруда). Ругал себя за подлость: предав арабов, в последние месяцы он пытался обмануть своих соотечественников. До чего же все глупо получается: часть окружения Фейсала тоже не доверяла Лоуренсу. На днях он подслушал под дверью неожиданный разговор: один арабский офицер сказал, что у Лоуренса задание подорвать работу группы Фейсала изнутри. Мол, если верить пущенному большевиками слуху, тот уже десять лет работает на разведслужбу. Другой ему ответил, что Лоуренс – просто шут, который только и любит, что себя и внимание к собственной персоне.
– Герти, я больше не знаю, кто я такой, я словно пустая скорлупка.
Лоуренсу стало нехорошо, и он захотел сесть, плюхнулся на скамейку на берегу Сены. Груженная бочками баржа скользила по реке. Влюбленные целовались в свете фонаря. Лоуренс разрыдался. Он не покинул Дамаск, потому что Алленби известил Фейсала, что тот будет править под контролем французов, как на то и намекали. Бывший рабочий археологической экспедиции в Каркемише ждал его у выхода из дворца в день, когда британцы вошли в Дамаск. «Половина из нас умерли от голода и тифа во время войны. Дахум тоже умер», – сказал он…
– Мой верный друг, я так его любил… – застонал Лоуренс, – ведь это ради него я боролся. Ради того, чтобы Дахум и эти великодушные люди достойно жили на своей земле. Я должен был им это дать. И я с треском провалился.
На этот раз Гертруда его обняла и, в свою очередь, безутешно заплакала. Война и у нее отняла большую любовь.
В начале мая А. Т. Уилсон и Гертруда добились от британской делегации согласия по поводу будущего состава Месопотамии. В нее должны были войти три бывшие османские провинции – Мосул, Багдад и Басра. «По модели новой Югославии, которая тоже объединяет разные этносы и религии», – объяснил Уилсон. Изначально Лондон хотел создать независимый Курдистан, но два гражданских администратора сумели настоять на своем: северная нефть была необходима империи, курдские горы будут очень полезны, чтобы защищать центральные и южные долины. Они послужат тыловыми базами для антикоммунистических русских сил и новых независимых республик Кавказа, а кроме того, откроют пути сообщения с Персией, Кавказом и Анатолией, судьба которой еще не решена. Сухопутное сообщение с Индией тоже будет в большей безопасности. «Мы добавляем сияющую жемчужину в колье империи. Она позволит нам господствовать в Малой и Южной Азии. Месопотамия всегда была центром притяжения величайших империй Ближнего Востока. Обещаю, что мы превратим эту самую пустынную страну мира в рай», – пафосно подытожил Уилсон. Исполняющего обязанности верховного комиссара хвалили за его проницательность. Он был уверен, что эти похвалы развязывают ему руки в деле колонизации этих земель.
Несмотря на беспорядки в Сирии, Гертруда оставалась оптимистичной: «Союзники творят на Ближнем Востоке ужасный беспорядок. Я уверена, что будет намного хуже, чем до войны, везде, кроме Месопотамии – там-то мы сможем избежать тотального хаоса».