Гертруда узнала наклонный почерк отца. Она взвесила конверт в руке, повертела, а потом, полная надежд, ускользнула в свою комнату и там открыла его. Внутри у нее все рухнуло: Хью Белл и знать не желал о браке своей дочери с Генри Кадоганом. Он нанял дорогого частного детектива, и информация, которую тот накопал, привела Хью в ужас. Выяснилось, что родословная и образование Кадогана оставляют желать лучшего: он заурядный дипломат без семейного состояния – его отец на пороге банкротства, ко всему прочему он игрок с множеством долгов и бывший курильщик опиума. В Лондоне, Рио-де-Жанейро и Тегеране у Кадогана была репутация нетерпимого, упрямого и плохо воспитанного человека. Он не надевает куртку, после того как поиграет в теннис, он садится на лошадь не по общепринятым правилам… Его скудного жалованья не хватит, чтобы обеспечить Гертруде образ жизни, к которому та привыкла.
Боюсь, дорогое дитя, что ваш друг Кадоган в лучшем случае прохвост, а в худшем – ни на что не годный мерзавец. Если вы заключите с ним брак, ваше приданое перейдет в его руки. Мы не будем так рисковать. Я обсудил это с вашим дедушкой. Он разделяет мое мнение. Вы заслуживаете лучшей партии – человека состоятельного, с приличным доходом и карьерными перспективами. Я могу представить ваше разочарование и по-своему его разделяю, но через несколько лет вы будете мне благодарны. Я думаю только о вашем благе и вашем счастье.
Хью Белл попросил дочь вернуться в Англию. Он надеялся, что разлука с Кадоганом вернет ей рассудительность.
Оставаться в Персии было невыносимо: все здесь причиняло Гертруде боль. Так что она послушалась отца и согласилась вернуться домой в сопровождении одного из своих кузенов.
Перед отъездом она встретилась с Кадоганом в саду у посольства. Поначалу он напустил на себя равнодушный вид: непроницаемое лицо, отстраненный взгляд. Гертруда злилась. Почему он ей ничего не сказал? В ответ Кадоган забормотал, что ему было ужасно стыдно о таком рассказывать, что он уже давно не играет на деньги и клянется, что оставил в прошлом эту ошибку молодости. Кто их не допускает? Разве люди не обречены искупать свои грехи? Великие религии даруют шанс заслужить прощение. «Тогда почему не вы, Гертруда?» «Сердце – престол сострадания, провозглашают исламские мистики. К тому же человеку свойственно ошибаться», – сказал Кадоган. От его отца – «несчастного горемыки» – в последние годы отвернулась удача, детектив сказал правду. «До чего же больно слышать ее из любимых уст, – шепотом добавил Кадоган, опустив голову. – Но любовь не сводится к деньгам и положению в обществе. Любовь, что родилась в нашу первую прогулку по базару, огромна. – Кадоган пристально посмотрел Гертруде в глаза. – Любовь преодолевает границы и сокрушает самые прочные стены. Ни встречные ветры, ни бурные моря никогда не смогут удержать того, кого ведет любовь». Разве она не плакала над страницами «Ромео и Джульетты» или «Грозового перевала»? Может быть, он неисправимый романтик. Но таким его создал Господь, и любовь, словно стрела, поразила его сердце. Это такая редкость. Гертруда не должна сомневаться в искренности его чувств. Кадоган опустился на колени у ее ног. Он держал ее за руки, просил прощения и умолял дать ему последний шанс: он ее больше не разочарует. Обещал, что будет ей верным другом, спутником в горе и в радости. Говорил, что понимает досаду Гертруды и ответ ее отца. Пусть возвращается домой со спокойной душой. Конечно, он огорчен ее отъездом, но не позабудет Гертруду: пламя в его сердце будет гореть вечно. Он клялся работать из всех сил, заслужить повышение и раздать долги. Она лишь плакала в ответ и наконец попросила Кадогана встать с колен и сжала его в объятиях: в Англии она постарается убедить отца дать согласие на их брак.
В начале пути мисс Белл целыми днями смотрела на серое море и матросов, драящих палубу, потом наблюдала, как за окном Восточного экспресса тянутся осенние пейзажи твидовых цветов. Мрачная, измученная, она терялась в своих мыслях. С кузеном Гертруда почти не разговаривала – разве что удостаивала его пары слов за обедом в вагоне-ресторане. Лежа на своей кровати, уставясь в потолок, она вспоминала последние месяцы, перевернувшие ее жизнь, встречу с мужчиной, который завладел ее мыслями… Гертруда слышала его теплый голос, несмотря на щебет Айседоры в клетке. Она видела перед собой его светло-голубые глаза, слышала аромат его губ, смешанный с опьяняющим запахом роз в садах, где они гуляли, чувствовала, как его руки обвиваются вокруг ее талии. Если бы можно было вернуться в прошлое, Гертруда бы ни секунды не колебалась: вдруг им с Кадоганом не суждено увидеться вновь? Значит, она упустила шанс познать страсть – настоящую, сильную, от которой замирает сердце. Она уронила голову на руки и разрыдалась. Тысячи километров, недели пути разделяли их, по мере того как поезд продолжал свой стремительный бег по Европе. Но мистер Кадоган был прав: любовь бесценна. «Я потерплю, – шептала Гертруда Айседоре, – а он преодолеет все препятствия, мы поженимся, и у нас будут красивые дети».
Вернувшись на родину, Гертруда тут же попыталась отстоять свой выбор. Она напомнила родителям, сидящим на голубой оттоманке в гостиной, что годами мечтала о замужестве и вот «наконец, наконец!» нашла мужчину, который пришелся ей по сердцу. Она не одобряет прошлое Кадогана, но видит в нем благородную душу. «Поверьте мне» – ведь интуиция редко ее подводит. Она заявила, что не желает «ни роскоши, ни блеска» и готова ждать столько времени, сколько понадобится Генри, чтобы подняться по служебной лестнице. «Ладно, пусть он получит повышение, а там посмотрим», – уступил Хью Белл. Гертруда согласилась. Она никогда не перечила отцу.
Страдая от разлуки, Гертруда воссоединялась с любимым, погружаясь в их общий мир благодаря письмам: «Мрак ночи, ужас грозных волн, водовороты нас страшат! Тому, кто цел на берегу, тревога наша не видна…»[56] Гертруда много читала: так она возвращалась в Персию, Персию Хафиза, сказочную страну вина, роз и блаженства, где мечтатели искали любовь и красоту. Утешитель разбитых сердец и страждущих душ, Хафиз был одной из главных тем бесед Гертруды и Кадогана. Гертруда решила перевести свои любимые стихи этого поэта. Получился небольшой сборник, посвященный ее возлюбленному: каждая строчка напоминала Гертруде о Генри, она мечтала показать ему эту книгу. Всю зиму – сырую и бесцветную – мисс Белл провела в Лондоне, в квартире своей мачехи поблизости от Кадоган-сквер. Сердце ее сжималось каждый раз, когда она по утрам пересекала эту площадь по пути в библиотеку Британского музея, где собирала информацию для обширного предисловия к сборнику ее переводов стихов Хафиза. Гертруда изучала влияние индуизма, зороастризма и шиизма на суфиев, которые «растворяются в божественном, словно капли воды в огромном океане», и сравнивала творческое наследие Хафиза с поэзией Данте, который жил практически в ту же эпоху. Мисс Белл была уверена, что мистер Кадоган будет ею гордиться. Шли месяцы. Генри писал, что много работает и расплачивается с кредиторами, он был полон надежд. Летело время. Гертруда между тем томилась и волновалась: в июле ей должно исполниться двадцать пять лет – всего на год меньше, чем было ее матери, когда та угасла. Иногда земля словно уходила из-под ног Гертруды: не живет ли она иллюзиями? Увидит ли мистера Кадогана снова? Существовал ли он вообще? Иногда она не знала ответов на эти вопросы.
Одним августовским утром 1893 года Гертруда отправилась на прогулку по лесу в Раунтон-Грейндж. Она пустила коня галопом, но тот заволновался и сбился с пути, хотя хорошо знал эти места. Гертруда гладила его шею, похлопывала по морде, напоила его и сбавила ход; ничего не помогало: конь упрямился и ржал, пока наконец Гертруда не спешилась. Отец ждал ее на крыльце большого дома с телеграммой в руке. «Кадоган упал в ледяную реку тчк началась пневмония тчк умер вчера утром тчк».
Накануне Гертруда перевела этот стих Хафиза: «Пусть сгниют мои кости, укрыты холодной землей, – вечным жаром любви одолею и смерть, удержу бытие»[57].
Айседора улетела.