Генерал Мод обратился к населению Багдада и Месопотамии: «Благородные арабы, мы пришли к вам как освободители, а не завоеватели или враги. Со времен вторжения Хулагу[46] ваши земли страдали от произвола чужеземцев, ваши дворцы разрушались, ваши сады приходили в запустение… Ваших сыновьей отправляли воевать на чужие войны. Ваши богатства похищали и увозили в далекие края. Великобритания дает вам слово: вы будете процветать, как во времена, когда Багдад был одним из чудес света… Великобритания не желает навязывать вам чужие порядки… Я приглашаю ваш народ, через посредничество старейшин, знати и других представителей, принять участие в гражданском управлении вместе с ответственными британскими политиками…»
С тех пор как арабский текст выступления генерала Мода был вывешен на всех стенах города, жители Багдада принялись осаждать британское посольство. Суфии[47] в зеленых тюрбанах, знатные сунниты и шииты[48], женщины в черных хиджабах, несторианцы[49], саббатианцы[50], халдеи[51], иудеи и православные, говорящие на иврите, арабском, турецком, курдском, персидском и армянском языках, толпились под высокими аркадами на берегу реки. Они хотели встретиться с представителем оккупационной администрации, побольше узнать о новых хозяевах, чьи заявленные намерения были слишком благородными, чтобы не вызывать подозрений. Каковы новые правила игры? Какое правительство сформируют «англезы»? Кто будет принимать «участие в гражданском управлении вместе с ответственными британскими политиками», как сказал Мод? Кстати, турки ведь в полном составе отступили в Мосул. Что, если они еще не сказали свое последнее слово? Что, если вернутся с подкреплением – сотнями офицеров и десятками тысяч немецких пехотинцев? «Да, что будет, если вернутся турки?» – волновались багдадцы.
Британо-индийские администраторы кивали, записывали имена, жалобы, успокаивали. Потом пожимали плечами и, как только их собеседники отворачивались, фыркали: «Благородные арабы…» Заявление генерала Мода составил какой-то умник из Лондона, у которого не имелось никакого представления об этих местах. В отличие от него администраторы знали, что территорию Месопотамии населяют тысячи народов, исповедующих столько же религий, что, как и в Индии, они не сложатся в единую нацию, что националистское движение здесь почти не оформлено, что евреи и христиане – жители второго сорта при власти османов – очень рады приходу британцев, что мало кто из местных образован достаточно, чтобы занимать важные посты. Арабы Месопотамии – один из ведомых народов, по определению бывшего проконсула в Каире. Незадолго до начала войны он написал в своем резонансном труде[52]: «Они по своей природе не могут рационально мыслить. Европеец – строгий мыслитель, прирожденный логик. Его натренированный разум работает как слаженный механизм, в то время как ход мыслей жителя Востока напоминает живописные улочки местных городов, напрочь лишенные порядка. Обычный египтянин, рассказывая какую-нибудь историю, станет сам себе противоречить с полдюжины раз… Его рассуждения будут беспорядочны и неточны. Ислам еще больше замедляет прогресс и развитие гражданской сознательности…»
Стучали пишущие машинки, Eastern Telegraph Company передавали телеграммы, из Лондона в Бомбей и обратно направлялись целые пачки писем. Словно Робинзон, покоривший остров своим трудолюбием и находчивостью, британо-индийская гражданская администрация взялась за дело с неутомимым энтузиазмом. «Как безумные муравьи», – говорили сидящие в кафе багдадцы, изумленные таким рвением и педантичностью.
Новоприобретенную Месопотамию стремительно брали в оборот, несмотря на сумасшедшую жару в 50 градусов. Колониальные чиновники раздавали указания, военные инженеры ремонтировали, строили, измеряли, составляли списки. Они не покладая рук делали записи, сводили в таблицы разного рода информацию: статистические данные и отчеты. Война продолжалась, а значит, надо было чем-то кормить солдат, для этого у крестьян начали изымать пшеницу. Слуги империи предприняли большое налоговое наступление: инспекторы в сопровождении вооруженных людей приходили требовать налоги на землю, жилье, воду, бойни, урожаи, владение животными, доход от торговли. Британцы стремились убедить недавно подчиненные народы в неоспоримой благотворности своего влияния и в том, что вакцинация, устройство выгребных ям, сбор мусора, строительство мостов и электростанций не происходят сами собой, у всех этих благ цивилизации есть цена. Великие империи немыслимы без систем налогообложения. Индия не стоила метрополии ни одного фунта стерлингов.
Этот механизм был хорошо отлажен, да и у руля стояли опытные люди – те, благодаря кому родилась империя: решительные, закаленные, не спасовавшие ни перед лихорадками, ни перед северными канадскими волками, ни перед суровым климатом австралийской пустыни. Ведь они – наследники первых колонистов, от которых и переняли новаторский дух. Те, кого Киплинг назвал «созидателями», наводили порядок в Месопотамии, подобно легионам Траяна восемнадцать веков назад, они получили эти земли в трудной борьбе. Они не сомневались в своих силах. Раз горстки служащих достаточно, чтобы управлять множеством индийцев, с двумя миллионами обитателей нового протектората не должно было возникнуть никаких проблем. Управление уволило тех, кто управлял страной при османах, и организовало новый арабский полицейский корпус.
В Багдаде британцы устроились с комфортом – как и везде, где бы они ни подняли свой флаг. В сентябре на берегу Тигра открыл свои двери новый клуб. Там занимались британскими видами спорта – футболом, теннисом, крикетом, гольфом и поло. На зеленых тенистых газонах там пили чай, а у бара обмениваясь фривольными шуточками, потягивали виски со льдом и содовой. В лунные ночи устраивались вечеринки. Особой популярностью пользовалась игра «музыкальные стулья», которую проводил оркестр Пенджабского полка. В первые месяцы оккупации Багдада гражданской администрацией овладела своего рода эйфория. Ее сотрудники уже представляли себе послевоенное будущее: ведь они были вдалеке от боев, которые продолжали свирепствовать на других континентах, и от нехватки продовольствия, обрушившейся на Англию.
А. Т. Уилсон на вечеринках не танцевал. Он обрил голову и отказался носить новую форму индийской армии, предпочитая ей старый китель с высоким жестким воротничком, который он застегивал до самого подбородка даже летом. Ведь А. Т. Уилсон был мозгом гражданской администрации, лидером колонизаторов. Месопотамия должна быть присоединена к Индийской империи и управляться ее представителями в Багдаде. Эти плодородные земли во времена Античности были житницей Востока. Лишь британские колонизаторы были способны поднять этот регион после столетий анархии и запустения. Дикие монголы и ленивые турки превратили Эдемский сад в пустырь, нетерпеливые арабские кочевники, неспособные на долгий кропотливый труд, оставили ее пропадать – им было на все наплевать. Ключ к процветанию – контроль за большими реками, восстановление оросительных каналов, строительство плотин. Для этого нужны рабочие руки и немалые средства, знания и почти сверхчеловеческая воля – фирменный знак империи. Британские инженеры умеют менять ландшафты. Они изменили бассейн Инда и построили на Ниле революционную Асуанскую плотину, а значит, им под силу усмирить Тигр и Евфрат. Сразу после этого страна будет индианизована, сюда переселятся десятки тысяч бедных крестьян из Бенгали или Пенджаба. Они станут возделывать почву, оживленную с помощью современных технологий. В Месопотамии будут производить хлопок, нефть и пшеницу. Она прокормит страдающую от голода Индию. Живительный сок Британии оплодотворит Месопотамскую пустыню. Ради спасения человечества.
Придется подождать век или два, может быть, тысячелетие. Эдем, Шумер, Вавилон. Восстановление колыбели цивилизации – уникальное колониальное предприятие. Это священное начинание в духе Прометея, апофеоз имперских проектов, который оправдывает войны, смерти, все принесенные жертвы. Эта история еще далека от завершения. «Британцы – поистине исключительны. Мы спасаем угнетенные народы от гибели, ничего не требуя взамен, усердно улучшаем условия их жизни, даем их детям образование, с уважением относимся к их религии… Таким образом, религия тоже оказывается под нашим крылом. Не спрашивайте меня почему», – написала Гертруда родителям.
Она чувствовала себя как Господь посреди недели творения или как акушерка, что помогает родиться новому государству. «Ничего подобного еще никогда не было, поймите: это исключительно. Ведь мы строим новый мир!» Как отмечал коллега Гертруды Филби, она полностью отдавалась всему, за что бралась.
Кабинет секретаря по делам Востока был предпоследней ступенью пирамиды, на вершине которой царил сэр Перси Кокс. Он доверил Гертруде быть глазами и ушами гражданской администрации: назначил ее главой разведки. Мисс Белл должна была изучать информацию и отбирать достойные внимания сведения, подкупать и вербовать тех, кто может оказаться полезным. Британцам нужны были надежные люди – работники новых подразделений и посредники для связи с племенами пустыни между Евфратом и Сирией, которую по-прежнему контролировали турки.
В дверь Гертруды постучал бой. Она поправила шляпу, одернула длинную юбку, кинула взгляд на свое отражение в зеркале и пригласила посетителя войти. Гертруда угощала его сигаретами и прохладительными напитками, хвалила его наряд, интересовалась здоровьем его новорожденного ребенка, спрашивала, как идет сбор урожая и в порядке ли его стада. Поначалу многие арабы не осмеливались смотреть ей в глаза, им было не по себе рядом с женщиной, которая отказывается закрывать свое лицо. Но, когда Гертруда показывала свою осведомленность и деловую хватку, все забывали, что разговаривают с женщиной. Мисс Белл избавилась от шпионов и собиралась завербовать новых в долине Евфрата или в шиитских племенах, с начала войны живущих почти в полной изоляции. Подходящим информаторам она предлагала жалованье – мешки рупий, которые выдавала им в каждый их приезд в город, и титулы – повсюду здесь местные обожали награды. Суннитская верхушка – торговцы, землевладельцы и духовные лица поддерживали тесные контакты с османскими властями. Перед ними всегда были открыты нужные двери. Поэтому мисс Белл наладила хорошие отношения с влиятельным религиозным главой Абд ар-Рахманом аль-Гайлани, облеченным титулом «накиб аль-ашраф», то есть еще одним потомком Пророка. Гертруда была с ним знакома со времен своей первой поездки в Багдад. К ней приезжали шейхи, вожди племен и просили, чтобы британцы помогли им усмирить непокорных вассалов. «Услуга за услугу», – предлагала мисс Белл: если шейхи помогут собрать налоги и набрать побольше рук для выполнения строительных и других работ, они получат ответную помощь. «Нам известно, что Аллах сотворил женщину более слабой, чем мужчина. И если английские женщины такие хитрые и рассудительные, как она, то мужчины, должно быть, настоящие львы. В наших интересах заключить с ними мир», – сказал один из шейхов. Мисс Белл твердо стояла на страже интересов британской Месопотамии. Она продолжила составлять опись племен – работу, начатую еще в Басре, – и сказала Коксу, что в управлении провинциями колонии он может рассчитывать на помощь жителей пустыни. «Нет ничего проще. Они будут беспрекословно нам повиноваться», – заверила его она.
Несколько недель назад, в сентябре, в Багдад приехал офицер из Арабского бюро. Гертруда встретилась с ним у Коксов, на террасе, с которой открывался вид на берег Тигра. Слуги-индийцы подавали коктейли, медленно угасал день. Офицер рассказывал мисс Белл и сэру Коксу новости об арабском восстании: в последние месяцы Лоуренс добился невероятного прогресса. Офицер сопровождал его в Джидду осенью 1916 года, когда антитурецкое движение только набирало обороты. Пока корабль пересекал Красное море, Лоуренс днем и ночью упражнялся в стрельбе, целясь в расставленные на палубе бутылки. Потом, одевшись в арабский наряд, он отправился в горы Эль-Хиджаза, туда, где под командованием принца Фейсала разбили лагерь бедуины. Лоуренс хотел оценить их силы. «Вернулся в Каир совершенно взбудораженный. – Офицер взял с подноса второй стакан джина с тоником и помешивал в нем лед. – На него словно озарение снизошло». Лоуренс с волнением всем рассказывал о третьем сыне шерифа Хусейна, сравнивая его с высокой, стройной колонной, которая бы подняла революцию на новый уровень, дала бы ей расцвести во всей красе. «Это его слова, мисс Белл, я ничего не выдумываю, вы знаете этого шального лучше меня». Секретарь по делам Востока с улыбкой кивнула. Лоуренс считал, что армия кочевников способна остановить турецкую контратаку и что в этом случае британцам не понадобится подкрепление союзников, особенно французских батальонов, которые стали бы лишней помехой. Арабам их присутствие было точно ни к чему. А вот помощь в финансировании и логистике им бы пригодилась, к тому же Лоуренс считал, что логичнее делать ставки на Фейсала, а не на его отца – корыстолюбца и никудышного воина.
Закатное солнце залило балкон нежным мандариновым светом. Офицер поставил третий стакан с выпивкой на перила и принялся изображать расхлябанного авантюриста, который с горящими от нетерпения глазами измеряет линейкой карту Аравии. Это позабавило Гертруду, но явно не понравилось сэру Перси. Он никогда не любил заносчивых молокососов из Каира и еще больше терпеть не мог пьяных. Кокс тут же приказал индийцам принести имбирные крекеры и сифон с газированной водой. «Да поживее, ялла[53]!» Офицер понемногу пришел в себя и продолжил рассказ. Он встречался с Фейсалом несколько раз. Принцу около тридцати, худощавый, с хорошими манерами. Немного нервный, при этом не лишен харизмы и производит очень хорошее впечатление. Фейсал учился в Константинополе, неплохо владел европейскими языками и, казалось, лишен религиозного фанатизма, «что редкость среди магометан». Этот умный и хитрый лидер сумел объединить враждующие племена и добиться их уважения.
За неимением других вариантов Лоуренсу дали добро – перед началом восстания его отправили в Аравию в качестве политического агента. Он следил за доставкой оружия и золотых слитков – их спрятали в коробки от патронов и сложили в седельные сумки для верблюдов. Лоуренс сопровождал Фейсала, когда под командованием последнего в начале 1917 года арабы овладели портом Эль-Ваджх. Турецкий гарнизон в Медине оказался в пределах их досягаемости. Но вместо того чтобы атаковать его с фронта, как того требовало начальство в Каире, арабы регулярно саботировали железную дорогу, ведущую из Дамаска (от которой зависело снабжение османских частей): разрушали рельсовые пути, взрывали мосты и цистерны, расставленные вдоль дороги, обстреливали составы, появляясь из пустыни внезапно, как из воздуха. «Ударь и беги» – такова была тактика Лоуренса и его бедуинских воинов, объяснил протрезвевший офицер. Затем войска Фейсала двинулись обратно на север, преодолев сотни миль по направлению к Акабе, стратегическому порту на берегу Красного моря, который охраняли несколько турецких батальонов. Фейсал думал, что его войско недостаточно вооружено, чтобы захватить Акабу. Тогда Лоуренс повел туда отряд всадников и, пройдя по горам над бухтой, с тыла атаковал турок, пушки которых были направлены в сторону моря. Совершив этот подвиг, он верхом на верблюде пересек Синайский полуостров, чтобы объявить о своем достижении британским офицерам, которые не принимали его всерьез. Взятие Акабы открывало армии генерала Алленби путь в Палестину: Лоуренса возвели в чин майора и представили к ордену Бани[54]. Арабы Лоуренса обожали – он стал одним из них, даже начинал свои речи, как набожный мусульманин, со слов «Во имя Аллаха, Милостивого, Милосердного!» «В последний раз, когда я видел его в Каире, он только и говорил, что о Сирии. Хочет освободить Дамаск и предложить его Фейсалу», – сказал офицер. Кокс поморщился. Идея арабского восстания сразу ему не понравилась. Начало этого мероприятия во главе с Фейсалом, ставленником этого нахала Лоуренса, не сулило ничего хорошего.
Потом пришло время садиться за стол. Миссис Кокс ожидала их уже полчаса. Она велела приготовить рыбу в портвейне и маседуан.
Любимый отец,
Простите, что не ответила вам раньше – совершенно забегалась. Вы и сами знаете, как работа поглощает мои мысли. Для начала сообщу вам две отличные новости. Они непременно вас обрадуют: в Басре будет опубликована моя монография об арабах Месопотамии, ее будут выдавать приезжающим сюда военным и администраторам. Это ли не признание? Обязательно отправлю вам экземпляр. А вот и вторая новость: держитесь: скоро я стану командором ордена Британской империи! Вы представляете? Когда сэр Перси об этом сказал, я не поверила своим ушам. Думаю, я заслужила эту награду, пусть ордена для меня и не так важны, как для мужчин – они с такой гордостью крепят медали на лацканы своих пиджаков! Чтобы это отпраздновать, мы с несколькими коллегами сходили на скачки, а потом пошли выпить по стаканчику на террасе красивого дома в османском стиле на берегу реки, принадлежащего одному полковнику. Даже господин Уилсон, этот нелюдимый медведь, зашел меня поздравить. Слава богу, сэр Перси пришел без своей супруги. Невеста полковника, только что приехавшая из Бомбея рыжая красотка, подвела глаза кайалом, как бедуинка, – это выглядело жутко нелепо. Столько блестящих мальчиков женятся на подобных идиотках, это так печально… Я надела изумрудную брошь, которую вы подарили мне на день рождения. Она прекрасно смотрелась на кружевном кремовом платье, что прислала мне Флоренс в прошлом месяце. Тот вечер мог быть веселее, если бы тремя днями раньше генерал Мод не умер бы от холеры. Впрочем, это не сильно всех опечалило: мало кто из гражданской администрации его любил. Генерал Мод был замечательным военным, а его смерть – бесспорная потеря и для короны, и для Месопотамии, при этом он был высокомерным и неприятным человеком, его недолюбливали арабы. Вместо того чтобы работать над укреплением наших позиций на севере Багдада, он без конца вмешивался в мои дела и работу сэра Перси. Я пожаловалась на него нашему хорошему другу – помощнику государственного секретаря по делам Индии, сравнив командующего армией с управляющим сумасшедшим домом – ну вы сами помните… Что толку теперь об этом говорить… Мод мертв, да покоится его душа с миром. Завтра вечером зайдет господин Филби. Мы поужинаем в саду, в это время года еще стоят хорошие деньки. Как-нибудь я вам расскажу, что изменила в своем саду, но знайте, что ваша старая лейка по-прежнему занимает там почетное место! Когда закончится эта проклятая война, приезжайте взглянуть на мой дом. Теперь, после ремонта, когда кухня и ванная оснащены всем необходимым, в нем очень удобно. У меня работают отличные слуга и садовник, достойные хорошего английского хозяйства. Я не преувеличиваю. Мой повар ловит в Тигре карпов и готовит из них масгуф[55] – обваливает в травах и специях, а потом жарит на огне, получается невероятно вкусно! Аисты свили гнездо на минарете соседней мечети. По воскресеньям я целый день слышу их клекот. И представьте себе: я завела газель! Прекрасное грациозное животное. Ее верности позавидует и собака. Я еще не придумала, как ее назвать, так что, если у вас появятся идеи на этот счет, не раздумывая, делитесь ими со мной, я всегда ценила ваши советы. В последнее время я счастлива: мне нравится моя работа и Багдад. У этого города не самая лучшая репутация, культурная жизнь здесь оставляет желать лучшего, и повсюду воняет, это правда, но мы работаем над этой проблемой: уже улучшили канализационную систему. Мои коллеги часто жалуются на Багдад – бедняги надеялись встретить Шахерезаду или чувственных куртизанок с полотен ориенталистов… Уж лучше бы они учили арабский. Мне нравятся дружелюбие местных жителей, здешняя жара, изобилие цветов и фруктов. Я люблю поэзию Багдада, когда ранним утром проезжаю по нему на лошади, поднимаясь вдоль реки к пустыне. В это время город пахнет горячим хлебом, лепешками с кунжутом и сладкими восточными благовониями. В мечетях воркуют голуби и поет муэдзин, а первые трамваи, полные паломников, съезжаются к шиитской святыне – мечети Аль-Казимия… мне это никогда не надоедает. Багдад по-прежнему очень ярок. Конечно, теперь не встретишь таких блестящих приезжих, как во времена Аббасидов. Сейчас здесь, пожалуй, как в Harrods, можно найти всего понемногу: людей всех рас и самое большое разнообразие головных уборов – само собой разумеется, тюрбаны и куфии, но еще и фески, фетровые цилиндры и кипы, меховые шапки, колпаки, кепки, панамы и спасающие от сильной жары наши пробковые шлемы. Это разнообразие так необычно. Кстати, о кипах. Я познакомилась с несколькими евреями-коммерсантами. Только представьте себе, треть населения Багдада – евреи. Интересные люди. Они привозят текстиль из Манчестера и отвозят его в Персию, Индию и Шанхай, где у них магазины. В отличие от маленьких мусульманок их дочери, которые часто носят французские имена, учатся в хороших школах. Их отцы сбрили бороды и пейсы. Надеюсь, эти европеизированные евреи послужат примером другим сообществам, хотя я в этом сомневаюсь: некоторые мусульмане слишком завидуют их успеху. Во всяком случае, влияние, которое мы оказываем на молодых арабов, замечательно. Игры и гигиена, к которым мы приучаем новобранцев в полицию, быстро привели в форму их тела и разумы.
А сейчас, мой дорогой отец, я должна вас покинуть. В своем саду меня ждет друг, чтобы вместе пообедать. У него самые вкусные в городе фрукты и мед. Он шиит – рассудительный мужчина, который делится со мной ценной информацией о своих единоверцах. Мне они не нравятся, большинство из них фанатичны, но шииты очень важны – среди местных обитателей их больше всего. Мой друг говорит, что я уже принадлежу Месопотамии. Я с ним согласна: люблю эту страну, никто не знает ее лучше меня, я своими руками сейчас строю ее будущее. Из месопотамской глины был сотворен Человек. Он построил башню, вершина которой должна была достичь неба. Но он так и не достроил Вавилонскую башню. Мы же сделаем лучше, я работаю над этим не покладая рук, ваша любовь дает мне силы сворачивать горы. Мой дорогой любимый отец, вы знаете, что нет ничего, о чем бы я вам не рассказала.