Тегеран, конец июня 1892 года

Эта мисс все находила «восхитительным» или «жуть каким забавным» – порой это его раздражало. Она не могла усидеть на месте, вечно куда-то мчалась, во что-то играла, на что-то карабкалась, меняла наряды, читала книги и тут же о них рассказывала – это его утомляло. Она была сверходарена, обладала необыкновенной памятью, все давалось ей невероятно легко – и это вызывало у него жгучую зависть: неугомонная мисс вот-вот заговорит на персидском лучше него! Кроме того, она была избалована – вела себя ну просто как девчонка… Накануне отъезда в Исфахан она отправила ему надушенное розовой водой письмо, где говорилось, что деревья, цветы и птицы – лучшее, что есть на земле. Эта англичанка была не слишком соблазнительна – в Южной Америке он встречал женщин и красивее, и чувственнее, чем это невинное дитя. Но мистер Кадоган был не дурак. Он отлично понимал: Гертруда – шанс его жизни. Беллы – шестая по богатству семья Великобритании. Он никогда не простит себе, если упустит такой куш.

И вот, когда мисс Белл вернулась в Тегеран, чувствительная, как никогда, мистер Кадоган начал усердно за ней ухаживать. Он потчевал ее сливами из Шираза, лучшими абрикосами из Азербайджана, фисташками из Нишапура, подарил ей серебристо-зеленый палантин и соловья, которого она нарекла Айседорой. Мистер Кадоган не возражал против общества кузины Флоренс и присмотра тетушки. Он согласился составить им компанию на соколиной охоте – «Потрясающе!» – возликовала Гертруда и, оседлав коня, повела всех по тропинкам между оливками и кипарисами, «райскими деревьями», которые украшали склоны гор на севере Тегерана. Сверкали поля белого мака, в тот день казалось, что небесная лазурь плавится от зноя, и все же руины башен, что виднелись вдали, не были миражом – Кадоган объяснил, что это Башни молчания, где зороастрийцы оставляли своих мертвых. Компания решила спешиться на берегу ручья. Помогая Гертруде покинуть седло, мистер Кадоган обнял ее за талию и слегка задел ее грудь. Мисс Белл затрепетала. Затем мистер Кадоган бросил на землю подушки и предложил дамам нарезанный арбуз и настойку флердоранжа. После пикника было решено отправиться ко дворцу, где, как говорят, один шах запер своих наложниц. Но поиски успехом не увенчались. Любезный проводник сбился с пути и по ошибке вывел своих спутниц к самым воротам пустыни. Для Гертруды, которая никогда бы не отважилась отправиться сюда одна, это было настоящим откровением – простор, тишина, безграничность. Теплый ветер проник сквозь ткань ее юбки и коснулся бедер. Гертруда была очарована этим вечером, золотистым великолепием, нежными оранжевыми и желтовато-розовыми оттенками закатного неба. Тетушка и кузина хотели поехать домой, но Гертруда наслаждалась роскошным видом и не слышала жалоб Флоренс. Ей хотелось пустить коня галопом навстречу рдеющей звезде или остановить время, удержать этот райский момент – как это было два дня назад, когда у подножья фонтана в старом Тегеране они с Кадоганом встретили бродячего поэта. Начинался ночной намаз, отблеск луны плясал в темных водах бассейна, вокруг раздавалось монотонное бренчание ситар, развешанные на деревьях китайские фонари раскачивались в сладком вечернем воздухе. У старика на плече сидела птица. Когда он достал стопку маленьких смятых конвертов, птица клювом вытащила один из них. «Это стихотворение для вас, Гертруда, оно скрепит нашу особую дружбу», – сказал мистер Кадоган и прочел стихи Хафиза:

Гертруда сжала руку Генри. Ее пунцовые щеки были ярче алой шапочки нищего.

* * *

В начале июля в Тегеран пришла невыносимая жара. Город замер, к тому же вспыхнула эпидемия холеры, и английская миссия на время переехала в горы. Гертруда была на седьмом небе и с нетерпением ждала новых приключений на диких тропах, которыми, если верить мистеру Кадогану, хаживали бандиты с большой дороги.

Через несколько дней после приезда в Гулахек, в час полуденной сиесты, Гертруда обнаружила под своей дверью записку – Кадоган предлагал подышать свежим воздухом и прогуляться к реке. Гертруда захотела было предупредить тетушку, но передумала. Надела скромное платье с белым воротничком, легкие сапожки и соломенную шляпку, попрощалась с Айседорой и сказала конюху, что ей не спится и поэтому она уезжает на верховую прогулку. А потом встретилась с мистером Кадоганом в условленном месте.

На берегу реки Кадоган разбил небольшой лагерь. Он расстелил толстый турецкий ковер, достал угощение: хлебные лепешки, масло, большую банку черной икры, гранаты – «фрукты любви и забвения», фиаску[43] красного вина – «эликсира освобождения» и серебряную чашу для мытья рук, которую он однажды вечером стащил с кухни. Кадоган свернул свою куртку так, чтобы Гертруда подложила ее себе под голову, и, посвистывая, начал разводить костер. Пока заваривался чай, он попросил Гертруду закрыть глаза. Когда она их открыла, то увидела, как взволнованный Кадоган торжественно протягивает ей сверток: в нем была медная курильница для благовоний, украшенная картинками из истории Персии. Они чокнулись: «С днем рождения, дорогая подруга!»

Гертруда была сама не своя. Она сидела на ковре, обхватив колени руками, и мечтательно смотрела на мистера Кадогана. А он снял пиджак, зашел в воду и принялся рыбачить. Этому делу его научил отец, «справедливый и щедрый человек, как и ваш дядя, лучший посол, которому я имел честь служить». Зимой по воскресеньям Генри с отцом со снастями на плече отправлялись к Chalkstreams, меловым рекам Уилтшира, что петляли по полям и лесам. Им попадались крупные форели, хариусы и щуки. Сын с отцом приносили рыбу кухарке, та ее очень вкусно готовила. Рыбалка стала прекрасной семейной традицией. Генри было всего восемь лет, когда умерла его мать. Эта потеря разуверила мальчика в любви, так что он рос взбалмошным драчуном, в нем постоянно боролись свет и тьма, в его душе бушевал «зороастрийский космос»[44]. Но к тридцати трем годам одиночество превратилось в тягость: пришло время пуститься в новую авантюру, прекрасную и непростую – завести семью, «продолжить род человеческий. И медлить не стоит – ведь жизнь так коротка». «Со своей будущей супругой я хотел бы объехать Египет и Святую землю», – сказал Кадоган, пристально глядя Гертруде в глаза. Она простодушно внимала его красивым речам.

Стояла жара. В листве щебетала какая-то птичка, волны реки плескались о берег. Генри отложил свою удочку и ушел за кустарник, чтобы раздеться. Гертруда обмахивалась шляпой и старалась смотреть на реку. Она зажгла сигарету, отпила глоток вина. На траве выросла горка одежды: в панталонах, с голым торсом, смазанным тюленьим жиром, мистер Кадоган вошел в ледяную воду. Гертруда отказалась к нему присоединиться – она оставила купальное платье и шапочку в Гулахеке, – но пристально следила за слаженными движениями ног и сильных плеч Кадогана.

Наконец Кадоган вышел из воды, на его лице сияла довольная улыбка, а по коже скользили капли воды. Одевшись, он сел рядом с Гертрудой. Решив, что она созрела, Генри Кадоган нанес последний удар – выдал тираду, которую накануне множество раз репетировал перед зеркалом: Гертруда – та женщина, которую он отчаянно ждал, идеальная спутница, с которой он хотел бы построить дом, завести детей и разделить насыщенную жизнь – ту, какой она стала после их встречи. Гертруда изменила его жизнь. Сделала его лучше. Слава Всемогущему! Она такая умная, такая утонченная, грациозная и воспитанная. Она так нравится Кадогану. Гертруда вселяет в него жажду жизни. Она его превосходит: он ее любит. Кадоган ее любит. А она? Могла бы она его полюбить? Не хотела бы она выйти за него? Генри посмотрел Гертруде в глаза. Потом нежно провел ладонью по ее щеке, погладил волосы, поднес ее руку к губам и принялся покрывать поцелуями. Гертруда задрожала. Мистер Кадоган обнял ее за талию, потом его руки скользнули на ее бедра, и вот он уже начал губами искать губы Гертруды. Ее сердце бешено заколотилось. Чтобы прийти в чувства, Гертруда сделала шаг назад и, запыхавшаяся, покрасневшая, посмотрела на Кадогана и выдохнула, что да, она хочет выйти за него. «Мистер и миссис Генри Кадоган», – прошептала Гертруда и что есть сил сжала его в объятиях. Кадоган поцеловал ее, и она ответила на поцелуй – она, которая никогда в жизни не целовала мужчину. Кадоган ее хотел. Еще бы – такое невинное, нежное тело… Он бы с удовольствием овладел ею на этом ковре, и она, быть может, ему бы отдалась. Но с женщинами никогда не знаешь наверняка – они такие непредсказуемые, особенно стыдливые дамы из высшего общества… Кадоган решил, что с наследницей империи Белла он не будет торопиться. Глупо упускать шанс на безбедную жизнь из-за порыва страсти на берегу реки.

На следующий день мистер Кадоган написал Хью Беллу письмо с просьбой руки его дочери.

Поездка к реке не укрылась от внимания тетушки Мэри. Та встревожилась и немедленно оповестила о ней Беллов. Гертруда защищалась: ее репутация не была запятнана, она не скомпрометирована, ведь мистер Кадоган – настоящий джентльмен. Она описала его своей семье как «благородного, доброго и любезного мужчину», в которого она «без памяти влюблена». Однако она решила не видеться с Генри до тех пор, пока отец не одобрит их союз, как того требовали приличия. Кадоган же в начале августа был отправлен с разведывательной миссией на границу с Афганистаном: посол предпочел держать его подальше от своей племянницы.

Оставшаяся в Гулахеке Гертруда томилась от нетерпения и все больше нервничала. Ей не хватало отца – отзывчивого собеседника и мудрого советчика – и мачехи, которая смогла бы ее успокоить. У дядюшки и без ее любовных историй хватало забот, а тетушка и кузина не понимали поспешности, с которой Гертруда кинулась на шею этого сомнительного Кадогана. У Гертруды кружилась голова, как будто в ней поднялся ураган и разметал и так запутанные чувства: облегчение, надежду, страх, огромный страх потерять невинность – пасть, стать женщиной. Гертруда лишилась сна. Она представляла, что лежит рядом с Кадоганом, чувствует прикосновения его ног к своим и его горячее дыхание на своем затылке… и… как в нее упирается эта штука, названия которой Гертруда не могла без содрогания произнести, но которую так желала тогда, на берегу реки. Ей было за это жутко стыдно. Мачеха твердила, что все, связанное с плотским, «животным» началом, должно вызывать у женщины отвращение. Англичанке следует трудиться на благо цивилизации и человечества, как королева Виктория, быть честной матерью и праведной хозяйкой, а не отдаваться воле своих желаний. Гертруда навсегда запомнила выступление одного профессора медицины в переполненном лекционном зале Оксфорда. Он заявил, что женщины лишены либидо, и только шлюхи и ведьмы испытывают желание – «одна из десяти, не более» и, поправив монокль, принялся демонстрировать подтверждающие это таблицы. Гертруда тревожилась, винила себя, потеряла покой. Она неистово чесала бедра и икры – сразу после отъезда мистера Кадогана у нее началась экзема. За окнами ее спальни раздавались крики и оглушительные удары барабанов, три через три. Это Ашура[45] – с наступлением ночи шииты выходят на улицы, чтобы оплакать случившееся на заре ислама убийство имама Хусейна в Кербеле. Гертруда выглянула в окно и увидела апокалиптическую процессию: мужчины били себя в грудь, скандируя имя святого, из-за ударов их плечи и грудь были покрыты синяками. Они предавались самобичеванию, вырывали себе волосы, большими ножами резали себе кожу на голове. Одежда шествующих была пропитана кровью – дервиши имитировали страдания мученика, прославляли аскезу и добродетель. Гертруду охватила паника, и она закрыла окно, ее сердце бешено колотилось. Она чувствовала себя грязной – хотелось спрятаться под кроватью, залезть на ковер-самолет, который отвез бы ее к соотечественникам, в Англию, в спокойный мир обузданных страстей. Гертруда отправилась в ванную в надежде, что ледяная вода поможет унять ее зуд. Ответа от отца не было уже два месяца. Гертруде отчаянно хотелось верить, что почта задерживается только из-за эпидемии холеры.