На следующий день я испытала на себе очарование прованской золотой осени. День стоял ясный и солнечный, машин на дороге почти не было, в воздухе висело тихое ощущение целенаправленной подготовки к зиме, которая уже подбиралась к фруктовым садам, оливковым рощам и виноградникам. Все это составляло приятный контраст с удушающей жарой и хаосом летних месяцев с их пылью и столпотворением на трассах. Я наконец выехала на длинную прямую дорогу, которая вела к Барлю, где у нас когда-то был дом. По обеим сторонам высились раскидистые платаны, поблескивающие в лучах послеполуденного солнца глянцевитой серебристой корой. Я ехала и думала, что скоро окажусь в городке, который был в детстве такой важной составляющей моей жизни.

На подъезде обнаружилось несколько новых круговых перекрестков и больших заведений, которых я не помнила, – супермаркетов, строительных магазинов и сетевых ресторанов, – но центр, к счастью, нисколько не изменился: узкие извилистые улочки, вымощенные булыжником, по-прежнему вели к большой площади с симпатичной церквушкой. Колокол степенно гудел. На часах было ровно три. К моему удивлению, мест для парковки на площади оказалось полно, и на мгновение меня охватило искушение сделать остановку и прогуляться вокруг, а возможно, даже заскочить за чем-нибудь в pâtisserie. Или вообще дойти до нашего бывшего дома в более высокой части города.

Но потом я решила, что у меня будет еще достаточно времени для прогулок по волнам моей памяти, поэтому проехала городок насквозь и покатила по дороге на Горд, высматривая поворот, который легко было проскочить, потому что он притаился между рощами корявых оливковых деревьев.

С полмили я ехала по узкому проселку, любуясь бронзовыми листьями, мелькавшими тут и там среди зеленых оград. Проезжая мимо соседнего виноградника, я увидела элегантную вывеску, на которой крупными золотыми буквами было выведено: ГАСПАР. Шрифт показался мне смутно знакомым, и в памяти что-то такое зашевелилось, но я отогнала подступившую мысль и поехала дальше.

И наконец! Впереди появились знакомые ворота, на столбах которых, переплетенные в замысловатом вензеле, были выгравированы: «Ш» и «В». Створки оказались открыты, одна слетела с петель и слегка болталась, но это не умаляло ни их великолепия, ни вида, открывавшегося с подъездной аллеи, ни щемящей красоты башенки, одной из двух, видневшейся вдалеке. Под шинами приятно захрустел светлый гравий, которым была усыпана дорожка. Я обратила внимание на рытвины между платанами, деревья сильно напоминали те, что я видела по пути к Барлю, – разве что были не такими высокими, зато создавали ощущение, что ты подъезжаешь к дому.

Потом дорожка свернула влево – и моим глазам открылось оно. Шато Виллет. Я не ожидала, что так обрадуюсь. Нет, чувство, что я вернулась домой, не возникло – шато никогда не было моим домом, – но сердце все равно забилось быстрее, потому что это место для меня было убежищем, местом покоя и счастья. Чистейшего, беспримесного удовольствия. Мне вспомнилось, как я любила здешний ритм жизни – начиная с ликующего крика петуха на ферме по соседству и заканчивая стрекотом цикад на сон грядущий. Все здесь крутилось вокруг вкусной еды и хорошей компании, от первой крошки круассана до последней капли сотерна.

Разумеется, я знала, сколько труда нужно, чтобы обеспечить это удовольствие, ведь когда-то и сама в этом участвовала. И теперь готова была вновь принять эстафету. Я притормозила, полной грудью вдыхая неподвижный воздух, терпкость древесного дыма, еле уловимую нотку эвкалипта, запах прелой листвы. Стены шато, казалось, рдели в лучах солнца, которое висело прямо над крышей, выбеливая голубые ставни. Было очень тихо.

Я подъехала к шато. Фонтан, который когда-то весело журчал перед входом, не работал, и меня охватило дурное предчувствие. Я припарковалась. Кроме моей, других машин нигде не было видно.

Я заглушила двигатель, выбралась из машины, и в ту же секунду входная дверь распахнулась. На пороге была она. Лизмей, моя крестная, в льняном белом платье, желтых эспадрильях и темных очках в черепаховой оправе, поднятых почти на макушку. Раскинув руки, она слетела по ступеням мне навстречу. С расстояния крестная выглядела в точности так же, как двадцать пять лет назад. Высокая и стройная, как прима-балерина; хрупкая и элегантная, как хрустальный бокал, до краев полный шампанского.

Мы обнялись у крыльца. Она так крепко сжала меня в объятиях, что не нужно было никаких слов, а потом словно растворилась во мне, обмякнув от облегчения.

– Ох, Конни! – Это все, что она была в силах сказать.

От стыда я не могла говорить. Как я могла бросить ее так надолго? Почему не воспротивилась Дэниелу и не настояла на том, чтобы приехать сюда, когда он тащил нас на Санторини, Ибицу или в чертов Дубай? Что важнее – шикарные пятизвездочные отели, которыми можно похвастаться в «Инстаграме», или люди, которые что-то для тебя значат? Люди, которые сделали тебя тем, кто ты есть?

– Все хорошо, – выдавила я из себя шепотом. – Я приехала.

Она отстранила меня, чтобы хорошенько разглядеть. От ее бледно-зеленых глаз не укрылось ничего: ни моя тусклая кожа, ни безжизненные волосы, ни потухший взгляд. Она обеспокоенно нахмурилась, мгновенно раскусив по моему виду, что я не в лучшем состоянии. Сама она, несмотря ни на что, выглядела безупречно: кожа фарфоровая, ухоженная, едва заметный макияж, и пахло от нее все теми же неизменными «L’Interdit» от «Живанши». Я вдохнула знакомый пьянящий аромат роз, фиалок и жасмина и мгновенно перенеслась в прошлое, в те памятные мгновения, которые мы проводили с ней вместе. Напомнил он мне и о маме, потому что она всегда была где-то поблизости от Лизмей.

Но плакать нельзя. Я здесь ради Лизмей, Лизмей и Пирса, а не ради себя, и приехала помогать.

– Идем в дом, – сказала она. – Вещи пока оставь здесь. Пирс уехал в город докупить сыра. – Голос ее, когда она произнесла его имя, прозвучал напряженно. – Ты сильно устала? Выпить чего-нибудь хочешь? А поесть? Или, может, принять ванну?

– Да, поплескаться в воде хотелось бы. И наверное, выпить чашечку чаю. Кстати, я привезла тебе «Пи-джи типс»[30], – засмеялась я.

– Ой, спасибо. Это так мило с твоей стороны. Ты приехала очень вовремя, потому что сейчас никого нет. Гости уехали в Марсель и вернутся только поздно вечером.

Она взбежала по лестнице и открыла дверь. Я последовала за ней внутрь, чувствуя, как шато словно обволокло меня, едва я переступила порог. Как всегда, тут все было спокойно и тихо, лишь тиканье старинных напольных часов, которые принадлежали семье Пирса, нарушало тишину, да слабо пахло воском, которым натирали деревянную лестницу. И еще к этому запаху добавлялся запашок затхлости, а в воздухе ощущалась пыль. Я объяснила это себе жестоким осенним солнцем, которое стояло так низко, что высвечивало своими лучами любой недостаток в доме, хотя от меня не укрылось, что на столе в центре прихожей нет свежих цветов. Лизмей всегда собирала потрясающие букеты, чтобы они были первым, что видели гости, заходя в дом. Сейчас ваза пустовала. Конечно, розы в саду, который всегда был предметом ее особой гордости, наверняка уже давно отцвели, но все равно это упущение казалось странным.

Я двинулась за ней следом в кухню. Там царил кавардак. Когда-то это была кухня моей мечты – с белым полом из песчаника, основательной черной плитой «Лаканш» в старинном камине и блестящей медной утварью, развешанной по стенам. Все это, разумеется, никуда не делось, но сейчас в глаза мне бросились не batteries de cuisine[31], всегда бывшие предметом моей зависти, а горы грязных тарелок, раковина, заваленная немытой посудой, пустыми бутылками и стаканами. В воздухе попахивало чем-то скисшим, и я заметила, что две дверцы кухонных шкафчиков сломаны, а один из ящиков не закрывается. Из ведра вываливались очистки, повсюду валялись крошки.

– Я еще не успела прибраться после обеда, – слабым голосом произнесла Лизмей. – Вернее, со вчерашнего ужина. Посудомойка сломалась.

Я посмотрела на крестную и поразилась тому, какой уставший у нее вид. Теперь, приглядевшись внимательнее, я заметила и лиловатые тени, залегшие под глазами, и дрожь в голосе.

– Что тут у вас происходит? – спросила я.

– Это все Пирс, – ответила Лизмей. – Вернее, его чертов сустав. Он измучился, но не желает этого признавать и упорно пытается делать вид, что все у него в порядке. Он стал совершенно невыносим. Даниэлла уволилась и уехала домой в Австралию, не забрав даже то, что мы остались ей должны, потому что он постоянно доводил ее до слез. А это совершенно не в его духе, ты же знаешь, потому что он душка. Пирс принимает болеутоляющее и запивает пастисом, и эта смесь превращает его в чудовище.

Я пришла в ужас. Это было совершенно не похоже на Пирса – обходительного, гостеприимного хозяина и добрейшей души человека, каким я его знала.

– Вы не справитесь без посторонней помощи.

– Ну мне-то ты можешь об этом не говорить. Но он не позволяет никого нанимать. Я боюсь, он воспользуется этим предлогом, чтобы отменить операцию. Эрве с Дельфиной вдвоем не вытянут. Они милейшие люди, но они не лицо дома.

Эрве с Дельфиной работали в шато, сколько я себя помнила. По возрасту они были даже старше, чем Лизмей с Пирсом. Эрве ухаживал за территорией и огородом, а Дельфина помогала по дому. Или не помогала, подумала я, обводя взглядом разгром.

– Нам уже давным-давно следовало отпустить их на покой, – признала Лизмей. – Мне все равно приходится все делать самой. Она не замечает пыли и оставляет на окнах разводы. Но у нас просто не хватает духу. Они же зачахнут, если мы их уволим. Максимум, что мне удается, это заставить их взять выходной. Шато – вся их жизнь. – Она вздохнула. – Сегодня утром должна была прийти plongeur[32], но она не явилась, потому что у нее заболела бабушка. Надеюсь, она хотя бы вечером появится. От этой Лилу, конечно, толку мало, но она единственная, кого мне удалось найти.

– Ну, теперь я здесь. Ты можешь расслабиться и спокойно заниматься здоровьем Пирса. Я за всем пригляжу.

– Я знаю. И очень тебе благодарна. – Она сглотнула. – Кстати, Пирс не в курсе, что ты должна приехать. Так что он, скорее всего, разозлится, что я провернула все это за его спиной. Но ему нужно сделать эту операцию. Я не позволю ему ее отменить.

Я некоторое время обдумывала все, что услышала от Лизмей.

– Ладно, – сказала я наконец. – Что ты планировала готовить сегодня на ужин? И когда должны вернуться гости?

– Я собиралась испечь луковый тарт и подать к нему фрукты и сыр, потому что они поехали в Марсель есть буайабес и, надеюсь, приедут не очень голодные. Я сказала им, что ужин будет в восемь.

– Сядь-ка ты посиди, – сказала я. – У тебя усталый вид. Ты обедала?

Она покачала головой. Я подозревала, что она и не завтракала. Меня охватила злость на Пирса, который своим поведением вгонял ее в могилу. Да, его мучила боль, но это не оправдание.

– Найду тебе что-нибудь перекусить. – Я открыла холодильник, вытащила банку «Нутеллы», потом достала багет и плюхнула все это на стол. – Вот, поешь, а я пока приведу в порядок кухню и начну готовить ужин.

– Нет уж! Ты только с дороги. Тебе нужно отдохнуть.

– Поверь мне, я счастлива буду размяться после того, как столько времени провела за рулем.

Крестная не стала протестовать. У нее не хватало на это сил. Я наблюдала, как она оторвала кусок багета и намазала на него «Нутеллу». Слава богу, у нее хватило здравомыслия и мужества позвонить мне. Это было правильное решение. Я была единственным человеком, который мог их выручить. Я не боялась перечить Пирсу. Я знала, как управлять этой кухней. И понимала, как сделать так, чтобы гости остались довольны.

Окинув взглядом фронт работ, я принялась мысленно составлять список того, что необходимо сделать, а сама тем временем сгружала грязную посуду и стаканы на стол. Я привыкла создавать порядок из хаоса. Это был тот режим, в котором я функционировала лучше всего. Не зря же я была главным редактором журнала. В одну минуту на мою почту и на рабочий стол могли свалиться горы статей, фотографий, и мне требовалось во все это вникнуть, проглядеть все изображения, прочитать тексты, решить, как лучше скомпоновать номер, чтобы слепить в результате нечто такое, что людям захотелось бы взять в руки. При этом необходимо было держать в голове основную тему и все, что в нее не вписывалось, безжалостно отбрасывать. И ни в коем случае не забывать о читателях, о том, как удержать их внимание и вдохновить их. Я давала им возможность хоть на миг окунуться в жизнь их мечты.

В конце концов идея обретала окончательную форму, и всякий раз, держа в руках свежий номер, я не могла поверить в то, что мне удалось это сделать. Но в то же самое время я испытывала благодарность, поскольку это была командная работа, а я собрала вокруг себя исключительно талантливых людей.

Как же я по всему этому скучала.

И хотя уборку в кухне едва ли можно было сравнить с подготовкой нового номера «Сердца дома», я взялась за нее точно с таким же рвением. За полчаса я успела перемыть и протереть всю посуду, и вот уже на длинном сосновом столе в кухне высились стопки сверкающих тарелок, блестели натертые бокалы и сияли первозданной чистотой кастрюли и сковороды, которые можно было убирать на место. Пока руки у меня были заняты посудой, я успела оценить общий масштаб бедствия. Кухне требовалась генеральная уборка и полная реорганизация.

От Лизмей не укрылось, как я передернулась, пытаясь оттереть пригоревший жир от поверхности плиты. Мне нравился этот агрегат, эта черная эмалированная махина с массивными дверцами и медными ручками, и я всегда хотела заиметь у себя на кухне точно такую же, но Дэниел настоял на том, чтобы мы установили в нашем доме в Челтнеме «Агу»[33], поскольку это увеличивало стоимость дома при продаже. Тогда я даже не подозревала, что продавать его придется очень скоро.

– Знаю, я страшно тут все запустила, – дрожащим от стыда голосом проговорила Лизмей, глядя в свою тарелку. Сердце у меня готово было разорваться от жалости. – Я все хочу привести кухню в порядок, но руки никак не доходят.

– Не волнуйся, – сказала я твердым голосом. – Мы со всем разберемся. А пока единственная наша забота – это сегодняшний ужин. Сколько нас будет?

– Всего три пары. Они друзья, так что это должно быть несложно.

Концепция шато Виллет заключалась в том, что все собирались в столовой по соседству с кухней и ели за одним столом. Атмосфера была необычайно живой и расслабленной, вино лилось рекой, и казалось, что ты находишься на домашней вечеринке в кругу друзей. Я не представляла, как у Пирса с Лизмей хватало сил на протяжении многих лет вечер за вечером поддерживать эту атмосферу, но похоже, что силы у них наконец начали иссякать. Это был конец эпохи.

– Ясно. В таком случае я хочу, чтобы ты пошла и прилегла хотя бы на полчасика.

К моему изумлению, Лизмей не стала даже протестовать, и только тогда я поняла, насколько она вымотана. Когда она удалилась, в животе у меня заурчало, и стало понятно, что и мне тоже неплохо бы перекусить, если я не хочу заработать голодный обморок. Я взяла остатки багета и принялась жевать, одновременно изучая содержимое холодильника. Достав масло для теста и чтобы пожарить лук, я отыскала яйца, муку, тимьян, нашла сковороду с толстым дном, миску и две гофрированные формы для пирога. Меня охватило знакомое, но давно забытое чувство довольства, и я вдруг поняла, что уже очень давно не готовила еду, кроме как на себя одну, – наверное, с конца лета, когда дети уехали из дома. Дэниел начал отдаляться еще до того, как ушел, и я бросила попытки приготовить ужин для нас двоих. Он вечно был занят, допоздна пропадал на работе или, как я тогда считала, уезжал на какое-нибудь важное мероприятие, так что я предоставила ему самому заботиться о своем пропитании, даже не подозревая, что, скорее всего, Андреа подкармливала его оливками в перерывах между бурными занятиями любовью.

Удовлетворенно вздохнув, я поставила миску с тестом на стол. Как только Лизмей мне позвонила, я почувствовала себя кому-то нужной. Как будто в жизни у меня снова появилась цель. Я нарезала масло кубиками, добавила его к муке и принялась перетирать, когда за спиной у меня неожиданно послышался мужской голос:

– Какого черта ты тут делаешь?

Это был Пирс. Он смотрел на меня со смесью раздражения и подозрительности, но ему все равно не удалось скрыть крохотной искорки радости.

– Пирс! – Я бросилась к нему, держа на весу перемазанные мукой руки, и чмокнула в щеку. – Сюрприз! У меня в жизни выдался тяжелый период, и я решила, что мне срочно нужна доза старого доброго шато Виллет. Я прыгнула в машину, и вот я здесь.

– В самом деле? – В его голосе звучало недоверие.

– Лизмей едва удар не хватил от неожиданности.

Лизмей, которая услышала его голос, с опасливым видом появилась на пороге.

– Да неужели?

Тон у Пирса был ровный, однако он несколько раз перевел взгляд с меня на нее, чуя подвох. Потом двинулся через кухню к столу, чтобы положить сумки, и я испытала шок. Походка его была мучительно медленной, лицо сморщилось в ожидании боли, кожа посерела от напряжения. Раньше он отличался элегантностью английского джентльмена – Пирс всегда любил попижонить, как называл это папа, – теперь же выглядел слегка пообносившимся. Манжеты его сорочки обтрепались, желтые вельветовые брюки висели мешком, а джемпер был тут и там побит молью. И ботинки тоже были не чищены. Я попыталась не выдать своей тревоги.

– Разве ты не рад ее видеть? – спросила Лизмей, нарушив молчание.

– Разумеется, рад. Я всегда ей рад. – На лице Пирса застыло брюзгливое выражение. – Но ты не находишь, что это слишком уж подозрительное совпадение? Наша повариха сваливает, и тут внезапно на арене появляется Конни!

– Это называется «перст судьбы», – прощебетала я весело. – Я в полном вашем распоряжении ровно настолько, насколько вам это понадобится.

Вид у него был по-прежнему недовольный, и эта холодность неприятно меня задела. В обычных обстоятельствах он уже откупоривал бы бутылку в честь моего приезда.

– И все-таки я не понимаю. А как же Дэниел? Он не будет возражать?

Я глубоко вдохнула. Пришло время признаться во всем начистоту. Перед ними обоими.

– Мы с Дэниелом больше не вместе. Он ушел к другой женщине.

Лизмей пришла в ужас. Но не настолько сильно, как Пирс, который в мгновение ока перестал ершиться и бросился меня утешать.

– Ох, моя дорогая девочка. – Прихрамывая, он подошел ко мне и обнял. – Мне так жаль. Очень, очень жаль. Разумеется, ты можешь жить здесь сколько захочешь. Вот же скотина! О чем он вообще думал? Кто эта женщина? Прости. Ты не обязана ничего рассказывать, если не хочешь об этом говорить.

Я уткнулась ему в плечо. Все это время мне так не хватало простых человеческих объятий. Простого человеческого участия. С того момента, когда Дэниел сообщил мне о том, что уходит, и мой мир разлетелся на куски, я чувствовала себя страшно одинокой. Папа очень меня поддерживал, но мне не хотелось плакаться ему в жилетку, потому что ему больно было видеть меня в таком состоянии, к тому же он сам до сих пор не оправился после смерти мамы.

И с детьми, которые жили каждый своей жизнью, я тоже не могла это обсуждать. Мы с Дэниелом сознательно не стали раздувать вокруг нашего расставания особой шумихи, не желая втягивать их в драму, поскольку у них обоих и без нас хватало забот и тревог. Мы сказали, что решили сделать перерыв, чтобы разобраться в своих отношениях, и папа пока поживет отдельно, а дом мы тем временем намерены продать, поскольку теперь, когда они съехали, он для нас двоих стал слишком велик. Оба восприняли эту новость спокойно. Как это ни парадоксально, продажа дома, похоже, расстроила их куда больше, чем наш разрыв, поскольку там было очень удобно устраивать вечеринки. Впрочем, возможно, им просто комфортнее было выражать свои эмоции по поводу дома, чем по поводу того, что их родители разошлись.

Меня не злило, что сияющий образ Дэниела в глазах детей в результате этой истории остался незапятнанным. Не таким уж я была чудовищем, чтобы стремиться во что бы то ни стало раскрыть им глаза на моральный облик отца, а если отношения между ним и Андреа станут серьезными, ему самому рано или поздно придется им о ней рассказать. Мир и без того жесток, и, когда я была со своими детьми, мне хотелось тратить силы на них, а не на обсуждение моих развалившихся отношений. Им приходилось сталкиваться со сложностями, которые имели в их глазах огромное значение, – размолвками с соседями по квартире, неприятными коллегами, несговорчивыми квартирными хозяевами, – и я не собиралась усложнять им жизнь. Я хотела, чтобы они чувствовали безусловную любовь и поддержку, а не переживали за нас и за наше будущее.

Выгораживать Дэниела было противно, но это была ложь во благо.

Лизмей тоже подошла и похлопала меня по спине:

– Садись и расскажи нам все.

– Не сейчас. Мне нужно заняться пирогами. – Я отлепилась от Пирса и вернулась к тесту. – Может быть, после ужина или завтра… или никогда.

Я погрузила руки в тесто. Пирс посмотрел на Лизмей, и та в ответ лишь с улыбкой пожала плечами. Он вскинул брови, отлично понимая, что его переиграли, но в конце концов тоже ей улыбнулся.

– Что ж, тебе не повезло, зато повезло нам, – заключил он.

– Почему бы вам обоим не пойти отдохнуть перед ужином? – предложила я. – А в восемь встретимся в гостиной и чего-нибудь выпьем.

Через полчаса я отправила оба пирога в чрево духовки. До того как они испекутся, у меня было минут двадцать, и я поспешила к машине за чемоданом, после чего поднялась по каменной лестнице в комнатку на верхнем этаже левой башни. Пирс с Лизмей занимали правую, а левая предназначалась для их личных гостей. Я жила в этой комнате, когда работала здесь, и она осталась в точности такой, какой я ее помнила: бледно-желтые стены, вуалевые занавески с набивным рисунком, кровать с мягким стеганым изголовьем. Мама тоже всегда здесь останавливалась после того, как они с папой продали дом в Барле, и я ощущала ее присутствие. Мысль о ней была скорее утешительной, чем печальной, и я пришла к выводу, что приехать сюда было правильным решением. Может, мамы и не было со мной рядом, но я чувствовала ее одобрение оттуда, где она сейчас находилась. Я не слишком-то верю в жизнь после смерти, но почему-то почувствовала уверенность в том, что мой приезд – это хорошо и правильно для всех нас.

Я быстренько разобрала чемодан, ополоснулась в душе и натянула черные джинсы с белой футболкой и кроссовками, мою кухонную униформу.

Заново накладывая макияж, я думала о том, как изменилась с того лета, которое провела здесь. Сложилась бы моя жизнь по-другому, если бы его в ней не было? Скорее всего, да. У меня не было бы ни мужества, ни уверенности, ни навыков, которые я приобрела за эти несколько месяцев. Я нашла престижную работу, обзавелась прекрасным партнером, двумя замечательными детьми и домом мечты. К сожалению, в итоге я все это каким-то образом потеряла, кроме Эди и Гарри. Была ли в этом моя вина? Если бы я работала лучше, может, журнал удержался бы на плаву? Если бы я больше старалась, может, Дэниел не ушел бы от меня? Я знала, что не стоит себя винить, но ничего не могла с собой поделать.

Я напомнила себе, что не для того приехала сюда, чтобы заниматься самобичеванием. Глядя в зеркало, я отметила, что стала выглядеть немного получше. Не как обычно, но взгляд был живым, а не потухшим, и уголки губ смотрели вверх, а не вниз. Приезд в шато определенно поднял мне настроение, пусть даже то, в каком состоянии я его обнаружила, оказалось слегка шокирующим.

Прежде чем выйти из комнаты, я немного помедлила. Я посмотрела на постель, и на миг мне вспомнились сильные руки и то, как они бросили меня, задыхающуюся от смеха, на мягкий матрас. При мысли о том, что произошло дальше, щекам стало горячо, и я торопливо развернулась и вышла за дверь. Не хватало только, чтобы пироги подгорели.

Пироги вышли просто идеальными. Золотистые, с поджаристой корочкой, пахнущие так восхитительно, что я впервые за много дней почувствовала настоящий голод. Я вымыла листья салата и выложила на блюдо сыры, которые купил Пирс, потом смешала соус винегрет по рецепту, которому когда-то научила меня Лизмей. Я могла бы сделать его даже во сне. Тонко нашинкованный лук-шалот, три столовые ложки оливкового масла, одна ложка таррагонского уксуса, по чайной ложке дижонской горчицы и прованского лугового меда, соль в хлопьях и двадцать поворотов перечной мельницы. Взбивая все это в банке из-под варенья, я услышала звук подъезжающего мопеда. Это была plongeur.

Характер Лилу вплыл в кухню впереди нее. Я привыкла иметь дело с девочками-подростками. Их у нас всегда был полный дом: Эди каждые выходные привозила с собой подружек, так что я прекрасно изучила все их фокусы и повадки. Самые несносные обыкновенно оказывались самыми ранимыми: за ершистостью они пытались скрыть неуверенность. Поэтому, когда Лилу вошла в кухню, вызывающе вскинув голову с зачесанными в пышный хвост синими волосами и всем видом излучая враждебность, я не стала принимать это на свой счет. Ногти у нее были обгрызены, из чего я сделала вывод, что она склонна к повышенной тревожности. Она была в синтетических джинсах, клетчатой рубашке и высоких кедах и пахла дешевыми духами и сигаретами.

Девушка устремила на меня взгляд густо обведенных черной подводкой глаз.

– Лилу? – Я с улыбкой протянула ей руку. – Я Конни. Ты говоришь по-английски?

Она пожала плечами:

– Un peu[34].

В конце концов она все-таки пожала мне руку, но отпустила ее так быстро, как только могла.

Я решила первое время говорить с ней по-французски, чтобы она немного расслабилась.

– Я заменяю Даниэллу. – Я похлопала себя по груди. – На кухне. Я буду твоим патроном.

Ее глаза сверкнули. Сообщение о том, что я тут главная, ей не понравилось. Она скрестила на груди руки. От Лизмей мне было известно, что Лилу приходила на пару часов с утра, чтобы помочь с завтраком и уборкой, если что-то оставалось недоделанным со вчерашнего дня, а потом появлялась в шесть, чтобы вымыть посуду перед вечером. Я знала, как с ней обращаться. Твердо, но справедливо. Жесткие границы.

– Ты утром не приходила?

– У меня заболела бабушка. – Она с вызовом посмотрела мне в глаза, словно подначивая не принять эту отговорку. – Мне нужно было съездить за лекарством.

– Ясно. Что ж, надеюсь, ей уже лучше и завтра утром ты придешь вовремя. Ты нужна нам здесь, Лилу. И мне нужно, чтобы ты показала мне, что здесь где.

Важно было дать ей почувствовать себя полноправной частью команды, а не мелкой сошкой. Я видела, что жизнь у нее не самая легкая и ей приходится несладко. Надо полагать, восемнадцатилетней девушке делать в крохотном прованском городке было особенно нечего. Она грызла ноготь большого пальца, не очень понимая, что ответить. Как же повезло Эди, что у нее была возможность уехать в университет, подумалось мне.

Я приставила девчонку натирать винные бокалы льняной салфеткой. Теперь, когда я здесь, я была твердо намерена сделать так, чтобы у гостей не возникло ни единого повода для жалоб. При мне нигде не должно быть ни пятнышка, ни пылинки, ни крошки. Это Лизмей научила меня поддерживать высокую планку, вот только ее собственная в какой-то момент съехала.

Она появилась в кухне в половине седьмого, очевидно не дотерпев до восьми.

– О! Я вижу, вы познакомились. Привет, Лилу. Как бабушка, получше?

– Oui[35].

У девчонки, по крайней мере, хватило совести выглядеть слегка пристыженной. Я подозревала, что необходимость поездки за лекарством была чистой воды выдумкой.

– Все в порядке? – спросила я Лизмей, когда Лилу понесла бокалы и столовые приборы в столовую, чтобы накрыть на стол.

– Да. Пирс не слишком доволен, что его обвели вокруг пальца. Но я так рада, что ты здесь. С тобой дела сразу пойдут по-другому.

– Когда операция?

– В следующий вторник. Так что нам лучше бы выехать в Лондон как можно скорее. Нужно встретиться с врачом, и еще я хочу подготовить квартиру, чтобы он, когда вернется домой, мог… – Она сжала виски ладонями, как будто пыталась сдержать карусель мыслей. – От всего этого у меня просто голова идет кругом.

На мгновение я задалась вопросом, не стоит ли мне поехать с ними в Лондон, вместо того чтобы помогать здесь.

– Все будет хорошо, – заверила я ее. – Вот увидишь, он сам себя не узнает. Папа после операции скакал, как новорожденный ягненок. И вы будете в надежных руках.

– Я знаю. Я твержу себе, что это всего-навсего замена тазобедренного сустава, а не операция на открытом сердце. Но Пирс так психует, что я не могу не нервничать.

– Ну вы же знаете, что папа всегда рядом, если что. До него всего пять минут ехать.

– Я знаю. Мы уже ждем не дождемся, когда сможем с ним повидаться.

– А за шато не волнуйтесь. Я управлюсь с ним даже с закрытыми глазами. Ты не представляешь, как я рада сюда вернуться.

– Правда?

– Честное слово.

Я обняла ее.

– А ты-то сама как, дорогая? Прости, я так замоталась со всем тут… Что произошло?

Я пожала плечами:

– История старая как мир. Он – в кризисе среднего возраста. Я – в менопаузе и растерявшая всю привлекательность.

– Конни, – строгим тоном произнесла Лизмей. – Ты никогда не растеряешь привлекательности. Не вини себя. Ни на секунду. Мне неприятно это говорить, хотя, наверное, стоило сказать это тебе раньше, но Дэниел, кроме себя самого, никогда никого не видел. Я знаю, что твоя мама всегда переживала…

Не успела она закончить, как с улицы послышался шум – это вернулись гости.

– Потом договорим, – бросила Лизмей и одарила меня взглядом, не терпящим возражений. Я знала, что за крестной никогда не заржавеет вправить мне мозги, но была рада, что нас прервали. Я не была уверена, что готова препарировать крах моих отношений, хотя и не сомневалась, что она будет твердо стоять на моей стороне.

Гости гурьбой ввалились в кухню: запретных зон в шато для постояльцев не существовало. Нас представили друг другу, и они принялись шумно восторгаться тем, как вкусно пахнет едой. Они были лет на десять старше меня, все успешные профессионалы, готовящиеся в обозримом будущем отойти от дел, самая что ни на есть целевая аудитория «Ночи в шато» – люди, знающие, чего хотят, и умеющие жить со вкусом, из тех, кто с нетерпением ждет каждого следующего отпуска. Я представила, как они собираются друг у друга в гостях, чтобы спланировать поездку на лыжный курорт или вылазку в какой-нибудь город.

– Мы в этот раз решили не скупиться и пожить царской жизнью в шато, – пояснила Жанин. Я определила в ней заводилу; скорее всего, организацией занималась именно она. – Мы состоим в клубе РНСД. Растратчиков наследства собственных детей.

Все дружно расхохотались.

Я была исполнена решимости сделать их пребывание в шато настолько впечатляющим, чтобы они оставили пятизвездочный отзыв, и самым простым способом добиться этого было всячески их баловать, чтобы они попросту не обращали внимания на всякие досадные мелочи. Вкусная еда, вино рекой, ощущение, что в шато они как дома, – все это должно загладить шероховатости.

Я навела последние штрихи на столе, затем переоделась в черное бархатное платье, которое бросила в чемодан. Оно было короткое и расклешенное, с рукавами-фонариками, нарядное, но при этом достаточно удобное, чтобы хлопотать в нем у плиты и подавать гостям еду. Я дополнила его черными колготками и мокасинами на толстой подошве, а волосы собрала в небрежный узел. Pas mal[36], подумала я, придирчиво вглядываясь в свое отражение. Очень даже неплохо. Определенно лучше, чем та раскисшая квашня в пижаме, какой я была всего несколько дней назад.

К аперитиву гости готовы были есть у меня с руки. В гостиной в камине жарко пылал огонь, а в огромном зеркале мерцали огоньки свечей. Я нашла на «Спотифае» Чета Бейкера, и из динамиков полился негромкий тягучий джаз, чтобы гости могли расслабиться, пока я обношу всех кир-роялем и гужерами[37].

– Расскажите мне, чем вы занимаетесь, – поинтересовалась я у Жанин.

Это ее сердце мне нужно было во что бы то ни стало завоевать, ибо если она сочтет, что сделала неудачный выбор, то выместит это на нас, накатав на сайте разгромный отзыв.

– Ой, да ничем таким интересным, – отмахнулась она. – Страхованием. Это семейный бизнес. Скучища страшная.

– Я совершенно уверена, что это не так, – возразила я. – Чем скучнее работа по описанию, тем она обыкновенно занимательнее, и наоборот.

– Ну, у нас и в самом деле бывают любопытные случаи, – засмеялась Жанин.

Она принялась потчевать меня историями о том, на какие ухищрения идут порой люди, чтобы обмануть страховую компанию и получить выплаты за несуществующие страховые случаи, и это впрямь было занимательно, но мне нужно было приглядывать за пирогами, которые разогревались в духовке, поэтому я, извинившись, удалилась. К этому моменту в гостиной появился Пирс и принялся подливать гостям вина в бокалы. Вид у него на сей раз был намного более расслабленный, – должно быть, он смирился с ситуацией. Он никогда не был неблагоразумным, но боль способна даже самого кроткого человека превратить в чудовище.

Я уже и забыла, какие усилия требуется приложить, чтобы атмосфера казалась непринужденной. Нужно не упускать из виду ни одной мелочи, будучи при этом очаровательной и жизнерадостной и не забывая, что ты одна из гостей. Это куда сложнее, нежели более формальная обстановка, когда есть четкие границы. И я настояла, чтобы Пирс с Лизмей ничего не делали.

– Завтра вам нужно собирать вещи и ехать в Лондон. Вы должны отдохнуть.

За ужином Пирс был само обаяние и сыпал историями времен его работы в рекламной индустрии.

– Вам, должно быть, неплохо платили, – заметил один из мужчин. – Раз вы смогли купить это шато.

– О, оно досталось нам практически за бесценок. Это было еще до того, как шато вошли в моду. Тогда их невозможно было сбыть с рук.

Все пожелали услышать эту историю. Пирс принялся в красках живописать, как они с Лизмей перебрали вина за обедом в «L’Epic» и им взбрело в голову сделать эту покупку.

– Он забыл рассказать вам, что бросил меня тут в одиночестве, – засмеялась Лизмей. – Сам отчалил обратно в Англию, а меня оставил за всем тут приглядывать. Должна вам сказать, что это был настоящий кошмар. Вы когда-нибудь пробовали заставить французского строителя делать то, чего он делать не хочет? Мне пришлось включить мою внутреннюю Маргарет Тэтчер, чтобы добиться желаемого.

– Не позволяйте Лизмей ввести себя в заблуждение! – заявил Пирс. – У нее не забалуешь! Я знал, что она идеальная кандидатура для этой задачи. На мне все бы ездили.

– Это было чертовски сложно, – вздохнула Лизмей. – И разумеется, это просто какая-то бездонная прорва. Ему постоянно требуется ремонт.

– Но это же не жизнь, а мечта, разве нет? – сказала Жанин.

– Угу, – отозвалась Лизмей, стараясь, чтобы в ее голосе не прозвучало ни намека на сомнение, поскольку гостям вовсе незачем было знать, что ее жизнь далека от сказки. – Хотя порой мне страшно хотелось собрать вещи и уехать домой. Но это все того стоило, не правда ли, дорогой?

Они чокнулись через стол. Гости осушили бокалы. Я вскочила и принялась собирать тарелки, чтобы можно было подавать сœurs à la сrème[38]. Я соблазняла их едой, выпивкой и смехом, и пока что моя тактика работала превосходно.

– Что ж, рада за вас, – сказала Жанин. – Хотелось бы мне иметь достаточно мужества для того, чтобы заниматься чем-то подобным.

– Не забывайте, мы тогда были молоды, – отозвалась Лизмей. – Молоды, безрассудны и наивны и понятия не имели, во что ввязываемся.

– Говори за себя, – жизнерадостным тоном заявил Пирс. – Я лично в точности все представлял. Но я несокрушимо в тебя верил. Это ты превратила мечту в реальность.

Гости дружно вздохнули, восхищенные этой декларацией. Лизмей улыбнулась, отбросив со лба прядь белокурых с проседью волос, и небрежно пожала плечами. Но Пирс был прав. Без нее ничего этого не было бы. Это она вдохнула в шато Виллет магию.