1985

В последний день сентября Лизмей с Пирсом готовились выезжать из Лондона. «Мини-метро» Лизмей был так забит вещами, что она с трудом могла что-либо разглядеть через заднее стекло. Пирс должен был ехать за ней на своем «эм-джи», поскольку через две недели ему предстояло возвращаться обратно. Для перевозки мебели наняли фургон, хотя большая ее часть в их новом жилище грозила потеряться. Каким бы скромным оно ни было по меркам шато, в сравнении с их маленьким домиком, зажатым в ряду других таких же, это была настоящая громада.

– Пожалуй, письменный стол я оставлю здесь до тех пор, пока не уволюсь, – сказал Пирс, когда они паковали вещи. – А наш обеденный стол слишком маленький, хотя, возможно, для кухни сойдет.

В конце концов решено было перевозить запасную кровать, пару диванов, несколько кресел и туалетный столик Лизмей.

– Наверное, с экономической точки зрения нанимать для этого фургон нецелесообразно, – сказала Лизмей. – Но приятно будет привезти туда с собой частичку Англии.

Она попыталась подавить подступающую панику, которая одолевала ее при мысли о том, что она уезжает из места, которое более десяти лет считала своим домом. Столько веселых вечеров было проведено под этой крышей, сколько колбасок спалил Пирс в саду, пытаясь их поджарить, сколько глинтвейна было выпито в рождественские праздники, когда весь дом благоухал ароматами гвоздики и корицы. А как Лизмей любила свою кухню, которая для нее была чем-то большим, нежели просто местом для готовки. Здесь она писала письма, сидя за обеденным столом, или, забравшись с ногами в кресло, болтала по телефону. Сможет ли шато когда-нибудь стать для нее таким же уютным убежищем?

Там все будет по-другому, сказала она себе. И потом, они же не уезжают с концами. Пирс будет по-прежнему проводить тут половину времени, и Лизмей предложила ему взять квартиранта, а деньги пустить на погашение ипотеки, которую они взяли с запасом, чтобы хватило на ремонт, планируя сразу же сделать все необходимые работы, а не ждать, когда они смогут себе это позволить.

– Чтобы заработать деньги, для начала нужно взять их взаймы, – заявил Пирс, когда Лизмей запаниковала при мысли о том, сколько они будут должны банку. – Мы очень скоро выплатим их.

Он нашел на работе молоденького парнишку, который только что пришел в офис на стажировку и подыскивал жилье. Тот обещал приглядывать за домом, когда Пирс будет в отъезде, и производил впечатление человека достаточно разумного, хотя в первую же ночь после того, как он вселился, они с Пирсом напились и Лизмей застукала их за приготовлением сэндвичей с беконом в два часа ночи.

Пора было выезжать, если они не хотели опоздать на паром. Когда Лизмей уже собиралась втиснуться в машину, из-за угла вывернул «вольво» и затормозил у обочины. Оттуда выскочили Жанна с Дуги, Конни и Арчи. Все четверо были в пижамах.

– Мы не могли с вами не попрощаться! – засмеялась Жанна, бросаясь в объятия Лизмей.

– Вот что значит настоящие друзья. – Лизмей крепко обняла Жанну. – Я лично ни ради кого в такую рань не встала бы.

Она изо всех сил старалась не расплакаться. Куда она едет? Ради чего бросает дом и друзей? И крестницу. Лизмей посмотрела на Конни, весело скакавшую по мостовой в розовой пижаме в клеточку и красных резиновых сапожках. Она подхватила девочку на руки, отметив, что та стала такой тяжелой, что совсем скоро ее уже будет не поднять. Она заглянула в серые глаза малышки, и сердце ее едва не разорвалось от любви.

– Ты приедешь погостить ко мне в шато?

– А оно похоже на настоящий замок?

– Там есть башенки. Они похожи на перечницы. И все комнаты в них круглые. Как в сказке про Рапунцель.

– А можно, я буду там спать?

– Конечно можно.

Она поцеловала девочку в макушку, вдохнув запах шампуня «Джонсонс бэби», мармайта и «Персила», и задалась вопросом, перестанет ли у нее когда-нибудь горько тренькать какая-то маленькая струнка в сердце каждый раз, когда она держит на руках чужого ребенка. Она поставила Конни на землю, сморгнув слезинку.

Ну вот и все. Настал миг, когда она оставляла позади то, что могло бы быть, но не стало, и делала шаг навстречу их новой жизни. Она прощалась не только с домом, но и с возможностью когда-нибудь стать матерью. Жанна посмотрела на нее. Подруга понимала, о чем она думает. Она так хорошо ее знала.

– Увидимся на Рождество, – весело прощебетала Жанна. – Тут не так уж и далеко. Ты будешь видеть нас чаще, чем здесь.

Лизмей понимала, что это вряд ли. Здесь они виделись три-четыре раза в неделю, но она была благодарна подруге за попытку подбодрить ее. За последние несколько месяцев они бесконечное число раз обсуждали, насколько разумным было их решение о покупке шато. Поначалу Жанна беспокоилась, а не опрометчиво ли они поступили и что это мечта Пирса, а не Лизмей, в особенности учитывая то обстоятельство, что заниматься всем предстояло ей, а не ему.

– Я знаю, как сильно Пирс способен увлекаться и каким убедительным он может быть.

Но Лизмей твердо стояла на своем. Они все делают правильно, и ее никто ни к чему не принуждает.

– Мне не терпится вернуть шато к жизни. У меня такое ощущение, что мне представилась возможность поиграть в самый огромный в мире кукольный домик.

– Бодаться с французскими строителями – это мой персональный ад. – Этого опыта Жанна хлебнула сполна за последние несколько лет, когда занималась ремонтом полученного в наследство от матери дома. – Но я уверена, что не успеешь ты оглянуться, как они будут есть у тебя с руки. – Она дала Лизмей список ремонтников, к чьим услугам прибегала, где указала все их недостатки. Какие имели склонность пропадать без предупреждения в разгар работ, какие пили на работе, какие пытались нагреть на вас руки. – Если тебе понадобится сделать что-то такое, чем они не занимаются, все они могут посоветовать тебе кого-то, кто сможет за это взяться, но они все в доле, поэтому не давай себя обдурить и торгуйся. И обязательно упоминай в разговоре мадам Кель-Кошмар. Она со всеми в родстве, и все ее боятся. Она будет твоим самым главным союзником.

Они обсуждали главным образом вопросы практические. Но за всем этим стояло то, о чем они вслух не говорили. Шато должно было заполнить огромную пустоту в жизни Лизмей. Будет ли его достаточно?

– Дорогая, нам нужно ехать, если мы не хотим опоздать на паром.

Пирс кивнул на машину. Лизмей уселась за руль. Ей впервые предстояло самостоятельно вести машину во Франции, но Пирс будет ехать позади. Карта была разложена на пассажирском сиденье, но Лизмей казалось, что она помнит дорогу. Заводя двигатель, она подумала, что, хотя жизнь и подкинула им лимон, они были твердо намерены сделать из него замечательный лимонад.

Менее чем через сутки она въехала в ворота шато, чувствуя, как ее ладони, крепко сжимавшие руль, немного вспотели. А вдруг она сейчас свернет на подъездную дорожку и испытает разочарование? Вдруг шато окажется совершенно не таким, каким она его помнит? Неприступным. Неприветливым. Сырым и мрачным. Вдруг они были настолько оглушены диагнозом Пирса, что не заметили какой-нибудь очевидной причины, по которой бывшие хозяева так спешили отделаться от него? Вдруг они, бестолковые англичане, купили кота в мешке, который теперь будет их вечной головной болью, потому что других ненормальных, готовых его купить, не нашлось?

Но как только Лизмей увидела его, у нее отлегло от сердца. В свете сентябрьского солнца оно было еще прекраснее, чем весной. Все казалось облитым жидким золотом – медовые камни фасада, бликующие оконные стекла. Это было совершенство высшей пробы, и Лизмей издала вздох, легкий, как ветерок, ласкавший кроны деревьев.

Она затормозила перед входом и услышала, как сзади возбужденно сигналит Пирс. Лизмей выбралась из машины, прихватив тяжелую связку ключей, за которыми они заехали в Барль к Иветт по дороге. Пирс тоже выскочил из машины, подбежал к жене, и они вместе поднялись по левой каменной лестнице на крыльцо и остановились перед необъятной дубовой дверью с молотком в виде головы льва.

– А вдруг там летучие мыши? – прошептала Лизмей. – Или бомжи?

Она внезапно представила шайку пьяных бродяг, устроившихся перед камином в гостиной и подбрасывающих в огонь обломки ставней.

– Тогда мы от них избавимся. Давай открывай.

Она вставила огромный чугунный ключ в замочную скважину, повернула его и толкнула створку.

Их шаги гулко прозвучали по облицованному плиткой полу. Казалось, каждая комната все это время ждала их приезда. Воздух полнился шорохами, но это был всего лишь осенний ветер, гонявший по полу пригоршню сухих листьев. Сколько человек переступали этот порог до них? Сколько человек спускались по этой величественной лестнице, чтобы поприветствовать гостя, присоединиться к толпе гуляк или дать поручение слуге?

Лизмей подумала о Полине, сестре Наполеона, которая, по слухам, использовала это шато для тайных свиданий с любовниками, и задалась вопросом, правда ли это или легенда, какую можно услышать в каждом втором шато во Франции – как в Англии про Карла Второго, который, если верить рассказам, скрывался от преследования после поражения в битве при Вустере едва ли не в каждом благородном доме. Она подошла к подножию лестницы и положила руку на балюстраду, чувствуя, как в горле образуется тугой ком. Это все ее. Их. Она вскинула глаза на окно на верху лестницы, в котором виднелось голубое небо, того особого оттенка, какого никогда не увидишь в Лондоне. Небесно-голубого, подумала она и представила, как будут смотреться шторы такого цвета на окне их с Пирсом спальни.

Пирс радостно взревел, так что она вздрогнула от неожиданности, и, схватив ее, принялся кружить в танце, пока у нее не закружилась голова.

– Это все наше. Мы – владельцы шато, Лизмей. Посмотри вокруг. Все это время оно ждало нас.

– Я знаю.

Она то ли смеялась, то ли уже плакала от безумия всего происходящего.

– Подожди здесь. – Он выбежал наружу и почти сразу же вернулся с бутылкой шампанского и двумя бокалами. – За это нужно выпить, – сказал он, открутив проволочное мюзле и принимаясь за пробку. Лизмей держала бокалы дрожащими руками, он наполнил их, потом протянул ей один. – За тебя, моя шатовладелица.

«Шатовладелица». Это слово вызвало у Лизмей улыбку. Оно звучало красиво. На мгновение она подумала обо всех тех женщинах, которые были здесь хозяйками до нее. О чем они могли бы рассказать? Кого здесь принимали? Какие планы строились под этой крышей? Что происходило в этих стенах? Тайные свидания? Тщательно подстроенные знакомства? Это были не просто стены. Они обладали собственной властью. И без сомнения, все здесь решали женщины, как сейчас она сама, когда притянула Пирса к себе за лацкан пиджака и прижалась липкими от шампанского губами к его губам.

Они некоторое время целовались, стоя прямо посреди холла, и Лизмей закрыла глаза, вся трепеща и забыв обо всем. Потом Пирс прервал поцелуй и выскользнул из кольца ее рук.

– Надо занести все в дом, пока не стемнело, – сказал он, и она нахмурилась, но не стала ничего говорить, лишь молча проводила его взглядом.

В холле слегка похолодало, и Лизмей поежилась. Потом сделала глоток шампанского, но оно горчило. Она поставила бокал на каменную ступеньку и со вздохом последовала за Пирсом наружу.

Машины они разгрузили быстро. Лизмей распаковала посуду и принялась расставлять ее по полкам в кухне, пока Пирс заносил наверх чемоданы. Когда начало темнеть, она зажгла свет в холле и кухне, но половина лампочек оказались перегоревшими, и они бродили по дому в полумраке, преследуемые эхом собственных шагов в пустоте. От этого было слегка жутковато. Им предстояла еще масса работы, чтобы сделать это место гостеприимным. Но тут было множество вещей, от которых можно было оттолкнуться. Величественная лестница. Роскошный каменный камин в гостиной. Лепнина в спальнях. Лизмей уже рисовала в своем воображении бледно-кремовые стены и ситцевые драпировки повсюду. Руки у нее так и чесались взяться за работу. Она принялась делать записи в блокноте, который специально для этой цели купила в Лондоне. Он уже был наполовину заполнен списками.

К восьми часам фургон с мебелью все еще не приехал. Поскольку телефон пока не был подключен, Рэй, водитель, не мог с ними связаться.

– Может, он сломался? – предположил Пирс. – Или решил остановиться где-нибудь на ночевку. Эти фургоны чертовски медленные.

– Но где мы будем спать? Там наша кровать.

– Придется устроить лежбище в гостиной. Разведем в камине огонь.

Лизмей упаковала в коробку кое-какой провиант, чтобы как-то перекантоваться первое время, но когда она пошла разогревать суп, то не смогла разобраться, как включить плиту. Она была огромная, черный «Лаканш» с медными ручками, настоящее чудо инженерной мысли – если знать, как заставить ее работать. Плита упрямо стояла в старом камине, не подавая никаких признаков жизни, пока Лизмей поднимала крышки и открывала дверцы в поисках подсказок.

– Не беда, – утешил ее Пирс. – Завтра спросим у мадам Кель-Кошмар.

Пришлось им вместо ужина обойтись бутербродами с сыром, печеньем и мандаринами. Потом Лизмей устроила на полу гнездышко из постельных принадлежностей, которые привезла в машине, надеясь, что холод не просочится сквозь одеяло, приспособленное вместо матраса. Пирс нашел на заднем дворе несколько поленьев, и вскоре в камине уже весело потрескивал огонь. Лизмей зажгла свечи, и они с Пирсом, устроившись в куче пуховых одеял, разлили по бокалам остатки шампанского.

– Тут слишком холодно, чтобы раздеваться, – поежился Пирс, забираясь под плед.

– Зато ужасно романтично, – вздохнула Лизмей и, скользнув следом, прижалась к нему в поисках тепла.

Небо за французскими окнами походило на темно-синий бархат, усеянный ярко-желтыми алмазами.

– Прямо как Ван Гог, – сказала Лизмей. – Может, он тоже видел эти звезды?

– Наверняка, – отозвался Пирс. – Он жил тут совсем неподалеку. В Сен-Реми.

– «Звездная ночь», – вспомнила Лизмей. – Эта картина называется «Звездная ночь». Как песня.

Она принялась тихонько мурлыкать себе под нос, угнездившись на груди у Пирса. К тому времени, когда она допела до конца первого куплета, он уже крепко спал. Лизмей лежала без сна несколько часов, считая звезды и прислушиваясь к дыханию мужа. Как же ей повезло быть его женой. Как же ей повезло быть здесь, в Провансе, предвкушая новое чудесное приключение. Как же ей повезло.

* * *

Проснулась она на следующее утро от автомобильного гудка. У Рэя спустила шина всего в часе езды от шато, но было уже слишком поздно, чтобы вызывать техпомощь, так что пришлось ему ночевать в кабине. Лизмей с Пирсом выбрались из своей импровизированной постели и отправились помогать ему разгружать мебель.

– Симпатичная избушка, – с восхищением в голосе произнес Рэй, цепким взглядом разглядывая фасад, и Лизмей охватила гордость.

– Приезжайте потом как-нибудь погостить на денек, – великодушно предложил Пирс. – В любое время, за наш счет. И хозяйку свою привозите.

– А вот возьмем и приедем. Жена любит Францию. И здесь ей точно понравится. Я никогда не бывал раньше в Провансе. Прямо райское местечко.

– Ну, нам нравится, – отозвался Пирс.

– Не начинай, – прошипела Лизмей, ткнув Пирса в бок локтем, когда Рэй потащил в дом кресло. – Если ты будешь приглашать всех подряд пожить тут забесплатно, мы никогда ничего не заработаем.

– Ничего ты не понимаешь. Именно так сарафанное радио и работает, – заявил Пирс. – Подари ему одну ночь в шато, которую он запомнит на всю жизнь, и он будет рассказывать об этом всем своим клиентам. – Он хлопнул в ладоши. – Так, ладно, я сгоняю за чем-нибудь к завтраку, а ты пока поставь кофе.

– Плита же не работает, ты забыл?

– Но мы же привезли с собой электрический чайник? И адаптер?

– Где-то он должен быть.

Лизмей заглянула в фургон.

К десяти утра фургон был разгружен, и они устроились на солнышке с корзиной выпечки, кофейником с кофе и чайником чая для Рэя.

– Если я сейчас выпью кофе, то далеко не уеду, – сказал Рэй. – Придется останавливаться каждые пять минут и бегать в кусты. – Он впился зубами в пышный pain au chocolat[39]. Подумать только, завтрак на свежем воздухе в такое время года! Очень понимаю, почему вы решили переехать. А вот про то, какие у вас будут счета за электричество, я даже думать не хочу. С такими-то высоченными потолками.

Послышалось тарахтение мотора, и из утренней дымки вынырнула машина, затормозившая прямо перед ними. Из нее выбралась мадам Кель-Кошмар в обтягивающем красном платье и туфлях на шпильке.

– Ух ты! – восхищенно воскликнул Рэй.

– Bonjour![40] – завопил Пирс, поднимаясь ей навстречу с распростертыми объятиями.

Слава богу, подумала Лизмей. У нее уже накопились вопросы, которые ей не терпелось задать. От Жанны она знала, что мадам КК, как она сократила прозвище экономки, страшно обрадовалась, узнав, что шато перешло в их руки.

– Она знает в округе всех и каждого, – сказала Жанна. – Так что пользуйтесь ее помощью на полную катушку. Только она может быть довольно напористой, поэтому не позволяйте ей навязывать вам что-то такое, чего вам не хочется. Кроме того, она воображает, что когда-то давным-давно ее семью выжили из шато, так что, я подозреваю, мадам считает себя его законной хозяйкой. Впрочем, как и все в Барле.

К обеду внутренности плиты были разложены на простыне на полу кухни. Ей требовалась операция на открытом сердце и усиленное внимание Ива, эксперта по «Лаканшам», если верить мадам КК. Он каким-то волшебным образом материализовался в шато благодаря ее усилиям, за что Лизмей была несказанно ей благодарна. Она даже не знала бы, с какой стороны подступиться к поискам, поскольку представления не имела ни как называется французский эквивалент «Желтых страниц», ни кто именно ей нужен.

Ив некоторое время качал головой и прищелкивал языком, с мрачным видом разглядывая металлические внутренности, потом закурил и провел пятерней по всклокоченным волосам. В своих бежевых вельветовых брюках в обтяжку и коричневой кожаной куртке он походил скорее на учителя рисования, чем на специалиста по ремонту плит.

– Ладно, давай не будем стоять у него над душой, – сказала Лизмей Пирсу. – Пойдем пройдемся по дому и посмотрим, во что мы ввязались.

Она чувствовала, что ее начинает накрывать тихая паника. Хотя они планировали переезд несколько недель, все это было на расстоянии, теперь же на месте все стало выглядеть чуть по-иному.

В каком-то смысле шато было еще более очаровательным, чем она помнила. Так бывает, когда смотришь на очень красивого человека: чем пристальнее вглядываешься в его черты, тем больше осознаешь, насколько они совершенны, как безупречно уравновешивают друг друга. Шато было спроектировано таким образом, чтобы все в нем пребывало в идеальной гармонии. Простота каменного пола контрастировала с теплотой деревянных панелей на стенах, которые, в свою очередь, оттеняли сливочный оттенок штукатурки над ними. Люстры и светильники повелительно искрились и сверкали, уверенные, что висят в точности там, где нужно, чтобы осветить комнату, в которой находятся. Окна были расположены с таким расчетом, чтобы из них открывался вид на обсаженную деревьями аллею или на озерцо. Ничто здесь не было случайностью. Везде безраздельно царствовали симметрия, перспектива и пропорции.

Однако возраст и годы запустения взяли свое. По оштукатуренным стенам местами змеились трещинки, на каменном полу виднелись щербинки, деревянные панели были тронуты гнилью. По комнате расползалась плесень, оставляя свои следы в самых неожиданных местах; здесь и там темнели пятна сырости. Наверху дела обстояли еще хуже. Предыдущие владельцы, судя по всему, жили на нижнем этаже, а на все остальное попросту махнули рукой.

– О господи, – сказала Лизмей, морща нос от затхлого запаха.

– Это мелочи, – отмахнулся Пирс. – Мы знаем из результатов обследования, что никаких конструктивных проблем здесь нет. Отопление работает. Нужно просто его включить. И электричество в порядке. Это просто косметика.

– Просто косметика?.. – Лизмей посмотрела на выцветшие обои в главной спальне и, протянув руку, оторвала длинный лоскут. Он отошел практически безо всяких усилий. – А с этой кошмарной мебелью что мы будем делать? Они оставили здесь все ненужное старье. Мы за него ни пенни не выручим.

– Наймем кого-нибудь с фургоном, чтобы все это вывезли, – легкомысленно отмахнулся Пирс. – Вот увидишь, без этого хлама тут все сразу будет выглядеть намного лучше.

Сложность была в том, что они хотели создать в шато менее формальную атмосферу, чтобы гости не испытывали неловкости и не чувствовали себя не в своей тарелке. При этом каким-то образом надо было сохранить его дух. Именно это супруги собирались сделать изюминкой «Ночи в шато».

– Гламурный уют, – сказала Лизмей. – Вот чего я хочу. Никакой чопорности и строгости. Я хочу, чтобы люди могли приехать и расслабиться. Сбросить обувь, плюхнуться на диван и выпить бокал вина. И в то же время я хочу, чтобы они чувствовали себя так, как будто попали в фильм. Чтобы все было очень романтично. Чтобы им казалось, что может произойти что угодно. Что они могут стать кем захотят.

Пирс рассмеялся:

– Хорошая еда и море вина. Вот и все, чего хотят люди.

– Это то, чего хотят мужчины, – согласилась Лизмей. – А женщины хотят чего-то большего. Они хотят оказаться в своей мечте. Ощутить дух шато. Они хотят быть Полиной, ожидающей тайного любовника.

– Серьезно? – шутливо встревожился Пирс. – Ну, наверное, я мог бы играть его роль.

Лизмей захихикала при мысли об этом.

– Не в буквальном смысле. Это образ. Мы должны создать фантазию. Фантазию, в которой не будет места реальной жизни. Мы хотим погрузить их в историю. Они в шато, в самом сердце Люберона, вдали от мира, все их желания исполняет незримая команда слуг, которые предугадывают эти желания еще до того, как они сами успевают их осознать…

– Черт подери! – Пирс явно проникся. – Давай я это запишу. Это же готовый текст для рекламного проспекта.

Лизмей протянула ему блокнот, и он принялся записывать.

– Пастельные тона, – продолжала она. – Кремовый, бледно-желтый и пыльно-голубой. Думаю, это наша палитра. Но с вкраплениями золота, чтобы придать блеска. Чтобы все было легким, воздушным и при этом исподволь говорило о богатстве. И текстура. Позолоченные карнизы с льняными шторами, ниспадающими до пола. Плюшевые кресла и диваны. Гобелены, портреты в полный рост и огромные вазы с цветами. И книги. Резные столики со множеством книг об искусстве, гастрономии и вине… – Она спохватилась, заметив, что Пирс смотрит на нее во все глаза, словно впервые увидел. – Что такое?

– Это звучит просто изумительно, Лиз. По-моему, ты гений.

Она пожала плечами:

– Ну, говорить-то просто. И я боюсь, что это будет очень недешево.

– Не обязательно же делать все сразу. Если мы отремонтируем первый этаж и комнаты на втором, мы сможем открыться и начать получать деньги.

– Ванные, – с дрожью в голосе произнесла Лизмей. – Их надо привести в порядок в первую очередь. Они средневековые. А розовая – это вообще ужас! Кому могло прийти в голову выкрасить ванную в цвет полупереваренной креветки? Нет, их все нужно переделать.

Пирс взглянул на смету и скривился.

– Боюсь, отремонтировать нашу собственную квартиру мы сможем позволить себе еще не скоро. Все лучшее гостям.

Они собирались занять одну из башенок: там была маленькая личная гостиная, спальня и ванная.

– Ничего страшного. Переживем как-нибудь.

– Ну вот, ты останешься здесь в разрухе, а я поеду обратно в Лондон.

Она подмигнула ему:

– Придется тебе придумать какой-нибудь способ мне это компенсировать.

Пирс слегка вздрогнул, потом улыбнулся:

– Я куплю тебе «КитКат».

Лизмей ничего не ответила. Она имела в виду нечто другое, и он это знал.

На чердаке они нашли детскую кроватку. Прекрасную кованую детскую кроватку с медными шариками на конце каждого столбика. В такую не стыдно было положить королевского отпрыска. Они застыли на пороге, глядя на нее.

Пирс сглотнул.

– Думаю, если ее продать, можно выручить неплохие деньги.

Лизмей покачала головой:

– Надо привести ее в порядок. Мы можем сделать на заказ матрасик и использовать для приезжающих детей.

– Для приезжающих детей? – переспросил он таким тоном, как будто она сказала «для приезжающих слонов».

– К нам же можно будет приезжать с детьми, да?

– Не знаю. Думаешь, люди, приезжающие отдохнуть в шато, захотят взять с собой детей?

– А почему нет?

– Не думаю, что это хорошая идея. Они могут мешать другим гостям…

Пирс не закончил предложение, понимая, что говорит что-то не то.

– Значит, это конец? – не выдержала Лизмей. – Теперь в нашей жизни не будет вообще никаких детей? Мы с тобой превратимся в барона и баронессу из «Пиф-паф-ой-ой-ой»?[41] – Лизмей карикатурно всплеснула руками. – «Фу! Дети! Уберите их!»

– Нет-нет… я вовсе не это хотел сказать. Дело не в этом. Просто… о господи. – Пирс с несчастным видом сгорбился. – Прости. Разумеется, пусть те, кто хочет, приезжают с детьми.

Лизмей закрыла лицо руками:

– Нет, это ты меня прости. Просто у меня такое чувство, как будто…

Как будто что? Лизмей не хотела произносить это вслух. Но она чувствовала себя отвергнутой. Как будто Пирс держал ее на расстоянии. Он вел себя так, словно они с ним деловые партнеры, а не муж и жена. Не то чтобы он не был к ней добр или говорил неласково. Просто из их отношений что-то ушло, и она не понимала, как объяснить это. Она боялась его расстроить, потому что догадывалась, почему он так себя ведет.

С той ужасной пятницы он избегал близости с ней.

Ей нужно набраться терпения. Рано или поздно все уладится. Все еще слишком свежо. Ему нужно время, чтобы смириться. И она со своими истериками – разрешать привозить детей в шато или нет – только делает ситуацию еще хуже. И вообще, им не обязательно решать это прямо сейчас.

– Прости, – сказала она. – Я говорю глупости. Я что-то устала. Дорога была очень долгая, а я ко всему еще и ночью плохо спала.

Лицо Пирса смягчилось.

– Сегодня мы с тобой будем спать в нормальной человеческой постели.

Вот в постели-то она и чувствовала одиночество острее всего. Но сейчас было не время обсуждать этот вопрос.

– Угу. Давай-ка спустимся и посмотрим, как там Ив.

В кухне горели все конфорки, внутренности плиты были возвращены на место, вдобавок Ив еще и натер ее до блеска.

– Просто красавица, – произнес он, восхищенно гладя плиту по черному эмалированному боку.

– Это правда, – согласилась Лизмей. – И большое вам спасибо.

При виде количества десятифранковых банкнот, которые ей пришлось отсчитать из пачки, Пирс слегка побледнел.

– Я, пожалуй, переквалифицируюсь в специалиста по ремонту плит, – пробормотал он себе под нос, когда Ив прятал банкноты в задний карман вельветовых брюк.

– Это стоило каждого пенни.

Кухня, которая выглядела слегка неприветливой и утилитарной, теперь была озарена теплым сиянием, и Лизмей поспешила разогреть банки с консервированным томатным супом «Хайнц», которые прихватила с собой из Лондона. Ничто не согревает душу лучше томатного супа, и они принялись с наслаждением макать остатки утреннего багета в оранжевую гущу.

– Вот это настоящее entente cordiale[42], – провозгласил Пирс. – Лучшее из двух миров.

На протяжении последующих недель они работали не покладая рук от рассвета до заката, сдирая обои, скатывая старые ковры, выгребая хлам из ванных и кухонных шкафчиков, изничтожая все следы предыдущих хозяев, пока интерьер не превратился в чистый холст. Кто-то приехал с грузовичком и увез весь мусор. Затем к ним хлынул поток ремонтников, чтобы вынести вердикт относительно водопровода, плотницких работ, новых сточных труб, сломанных оконных рам и реставрации ворот. Мадам КК блюла их интересы, помогая торговаться.

Пирс был одержим идеей восстановить работу фонтана.

– Это первое, что люди будут видеть. Нужно создать впечатление. Необходимо зрелище.

В ходе ремонта предполагалось перекопать подъездную аллею, чтобы заменить старые трубы. Сердце Лизмей упало. Это означало не только разгром на участке, но и огромные расходы. А они еще даже не начинали заниматься благоустройством территории: деревья нужно было подрезать, озерцо вычистить, к тому же Лизмей понятия не имела ни что посадить, ни что уже посажено и ждет своего часа, скрытое в земле. Интересно, что у них иссякнет раньше, деньги или энтузиазм? Она смертельно устала, руки у нее были ободраны до крови, кожа посерела от грязи, которая никак не желала выводиться, на зубах скрипела пыль.

Однако сквозь усталость пробивались воодушевление и целеустремленность, которых она прежде за собой не знала. Она полностью подпала под очарование шато и находила удовольствие в том, чтобы один за другим раскрывать его секреты: заложенные кирпичом камины, оклеенные обоями деревянные панели, скрытый под ковролином паркет елочкой, – и в разговорах с ремонтниками о том, как вернуть всему этому былое великолепие. Ее французский день ото дня становился лучше, а словарный запас пополнялся все новыми и новыми словами: «quincaillerie», «tuyau de vidange», «thibaude»[43]. Теперь, когда Лизмей разговаривала бегло, она обнаружила, что никто не хочет задурить ей голову, а, напротив, все добры, терпеливы и готовы давать советы. Ей казалось, что все болеют душой за шато точно так же, как она сама, и гордятся своим вкладом в его возрождение. Лизмей методично обдирала слои краски с лепнины на лестнице, отдраивала мраморную плитку на полу в холле и видела, что они ценят ее неравнодушие.

Пирс поддерживал общий боевой дух, на полную громкость врубая Хьюи Льюиса на магнитофоне, и вскоре вся команда, работая, уже в полный голос орала «The Power of Love». Лизмей заставляла их в течение дня пару раз делать перерывы, чтобы перекусить, и приучила пить «строительский чай», хотя прежде они неизменно предпочитали крепкий и горький черный кофе. Она пекла бесконечные бисквиты и выносила их в сад на фарфоровом блюде. Ей нравилось наблюдать за тем, как Жерар, дюжий сантехник, огромными ручищами берет полупрозрачный ломтик бисквита и, отправив его в рот, восторженно целует кончики сложенных щепотью пальцев.

– Magnifique[44].

– Они все от тебя совершенно без ума, – ворчал Пирс. – Мне просто страшно оставлять тебя здесь одну.

Лизмей только смеялась. Мадам КК выражала недовольство тем, что она их балует. «Им палец протяни, они руку по локоть отхватят», – любила повторять она, но Лизмей знала: у нее с ними в точности такие отношения, какие она желала, и что ради нее они готовы на все.

Пришло время, и Пирсу пора было возвращаться обратно в Лондон. Ему удалось договориться с начальством, что он будет работать в режиме три недели через одну; на фирме так боялись его потерять, что согласились на это. Пирс собирался ехать обратно на своем «эм-джи», но начальство решило, что в дальнейшем он станет летать самолетом до Ниццы, а Лизмей будет забирать его в аэропорту в субботу и отвозить обратно в следующее воскресенье.

– Я буду звонить каждый вечер, – пообещал он.

– Не нужно. Мы разоримся. Звони по воскресеньям. Я всю неделю буду с нетерпением ждать.

Еще неделю назад перспектива остаться в шато в одиночестве вызывала у Лизмей тягостное чувство, но теперь, когда она с ним сроднилась, оно тоже сроднилось с ней. Ей казалось, что шато приглядывает за ней в благодарность за всю ту любовь и заботу, которые она на него изливала. Словно оно принадлежало ей целиком и полностью и доверялось ей. Проведя здесь всего две недели, она чувствовала себя дома. Каждое утро она просыпалась в круглой спальне на верхнем этаже башенки, которую они с Пирсом выбрали для себя, предвкушая новый день, что бы он с собой ни нес, готовая во всеоружии встретить любые вызовы. Она полюбила вечера с бархатным черным небом, обволакивающим стены шато, восхитительным запахом горящих в камине ореховых поленьев и далеким уханьем сов в лесу по соседству.

Поэтому, когда Пирс ехал по подъездной дорожке, опустив крышу и махая рукой, пока не скрылся за воротами, она испытала лишь мимолетный приступ неуверенности. Ведь с тех пор, как они поженились, она не провела без него ни единой ночи. Но когда она развернулась и зашагала обратно в дом, навстречу ей выскочил возбужденный Жерар, которому не терпелось продемонстрировать ей свое творение.

– Venez![45] – потянул он ее за собой.

В санузле, примыкающем к главной спальне, установили овальную ванну на ножках. Стены влажно поблескивали свежей розовой штукатуркой. С плиток на полу счистили остатки клея, оставшиеся после того, как с него сняли старый ковролин. По сравнению с убогой, обшарпанной ванной, какой она была прежде, это было как небо и земля.

Лизмей не сомневалась, что три недели без Пирса пролетят незаметно. У нее столько дел, и не успеет она оглянуться, как он снова приедет. Лизмей была полна решимости за это время преобразить шато до неузнаваемости!