Я и забыла, как мне когда-то нравилось водить машину во Франции. Очень скоро я привыкла к движению по другой стороне дороги и, залихватски выехав по съезду на скоростное шоссе, уверенно встроилась в поток автомобилей между шикарным белым «мерседесом» и грузовиком. Я поставила машину на круиз-контроль и переключилась на французскую радиостанцию, чтобы заново привыкнуть к звукам французской речи. Моя мама была француженкой, и в детстве мы проводили здесь бо́льшую часть каникул, поэтому в свое время я говорила на французском довольно бегло, но с тех пор прошло много лет, так что я попыталась заново перенастроить слух на болтовню радиоведущих.

Стоял изумительный осенний день, солнце омывало все золотым, как кальвадос, светом, и настроение у меня было приподнятое. Настолько, что, когда позвонил Дэниел, я оказалась к этому морально готова. Раньше, увидев на экранчике телефона его имя, я каждый раз испытывала тошноту: ну не в силах была смириться с его предательством, с несправедливостью всей ситуации и не могла поверить, что он отчалил, оставив меня барахтаться в одиночку.

– Дэниел! – пропела я в трубку.

– Конни? – Тон у него был озадаченный, и я улыбнулась себе под нос. – Ты где? Гудок такой, как будто ты за границей.

– Я во Франции.

– Что? Как?

Его возмущение было комичным.

– Я решила чуть-чуть погостить в шато.

– Но мы же договорились, что ты будешь готовить дом на продажу! Агентша должна подъехать сделать фотографии. Если мы хотим продать его за ту цену, которую выставили, он должен выглядеть на все сто!

Цена и впрямь была весьма внушительная. Дэниел наверняка потирал руки, предвкушая такие деньги.

– Да. Кстати. – Я была готова отстаивать свои интересы. – Я наняла адвоката по вопросу раздела имущества. Не уверена, что пятьдесят на пятьдесят – это справедливо.

– Что может быть справедливее, чем пятьдесят на пятьдесят?

– Нужно учесть кое-какие нюансы.

– Это какие же?

Я почувствовала, как ко мне возвращается отвага. До сих пор я готова была сдаться без боя. То, что сделал Дэниел, так меня подкосило, настолько лишило боевого духа, что, когда он предложил продать дом, а деньги поделить пополам, я согласилась. Мы не были официально женаты, дети жили отдельно, так что это казалось логичным.

– Ну, – произнесла я, – например, первый взнос. Деньги на него дали мои родители. Так что, думаю, справедливо будет, если я получу их обратно до того, как мы разделим остаток.

Об этом обстоятельстве напомнил мне отец. Когда десять лет назад он вышел на пенсию, они с мамой продали дом в Барле, а деньги разделили между мной и братом. Они сочли, что нам деньги нужнее, чем им дом во Франции, и, хотя расставаться с ним было грустно, поскольку там прошла значительная часть нашего детства, мы с Арчи были им безумно благодарны.

– Эти деньги предназначались для тебя, – сказал папа. – И мама хотела бы, чтобы они остались у тебя. Она в гробу бы перевернулась, если бы знала, что Дэниел получит половину.

Поэтому он дал мне номер Саймона Левина, порекомендовав обратиться к нему за консультацией, но я так ему и не позвонила. Я пустила все на самотек, валяясь в постели и жалея себя, готовая позволить Дэниелу использовать меня в своих целях. Но теперь все переменилось.

Дэниел некоторое время молчал. Я представляла, как он крутит все это в голове, соображая, как бы половчее меня обработать. Как он разыграет эту карту? В трубке зажурчал его голос. Мягкий и обволакивающий. Голос, у которого я всегда раньше шла на поводу.

– Ох, Конни. Девочка. Я понимаю, какими соображениями ты руководствуешься. Но если подумать, все это время мы с тобой вкладывались в этот дом на равных. К тому же с тех пор, как ты потеряла работу, ты почти ничего не зарабатывала. И я слова тебе не сказал, помнишь? Давай не будем крохоборничать. Пятьдесят на пятьдесят – самый справедливый вариант.

Он задел меня за живое. Я все время помнила, что с тех пор, как журнал закрыли, мои доходы сильно упали. Но я хваталась за любые разовые заказы, к тому же то, что было сделано моими руками в саду, сильно увеличило стоимость дома. Я не собиралась поддаваться на его манипуляции.

– Во-первых, – произнесла я тоном ледяным, как Северный Ледовитый океан, – я тебе не девочка. А во-вторых, мы участвовали не на равных. У меня все записано. Я пришлю тебе табличку с раскладом.

Если моя работа в журнале чему-то меня и научила, так это вести учет всех трат. Моя карьера зиждилась на таблицах, и я перенесла эту привычку в свою частную жизнь – в отличие от Дэниела, который терпеть не мог что бы то ни было записывать. Он ненавидел считать деньги и планировать, предпочитая плыть по течению и ориентироваться по обстоятельствам. Эта черта характера Дэниела была одной из тех, что когда-то меня привлекли, потому что эта его склонность скользить по жизни, как ртуть, не обращая внимания на мелкий шрифт, показалась мне ужасно обаятельной, хотя на самом деле это было не что иное, как безответственность.

Он вздохнул:

– Пожалуйста, давай не будем все усложнять.

– А я ничего и не усложняю. Просто ситуация изначально сложная. И такой ее сделал ты, Дэниел.

– Ну да, такое в жизни случается.

Это было его единственным оправданием, когда он сообщил мне, что уходит к Андреа. «Такое в жизни случается». Разумеется, случается, если ты это допускаешь. У него был выбор. Он видел, что я не справляюсь, что я сама не своя. Видел, но предпочел самоустраниться.

Мне вспомнилась известная фраза из «Ток-шоу миссис Мертон», которую я слегка переиначила: «Что привлекло вас в миллионерше Андреа Принс?» Андреа, оставшаяся после развода очень состоятельной женщиной, владела небольшой сетью бутиков, продававших наряды того рода, какие можно увидеть на дамах на скачках в Аскоте: броские, дорогие, откровенные. Свои деньги и свою успешность она без стеснения демонстрировала окружающим.

Должно быть, ее в Дэниеле привлекло ровно то же самое, что когда-то и меня. Внешность. Обаяние. Чувство юмора. К тому же он был на десять лет ее моложе – идеальный аксессуар, которым можно блеснуть на благотворительных балах и торжественных открытиях, которые она посещала. Интересно, сколько времени у нее уйдет на то, чтобы понять, что Дэниел нарцисс?

Если в моем описании он выглядит чудовищем, то это не так. Нет, Дэниел не был чудовищем. Он просто очень любил, чтобы все было исключительно по-его, а я никогда никому не могу ответить отказом, поэтому соглашалась с ним. По большому счету все это были вполне разумные вещи: куда поехать в отпуск, какую купить машину, кого пригласить на ужин, – так что в целях сохранения спокойствия я ему не перечила. И справедливости ради, он позволял делать мне то, что я хочу, – при условии, что это не шло вразрез с его планами. Ему нравилось, что спутница его жизни – главный редактор журнала, который был у всех на слуху. Это производило на людей впечатление, а пускать окружающим пыль в глаза Дэниел просто обожал.

Мы предоставляли друг другу практически полную свободу в отношениях, и это прекрасно работало.

А потом вдруг перестало.

– Я говорила с адвокатом, – сказала я, вспомнив папин совет. – Так что мы можем пойти этим путем, если ты хочешь.

Я знала, что такая перспектива приведет его в панику. Дэниел ненавидел адвокатов. Он называл их самыми главными жуликами.

– Черт побери, Конни. Нет. Не нужны нам никакие адвокаты. Все проще простого. В этом-то и прелесть того, что мы никогда не были женаты.

– «Прелесть»? Ты это серьезно?

Я вздохнула. Наверное, именно по этой причине он никогда и не горел желанием повести меня под венец: чтобы была возможность в любой момент улизнуть. Он утверждал: это все потому, что его родители были несчастливы в браке и что он чувствовал бы себя под постоянным давлением, – и я согласилась, не найдя в себе сил побороться за какую-никакую гарантию в виде обручального кольца. Я сказала себе, что официальная регистрация брака – это всего лишь бумажка с печатью и очень дорогое застолье.

– Когда к делу привлекают адвоката, он единственный, кто остается в выигрыше. Ты же знаешь.

– Ну, ты уж сам решай, как тебе больше нравится. Если ты согласишься, чтобы я сперва забрала мои деньги, нам не придется прибегать к этому способу.

– Это шантаж.

– Нет, Дэниел. Это справедливо, и тебе это известно.

Мне самой не верилось, что я так спокойно и уверенно отстаиваю свои интересы. Это было поразительное ощущение.

– Не знаю, что и сказать, – вздохнул он. – Честное слово.

– А Андреа как поступила бы на моем месте? – подколола я Дэниела, не удержавшись.

– Не примешивай к этому Андреа! – вспылил он. – Она тут вообще ни при чем!

Он был прав. Упоминать ее мне не следовало. Не хватало только того, чтобы Андреа с ее энергией решила помочь Дэниелу одержать надо мной верх. Я хорошо знала женщин подобного склада. Я погуглила ее, и поиск вывалил уйму фотографий с бесчисленных светских мероприятий: безупречно одетая, ни единой выбившейся из прически волосинки, она всегда и везде была в центре внимания. Ее бывший муж выглядел на этих фотографиях очень жизнерадостным и улыбчивым. Интересно, почему они разбежались?

– Ладно, сейчас это все не важно, – продолжал Дэниел. – Что с домом? Как бы мы ни планировали его разделить, нужно выставлять его на продажу. Кажется, дети должны были разобрать свои комнаты?

– Они их разобрали. И выставили весь свой ненужный хлам на виртуальной барахолке. Эди выручила кучу денег.

– Дом не в том состоянии, чтобы можно было показывать его потенциальным покупателям. Когда ты вернешься?

– Без понятия. – Я намеренно не дала ему определенного ответа и наслаждалась этим. – Пирс с Лизмей будут в отъезде до Рождества.

– До Рождества?! Ты не можешь вот так все бросить и зависнуть во Франции до Рождества!

– Дэниел, я могу делать все, что захочу. Почему бы тебе не заняться этим самостоятельно, раз уж тебя так поджимает? Это несложно.

Он никогда не сможет сделать из дома конфетку, как это сделала бы я. Я знала, что нужно, чтобы заставить любого, кто переступит порог, влюбиться в него с первого взгляда. В конце концов, на работе я именно этим и занималась. Создавала идеальную глянцевую картинку. Я знала все секреты этого ремесла назубок, а он за годы жизни со мной ни разу не обратил на эти вещи внимания. Он понятия не имел, какие лампочки нужно вкрутить, чтобы они давали мягчайший и теплый свет, или какой диффузор поставить, чтобы создать уют.

– А пока что я попрошу Саймона связаться с тобой.

– Саймона?

– Моего адвоката.

Это был чистой воды блеф. Саймон не давал согласия меня представлять. Пока. Но я была намерена остановиться на первой же стоянке и позвонить ему. Дэниел не человек слова. У него не было ни стыда ни совести. Поэтому мне нужно было обезопасить себя.

Забавно, думала я, сворачивая на заправку, насколько спокойной я себя чувствую. Мне понадобилось довольно много времени, чтобы достичь этого состояния, но, если мне нужен был человек, способный позаботиться обо мне, то я сама была лучшей кандидатурой для этой роли. Я умная, способная и могу себе доверять. Я находилась в надежных руках и, набирая номер Саймона Левина, впервые за несколько месяцев чувствовала себя человеком, у которого есть будущее.

В отель, забронированный еще из Лондона, я приехала уже под вечер. Мне казалось, что вести машину можно бесконечно, но до Барля было ехать и ехать, и я понимала: нужно хорошенько отдохнуть и выспаться. Отель располагался на подъезде к Дижону, был хотя и недорогой, но ультрасовременный, с модульными креслами, огромными искусственными пальмами и неоновыми инсталляциями, вопрошающими: «Дижон или Майами?» Номер был чистым, а постель удобной. Как только я плюхнулась в нее, мне захотелось немедленно закрыть глаза и уснуть, но не успела я задремать, как зазвонил телефон. Я обрадовалась, увидев, что это Фиона, – незадолго до этого я, как обещала, отправила ей сообщение, так что мой номер у нее был.

– Алло! – весело произнесла я в трубку.

– Я просто хотела узнать, как вы добрались.

– Все в порядке. Я в Дижоне. Только что приехала. А вы как?

– Я в Лилле. Уже успела пробежаться по магазинам и кое-что прикупить, а теперь собираюсь пойти поужинать.

– О нет, я на сегодня все. Хочу завалиться спать, чтобы завтра пораньше встать.

– Голос у вас уже намного бодрее. И веселее. Я о вас беспокоилась.

– А знаете, я думаю, это все из-за вас. После разговора с вами у меня в мозгу что-то щелкнуло, и я осознала, что должна взять свою жизнь в свои руки.

– Отлично, – засмеялась она. – Иногда полезно бывает получить пинок под зад.

– Ой, даже не говорите! Я упивалась жалостью к себе. Может ли быть что-нибудь более непривлекательное?

– Не грызите себя. Чтобы начать подниматься, сперва нужно опуститься на дно.

– Я знаю, – вздохнула я. – Боюсь, это временный подъем, и я бегу от своих проблем, вместо того чтобы их решать.

– Я так не думаю, – возразила Фиона. – Послушайте, надеюсь, я не покажусь вам странной. Или навязчивой. Но я тут подумала… почему бы мне не заглянуть в шато вашей крестной на пару дней?

Я пришла в восторг:

– Буду очень рада. Днем, конечно, у меня дел будет по горло, но уж один-то вечер освободить я точно смогу.

– Я не жду, что вы все бросите. Я найду, чем себя занять. Хочу съездить в Л’Иль-сюр-ля-Сорг. Это давно было у меня в планах, так что вы дали мне отличную возможность вычеркнуть этот пункт из моего списка.

Л’Иль-сюр-ля-Сорг был маленьким городком, битком набитым антикварными лавочками, неподалеку от шато. Мы с мамой и Лизмей постоянно туда ездили.

– О, вам там точно понравится!

– Совершенно в этом уверена.

– Предупредите меня, когда соберетесь ехать, и я отведу вам самую лучшую комнату.

– В ближайшую пару дней я буду занята, а там посмотрю. Я напишу.

– Договорились.

Я нажала кнопку отбоя, тронутая тем, что заинтересовала Фиону и ей захотелось со мной дружить. В момент нашего с ней знакомства я полагала, что совершенно не заслуживаю чьего-либо интереса. От ее слов стало тепло на сердце. Впервые за много месяцев я почувствовала себя кому-то нужной. Все это время я избегала всех старых лондонских подруг, потому что пришлось бы рассказывать им про Дэниела, а новых, которых я завела в Челтнеме, я не подпускала к себе близко, поскольку последнее, чего бы мне хотелось, это стать объектом пересудов местных кумушек. Так что поговорить с кем-то, кто не был вовлечен, кто не знал ни меня, ни Дэниела и мог быть объективным, оказалось неожиданно здорово. Я искренне надеялась, что Фиона сможет вырваться в Прованс. Да, мы с ней были едва знакомы, но мгновенно почувствовали друг в друге родственные души. Так случается не только с мужчинами, но и с женщинами тоже. Ты ощущаешь «дзиньк» и понимаешь, что вы подружитесь на всю жизнь.

Это мама рассказала мне когда-то про «дзиньк». У них так было с Лизмей.

«Я поняла, что мы с ней станем подругами, в ту же секунду, как ее увидела», – рассказывала мне мама.

Они познакомились в первый день в секретарском колледже в Оксфорде. Лизмей, гибкая, светловолосая и изящная, и моя мама, миниатюрная, с графичным каре и бледным лицом. Одна была типичной англичанкой, вторая обладала неуловимым французским шармом.

Они поселились в одной квартире и делили на двоих бессчетные пары колготок со стрелками и губную помаду. В перерывах между выстукиванием «a s d f j k l» на старых громоздких пишущих машинках они вели сказочную жизнь, бродя по берегам реки и танцуя до рассвета. На умненьких университетских мальчиков они действовали как магнит. В отличие от их однокурсниц, у будущих машинисток было полно времени, поскольку им не нужно было тратить его ни на зубрежку, ни на попытки продемонстрировать свой интеллект или доказать однокурсникам, что они, несмотря на принадлежность к женскому полу, ни в чем им не уступают, так что с ними было легко и весело.

Коронным блюдом моей матери на всех вечеринках были oeufs à la neige, «снежки», которые она готовила на их тесной кухоньке. Когда она подавала в разномастных блюдцах облака хрупкой меренги, плавающие в желтом заварном креме, мальчики, привыкшие к тугому нутряному жиру, сухим бисквитам и твердокаменному печенью, думали, что они умерли и попали в рай.

А потом мама познакомилась с моим папой Дуги – она печатала его дипломную работу. Она развесила рекламные объявления во всех студенческих клубах и заколачивала бешеные деньги, сидя за машинкой до поздней ночи и попутно узнавая все необходимое о Джоне Мильтоне и о том, что литература – зеркало общества. Они не расставались с того дня, когда он протянул ей две смятые банкноты за работу и пригласил на свидание. И до того дня, когда мама умерла в хосписе, где он сидел рядом с ее постелью, держа ее за руку и читая ей вслух «Жана де Флоретта»[28], не зная точно, мучают ее описания родного Прованса или утешают. Она уверяла, что последнее.

О господи! Я уловила знакомые предвестники. Сведенное судорогой горло. Приближение цунами слез, которым меня до сих пор время от времени накрывало. Я знала, что ее больше нет, но иногда мысль о том, что я никогда больше не услышу ее голос, становилась совершенно невыносимой. Что мы никогда больше не пойдем вместе мерить одежду в «Харви Николз» на рождественской распродаже, не будем сидеть в кухне, поедая чипсы, или подпевать Брайану Ферри в машине. Меня очень подмывало хлопнуть банку джина из мини-бара, но, утопив свои горести в выпивке, наутро я чувствовала себя еще хуже. Поэтому я вытащила из сумки ноутбук и подключилась к отельному вайфаю, чтобы отвлечься. Я вбила в поисковик «Ночь в шато». Мне хотелось понять, на что же я подписалась.

Очень скоро я начала подозревать, что дело труба. Сайт был кошмарен. Архаичный и не слишком привлекательный, он представлял собой несколько бестолково сверстанных страниц, на которых попросту невозможно было бы что-то найти с мобильного телефона, и страшно неудобную систему бронирования. Совершенно очевидно было, что его не обновляли уже очень давно.

А потом я принялась проглядывать отзывы. Сердце мое упало. Это был сплошной поток жалоб от недовольных гостей.

Может, когда-то тут и было хорошо, но сейчас все пришло в упадок. И холодрыга жуткая.

Кошмар. Мы забронировали номер на три ночи, но уехали через две.

Сплошное разочарование. Еда отвратительная. Не тратьте деньги.

Я принялась прокручивать вниз, чтобы понять, в какой момент все покатилось под откос. Все всегда были от шато Виллет в бешеном восторге. Похоже, дела начали идти плохо приблизительно пару лет назад, когда рейтинги упали с твердых пяти звезд сначала до четырех, потом до трех, а теперь средняя оценка была два балла. Гости выражали недовольство чистотой, сервисом, едой. Я была в ужасе. Что случилось? Почему все так резко пришло в упадок? Лизмей с Пирсом всегда так гордились своим гостеприимством.

Хозяева – пара дряхлых старичков, которые уже с трудом соображают. «Фолти тауэрс»[29] по сравнению с этим заведением – просто «Риц». Им давным-давно следовало бы продать его кому-нибудь и отойти от дел. Место шикарное, но сам отель – это какое-то недоразумение. Прямо-таки «Одна ночь в шапито».

«Ох, Лизмей», – подумала я, и меня накрыло чувство вины. Я отдалилась от нее после маминой смерти, потому что она слишком сильно напоминала мне о маме. Какая неблагодарность с моей стороны после всего, что она для меня сделала. От походов на балет в «Ковент-Гарден», когда я была крошкой, до покупки духов в Париже – она была образцовой крестной, всегда направляла и вдохновляла меня, дарила потрясающие подарки. Я до сих пор хранила большую их часть, такой ценностью они для меня были.

А еще она изменила мою жизнь в то лето, когда мне было двадцать три, после двух кошмарных лет работы в телефонных продажах по окончании университета. Я зарабатывала кучу денег, но ненавидела эту тупую обезьянью работу с ее жестокой конкуренцией, драконовскими нормативами и безумным графиком, выходя с которой я отправлялась прямиком в какой-нибудь бар, чтобы напиться вдрызг. Работа настолько выматывала душу, что в конце концов я ушла оттуда, чтобы найти что-нибудь более осмысленное. Лизмей предложила мне погостить в шато Виллет, пока я буду думать о том, чем хочу заниматься. Я провела там три упоительных месяца, совершенствуясь в умении готовить, хотя и до того готовила довольно неплохо. Я освоила готовку под руководством мамы – в четыре года я могла уже полностью самостоятельно испечь блины, – но Лизмей ко всему прочему научила меня быть гостеприимной хозяйкой и управлять персоналом и гостями. Наставницей она была превосходной – чуткой, терпеливой и великодушной. Она знала, на что я способна, и побуждала меня двигаться вперед. Домой я вернулась с четким пониманием, чего хочу от жизни, и все это благодаря Лизмей. И Пирсу, разумеется. Он научил меня открывать бутылку штопором «Билам» и с одного глотка определять, что вино поражено пробковой болезнью.

А я чем ей за все это отплатила? Перестала с ней общаться, сказав себе, что невозможно поддерживать общение, когда у меня бизнес, семья и ремонт. Она была слишком далеко.

Может, это мой шанс все исправить?

Я читала недовольные комментарии, оставленные на сайте посетителями, и злилась. Злилась на них за неспособность взглянуть на вещи глубже и увидеть, какие Лизмей с Пирсом прекрасные люди, что за атмосферой небрежной и расслабленной роскоши, царившей в шато, стоит кропотливый труд с их стороны.

А вдруг они перестали справляться? По моим подсчетам, Лизмей сейчас должно быть семьдесят пять. Пирс был немного старше. Может, все это им уже не по силам? Может, они утратили хватку? Судя по всему, дело обстояло именно так.

Я могу все исправить. У меня это определенно получится. Это моя обязанность. Я была рада, что мне представилась возможность загладить вину перед женщиной, которая так много для меня значит. Когда я успела превратиться в такое чудовище, черствое и зацикленное исключительно на себе? Не так меня мама воспитывала. Меня пронзило чувство жестокого стыда за то, в кого я превратилась. Я не намерена была скрываться за отговорками. Я должна принять на себя всю ответственность. Вспомнить о том, что я порядочный человек с чувством долга.

Я надеялась, что еще не поздно. В конце концов, несмотря на мое отдаление, Лизмей знала, что может обратиться ко мне. Она не сомневалась, что я приду ей на помощь. Она в меня верила.

Я взяла блокнот и начала составлять план. Уж что-что, а это я умела. Исправлять положение. Делать из ничего конфетку. У меня будет возможность использовать в этом проекте все мои сильные стороны. Организованность. Новаторский подход. Умение мотивировать людей.

Ощущая прилив энергии, какого не испытывала с тех пор, как ушла из «Сердца дома», я принялась составлять список людей, которые были передо мной в долгу: фотографов, веб-дизайнеров, инфлюенсеров. Я была твердо намерена возродить былую славу «Ночи в шато». Я верну его обратно в игру!