По пути к Тоннелю я подумала, что надо бы позвонить папе. Мы с ним созванивались практически ежедневно. Во время этих звонков я пускала в ход свой самый беззаботный и жизнерадостный голос, чтобы он думал, что уход Дэниела – мелкое неудобство и я уже думать о нем забыла. Видеозвонков я избегала, поскольку, увидев мое лицо, он мгновенно понял бы, что я вру.

– Привет, пап! – прощебетала я весело, услышав в трубке знакомый голос. Только на этот раз я не притворялась.

– Дорогая. Рад тебя слышать. У тебя все в порядке?

После смерти мамы телефонные звонки стали вызывать у него всплеск тревожности. Наверное, всякий раз, когда кто-то ему звонил, он ожидал, что услышит плохие новости. Что небо готово рухнуть на землю. Я старалась ограждать его от всего, что могло заставить его волноваться. Кажется, подумала я, ту границу, за которой ты меняешься ролями с родителями и становишься родителями им, я уже переступила.

– Да-да, все в полном порядке. Я еду в Барль, чтобы помочь Лизмей. Ей нужен кто-нибудь, кто подменит их, пока Пирсу будут менять тазобедренный сустав.

– А, он дозрел-таки наконец. Ничего, будет как новенький! – Папе заменили оба сустава, и с тех пор он агитировал за это всех ровесников. – Я ему звякну. Давно уже следовало позвонить. Сто лет с ним не разговаривал.

– Почему бы тебе не приехать во Францию, пока я буду там? Осенью они принимают постояльцев только на длинные выходные. Ты мог бы прилететь на неделе. А я бы тебя в аэропорту встретила.

– Может быть…

Я знала, что его удерживает. Без мамы поездка в шато Виллет была бы совсем не та.

После ее смерти он так до сих пор и не оправился. Мы с ним говорили о том, чтобы он продал дом, тот самый дом в Чизике, где я выросла, и перебрался в жилье поменьше, но оба сошлись во мнении, что особого смысла в этом нет. Папа был по-прежнему крепким и подвижным, рядом были все его друзья и его теннисный клуб, и два шага до метро, на котором он мог добраться до центра Лондона, когда ему хотелось побродить по букинистическим магазинам или сходить в театр. Я гордилась им, но не могла не понимать, что после маминой смерти он утратил интерес к жизни.

Без нее все стало не так. Краски мира померкли. В мой мир они возвращались, когда я была с детьми – Гарри с Эди во все привносили оживление и свет, – но они выпорхнули в свою самостоятельную жизнь, и я не могла рассчитывать, что они станут сидеть у моей юбки исключительно ради того, чтобы делать мою жизнь светлее.

С маминой смертью в моей жизни началась черная полоса. За ней последовала потеря работы, выбившая почву из-под ног. На эти два потрясения наложились еще и возрастные гормоны, вернее, их отсутствие, так что чувствовала я себя так, как будто превратилась в кисель. Вязкий серый кисель, который медленно пульсировал в моем усталом теле. Не знаю уж, испытал бы Дэниел облегчение или разочарование, узнав, что его уход на самом деле не слишком-то сильно ухудшил мое душевное состояние. Добила меня мысль о том, что придется расстаться с домом.

– Я подумаю, – произнес папа, прервав мои размышления. – Желаю тебе прекрасно провести время, милая.

– Непременно. А ты тут веди себя хорошо, ладно?

– Я всегда себя хорошо веду. Ты же знаешь.

Я повесила трубку, радуясь тому, что папа всегда отчаянно отстаивал свою независимость. Он никогда ничего не требовал. Но хотя ради меня он горы готов был свернуть, я не собиралась грузить его своими переживаниями. После всего, что ему пришлось пережить, они казались ничего не значащими пустяками.

Два часа спустя я сидела в машине, двигаясь на поезде, глубоко под землей, ковыряя черничный маффин, который купила в терминале, как вдруг грудь словно стянуло железным обручем и стало трудно дышать. Сердце пустилось вскачь, то и дело спотыкаясь, меня бросило в пот. Знакомые симптомы. Панические атаки у меня начались после того, как я потеряла работу, но я была уверена, что они уже в прошлом. Похоже, это было не так. По крайней мере, я знала, что это не сердечный приступ. Вот уж весело было бы схлопотать сердечный приступ глубоко под землей с черничным маффином в кулаке!

Должно быть, сказался стресс последних нескольких дней в сочетании с ранним подъемом. Мне нужно было на свежий воздух, но еще как минимум полчаса такой возможности не предвиделось. Может, нажать кнопку экстренной связи с машинистом? Имеется ли у них тут вообще что-то подобное? И найдется ли кто-нибудь, кто придет и поможет мне? Должен же у них на такой случай быть кто-то, способный оказать первую медицинскую помощь?

Разумеется, мне было стыдно просить о помощи. А вдруг из-за меня мы все застрянем тут, под землей? От этой мысли я запаниковала еще больше, представив, как пассажиры в машинах позади яростно сигналят, требуя продолжить движение. Я разволновалась еще сильнее и нажала на ручку дверцы, чтобы выбраться из машины, но дверца не открывалась. Лишь с третьей попытки я сообразила, что случайно заперлась, и трясущимися руками нажала кнопку на брелоке. Я выпала из машины, привалилась к стене и, держась за сердце, принялась хватать ртом воздух.

Впереди рядом со сверкающим «фольксвагеном»-трейлером стояла роскошная чернокожая женщина. Примерно моего возраста, может, чуть постарше, с серебристыми кудряшками, собранными в небрежный узел на затылке, она читала книгу, прислонившись к стенке. Я согнулась пополам и, упершись ладонями в бедра, попыталась отдышаться. Она вскинула голову, нахмурилась, потом бросилась ко мне, положив книгу на капот моей машины.

– Вам плохо? – спросила она.

Взгляд ее был полон тепла и беспокойства. Я с усилием покачала головой, хотя ответить смогла не сразу.

– Ничего страшного. Это просто паническая атака.

Мне не хотелось привлекать к себе ничье внимание. Я выставила ладонь, чтобы удержать ее на расстоянии.

Она меня проигнорировала.

– Попытайтесь продышаться. Вдох через нос, выдох через рот. Это ужасно. Держитесь. – Она расстегнула замшевую сумочку, висевшую на ремне через плечо, и достала флакончик «Рескью ремеди»[25]. – Откройте рот, – скомандовала она, откручивая крышечку, и я повиновалась. Она выдавила несколько капель мне на язык. – Вот так.

Я сглотнула. Сердцебиение начало потихоньку униматься. К моему удивлению, ее присутствие подействовало на меня успокаивающе. От нее исходило ощущение безопасности. Она начала растирать мою спину, без малейшей неловкости прикасаясь ко мне, и от ее прикосновений становилось лучше. Я закрыла глаза и на миг представила, что это мама. Мало-помалу меня начало отпускать. Пожалуй, все еще слегка потряхивало, но я уже не боялась, что вот-вот потеряю сознание.

– Может, я просто кофе перепила? – засмеялась я. – Я выпила два двойных латте, пока ждала в терминале.

– Очень даже может быть. – Женщина улыбнулась. – Мне пришлось завязать с кофеином. Я от него становлюсь совершенно невменяемая.

Она прекратила растирать мою спину и отступила, внезапно смутившись.

Я кивнула на книгу. Это была «Мадам Бовари» в мягкой обложке.

– По крайней мере, Эмма Бовари не дает окончательно впасть в уныние при мысли о собственной жизни. – Я вздохнула. – По сравнению с ней я просто самая счастливая женщина на земле.

Она с любопытством покосилась на меня:

– О-хо-хо. Кажется, у вас сейчас не самый простой период в жизни?

Меня так и подмывало ей довериться. Мне нравился ее стиль. Мешковатое клетчатое пальто, обтягивающие кожаные брюки и ботинки-челси. Очки в массивной черепаховой оправе. Множество коктейльных колец, которые поблескивали в полутьме. Она походила на элегантную девчонку-сорванца.

– Да как-то все сразу навалилось. Я потеряла работу. Дети разъехались. Да еще и мой благоверный ушел. – Я выдавила из себя улыбку. – К женщине старше.

Ее глаза расширились.

– Ого.

– Ей почти на десять лет больше, чем мне. И она очень богатая. И очень худая.

Мне представилась Андреа, поджарая, ухоженная и надушенная, вся с головы до пят в кремовых и карамельных оттенках.

– Ох. Что ж. Это не гарантирует ему счастья. В особенности если она питается святым духом.

Я рассмеялась. Она сочувственным жестом коснулась моей руки.

– Вы справитесь, – сказала она. – Он вас не стоит.

– Я сама не очень понимаю, чего я стою. – Я состроила гримаску. – Я как-то совсем потерялась. Превратилась в развалину.

– Никакая вы не развалина, – возмутилась она. – Никогда не говорите так про себя и даже не думайте. Никто не знает, каково это, когда на тебя внезапно обрушивается все и сразу. Самая несправедливая пора жизни.

Этот яростный монолог меня изумил.

– Простите, – спохватилась она. – Но об этом никто не предупреждает, так ведь? Только что ты пасла младенцев, перемазанных кабачковым пюре, и утирала замурзанные мордочки, и вот уже все позади. И ты никто.

– Вы ни на кого не похожи.

– Я чувствовала себя, – она немного помолчала, – пониженной в должности. Хотя теперь я уже по другую сторону всего этого. Официально в менопаузе.

Я кивнула.

– Какое прекрасное определение, – произнесла я. – Пониженная в должности.

– Наверное, я никогда не чувствовала себя такой бессильной. – Она прислонилась к капоту моей машины, и я устроилась рядом с ней. – У меня была не самая беспроблемная жизнь, но я всегда считала, что мне есть за что бороться. А потом вдруг все внезапно стало казаться каким-то…

Она не договорила, но я поняла, что она хотела сказать.

– Бессмысленным?

– Угу. Все приходилось делать через силу. Как будто я была мухой, которая увязла в патоке.

Я согласно кивнула:

– Последние три дня перед тем, как оказаться здесь, я провела в пижаме.

Она присвистнула.

– Туго вам пришлось. – Она внимательно на меня посмотрела. – Вы должны взять свою жизнь в свои руки. Что-то в ней изменить. Я лично круто сменила карьеру.

– Правда?

– Ага. Я была адвокатом. А потом проснулась в свой пятидесятый день рождения и подумала: с меня хватит. Надоело мне разруливать чужие драмы. Хочу заниматься чем-то, что будет приносить мне радость. И тогда я продала дом и открыла магазинчик со всякими французскими штучками. Как выяснилось, люди их просто обожают.

– Так вот зачем вы едете во Францию?

– Угу. Я еду в тур по блошиным рынкам за всякой всячиной для моих клиентов. И должна вам сказать, это было лучшее мое решение. Я любила свою прежнюю работу, но была совершенно вымотана. Я чудовищно от нее устала. Мне хотелось заниматься чем-то творческим. И мне это нравится. Люди приглашают меня в свои дома и просят сделать так, чтобы они выглядели во французском стиле, и это делает меня счастливой.

На миг я снова подумала о нашем доме и о том, сколько сил я вложила в то, чтобы довести его до идеала. Сейчас я должна была разбирать его и готовить к продаже, но я не смогла заставить себя уничтожить следы нашей жизни в нем. Каждый раз, когда я заходила в гараж и видела гантели там, где их оставил Гарри, или пыталась вынести из ванной вещи Эди – автозагар, накладные ресницы, лак для волос с блестками, – я начинала плакать. Мне хотелось завыть даже при виде начатой пачки печенья в кладовке. Но больнее всего было смотреть на наши профили в «Нетфликсе»: «Папа», «Мама», «Гарри», «Эди» – выстроенные в ряд на экране. Семья, которой уже не стало.

Моя новая подруга склонила голову набок:

– А вы чем занимаетесь? Вы сказали, что потеряли работу?

Она была непривычно прямолинейной, но ее любопытство не вызывало у меня отторжения. Наверное, она привыкла расспрашивать людей. А мне хотелось с ней поговорить. Все ей выложить. Даже попросить у нее совета. Но говорить о том, что произошло, было больно.

– Я была главным редактором «Сердца дома».

– Не может быть! – Она с восторгом посмотрела на меня. – Мне так нравился этот журнал! Когда его закрыли, я страшно расстроилась.

– Спасибо.

Я не намерена была принижать собственные заслуги. Я гордилась делом своих рук. Я превратила унылый журнальчик в культовое издание. На собеседовании учредители сказали, что им нужна Найджела Лоусон[26] в формате журнала. Чтобы кухня снова стала сексуальной. И я это сделала. «Сердце дома» было воплощением фудпорна, с рецептами, которые заставляли читателей стонать от вожделения, фантастической кухонной техникой, интервью с самыми востребованными поварами, кондитерами и рестораторами. И разумеется, кухнями мечты – от крошечного коттеджа с кухонными шкафчиками, которые хозяева своими руками сделали из поваленного ветром дуба, до огромных развлекательных пространств, нафаршированных всеми мыслимыми и немыслимыми приспособлениями. Да, большая их часть была недоступна для простых смертных, но могла быть не только вдохновением, но и служить практическим целям тоже. Любой, кто планировал обновить кухню, автоматически покупал журнал ради идей и получал массу полезной информации в придачу.

– Так что случилось?

– Мы не выдержали конкуренции. Все нас копировали. Доходы от рекламы упали ниже плинтуса. Учредители прикрыли лавочку одним днем. Я оказалась не нужна.

– Мне очень жаль. Наверное, это было ужасно.

Я до сих пор помнила, как меня затошнило, когда мне сказали об увольнении. Как мне дали два часа на то, чтобы собрать вещи. Это был жестокий удар. И я, и весь наш чудесный коллектив были раздавлены. Мы поделили между собой весь съемочный реквизит из серванта. Мне достался тажин и фарфоровый кофейный сервиз. Не слишком-то жирное вознаграждение за четыре года пота, крови и слез. Хотя за эти четыре года был и смех, и награды, и множество благодарных читателей. Я до сих пор получала в «Инстаграме»[27] сообщения от людей, которых наш журнал вдохновил. Я пахала как проклятая, жонглируя работой и домом, как заправский фокусник. У меня все получалось. Я была искренне убеждена, что, если очень стараться, можно иметь все и сразу.

– Если честно, я не уверена, что когда-нибудь смогу оправиться от этого удара.

– А во Францию зачем едете?

– Погостить у крестной в шато.

Она издала стон зависти.

– Крестная со своим шато? Это звучит как что-то из сказки.

– Это всего лишь фешенебельная мини-гостиница. Совсем крошечная. Так что все гораздо скромнее, чем может показаться.

– Крошечное шато, – вздохнула она. – Это же просто мечта.

– Ну да. Только мне кажется, что ей стало уже тяжеловато со всем управляться. Поэтому я пообещала, что приеду и помогу. Буду менять постели, стоять у плиты и пылесосить.

– Прямо реалити-шоу! «Шато СОС»!

Я рассмеялась:

– Примерно. И там просто чудесно. Как большая домашняя вечеринка. Лизмей изумительная хозяйка. Но работы там выше крыши.

– Эх, я с радостью бы занялась чем-то подобным. – Она снова вздохнула. – Я обожаю Францию. Когда я впервые приехала туда во время школьной поездки, я почувствовала себя там дома. Я, черная соплюха из Бирмингема. Впервые у меня было чувство, что я где-то своя. – Она издала булькающий смешок, который походил на густое и сладкое десертное вино, вытекающее из бутылки. – Еда, одежда, язык… – Она театрально вздохнула. – Мужчины.

– Мужчины, – согласилась я, вспомнив одного совершенно конкретного человека. – Впрочем, сейчас они меня не слишком-то интересуют.

Она некоторое время с серьезным видом смотрела на меня.

– Мне жаль, что ваш партнер так по-скотски с вами поступил.

– Угу. Двадцать три года. И в один миг как ничего и не было.

Я щелкнула пальцами, чтобы показать, как стремительно все закончилось.

– Ого. Мне больше восьми лет ни разу не удалось продержаться. Но знаете что? Жить одной в нашем возрасте не так уж и плохо. Сегодня утром я встала с постели и уехала, ни о ком не думая.

– Вообще-то, и я тоже. – В ее словах было рациональное зерно. – Мне не пришлось ни дожидаться своей очереди в ванную, ни отвечать на дурацкие вопросы, ни искать его ключи, которые он вечно терял.

Я ухмыльнулась. Она вскинула руку, и я хлопнула пятерней по ее ладони.

– Жизнь слишком коротка, чтобы тратить ее на всяких придурков. Но они не все такие. Я не теряю веры. И надежды. – Она протянула руку. – Кстати, меня зовут Фиона.

Я крепко пожала ее:

– Конни.

Мы некоторое время стояли так, глядя друг на друга, моргая от радости, что удалось найти единомышленницу, пока из динамиков не послышалось объявление. Поезд приближался к Кале. Мы с Фионой с сожалением переглянулись. Мы обе чувствовали связь: две женщины одного возраста, у которых оказалась масса общего. Как минимум «Мадам Бовари» и страсть к шато. Мне всегда нравилось, когда вот из таких случайных встреч рождалась мгновенная взаимная симпатия и загорался огонек дружбы. Мне было грустно, что наша встреча была такой мимолетной и мы с Фионой едва ли увидимся вновь.

– Жаль, что мы за рулем, – сказала она. – А то можно было бы засесть в каком-нибудь баре. Мне кажется, что мы влегкую уговорили бы на двоих бутылку совиньона.

– Было бы здорово. Хотя в последнее время, если я выпью больше пары бокалов, у меня каждый раз бывает трехдневное похмелье.

– Можете мне даже не рассказывать. Стоит мне только перебрать с алкоголем, я потом просыпаюсь в три часа ночи с диким сердцебиением.

Она изобразила резкое пробуждение, разинув рот и вытаращив глаза. Я не смогла удержаться от смеха.

– Одно слово – слабачки, – сказала я.

– Да уж. Но я не намерена сдаваться. Погодите. – Она порылась в своей сумочке и вытащила визитку. Я взглянула на нее.

– «Французские штучки от Фионы», – прочитала я вслух и одобрительно кивнула. Внизу был номер телефона. – Я напишу вам сообщение, и у вас будет мой номер.

– Отлично. Будем на связи. Напишите мне, как будет продвигаться операция «Шато СОС».

– Непременно. И спасибо вам. За доброту.

Она неожиданно наклонилась и обняла меня.

– Не позволяйте никому загасить ваш свет, – сказала она и поспешила к своей машине: все вокруг уже заводили двигатели.

«Не позволяйте никому загасить ваш свет».

Мне понравились эти слова. Каким-то образом она всего за пятнадцать минут поняла, что я чувствую, и придала мне храбрости бороться за себя. Я была намерена не позволить никому и ничему загасить мой свет. Ни Дэниелу, ни журналу, ни гормонам, ни унылой версии себя, которая смотрела на меня из зеркала всякий раз, когда я в него гляделась.

Я убрала визитку в сумочку. Я была исполнена решимости написать этой женщине. Мне нужны были новые люди в моей жизни, люди вроде Фионы, способные помочь мне найти выход из того затруднительного положения, в котором я оказалась, и послужить вдохновением. Когда я заводила машину, готовая съехать с поезда и отправиться в путешествие по Провансу, мне казалось, что часть ее боевого настроя передалась и мне.