Под вечер следующего дня Пирс и Лизмей въехали в Барль, village perché[13], где у Жанны с Дуги был дом, и принялись петлять по узеньким вьющимся улочкам в последних лучах закатного солнца, окрашивавших в припыленные оттенки темно-розового цвета каменные стены домов, разбросанных вокруг как попало, без какого-либо намека на планировку, со скрытыми дверными проемами и каменными лестницами, ведущими неизвестно куда.

И вот наконец появился он, четырехэтажный домишко, высокий и узкий, изначально построенный с расчетом на то, что внизу будет помещаться скотина, а наверху, над скотиной, люди, хотя хлев уже давным-давно переоборудовали в кухню. Экономка, мадам Кель-Кошмар, предупрежденная Жанной, встречала их на пороге. Должно быть, она высматривала гостей в бинокль на подъезде к Барлю, чтобы не пропустить. Она расцеловала их в обе щеки, безостановочно тараторя по-французски – приветствия перемежались с инструкциями и восклицаниями. Пирс с Лизмей, которые французский учили давным-давно в школе, только воодушевленно кивали в ответ, как попугаи, повторяя друг за другом «oui», «bien sûr» and «merci»[14].

«Мадам Кель-Кошмар» прозвала экономку Жанна, поскольку ее настоящая фамилия была совершенно непроизносимой, а на любую проблему она реагировала восклицанием «Quel cauchemar!»[15], всплескивая при этом руками и закатывая глаза. Одета она была в очень узкую твидовую юбку, атласную блузку и туфли-лодочки на высоченных каблуках, которые звонко цокали по каменным плитам пола, когда она, заведя гостей в дом, принялась показывать провизию, купленную к их приезду: багет, пачку сливочного масла, saucisson[16], оливки, помидоры и козий сыр, а также свежий зерновой кофе и бутылку розового вина.

– Vous êtes très gentille[17], – сказала ей Лизмей.

– Une ange, – добавил Пирс, и она, зардевшись оттого, что кто-то назвал ее ангелом, протянула ему ключи и на прощание помахала рукой.

Когда мадам удалилась, оставив после себя шлейф духов, которые куда больше подошли бы куртизанке, нежели экономке, они переглянулись с радостным вздохом людей, приехавших в место, которое они знают и любят. Эта деревушка была для них практически вторым домом, поскольку Жанна с Дуги всегда относились к ним как к членам семьи. Хотя находиться здесь без них, Конни с Арчи и остальных друзей было немного непривычно, поскольку обыкновенно в доме яблоку негде было упасть, а спали все вповалку на диванах, раскладушках и футонах.

Лизмей обвела взглядом кухню с ее каменными стенами и кафельным полом, открытыми полками, заставленными грудами прованской глиняной посуды, и в очередной раз почувствовала прилив благодарности к Жанне. Подруга была права: для них с Пирсом это было сейчас идеальное место. Привычное и знакомое и в то же время уединенное. Перед этим они не успели даже толком обсудить друг с другом новости. «Эм-джи» был чересчур шумным, чтобы можно было вести на ходу хоть сколько-нибудь вразумительную беседу, так что Пирс одну за другой скармливал магнитофону кассеты: «Дайр стрейтс», «Полис», Элвис Костелло. Для него это был способ дать ей понять, что он не хочет говорить о том, что произошло. Это знание висело между ними, как закрытый чемодан.

Лизмей понимала, что затрагивать эту тему придется ей. Пирс аккуратно сложил неприятную новость и затолкал в самый дальний угол сознания, где, если ему позволить, она и будет пребывать неизвестно сколько. Но это было нечестно по отношению к ней. Да, у него выбора не было. Но у нее-то был!

Впрочем, она слишком устала, чтобы сейчас об этом думать. Они для того сюда и приехали – чтобы прийти в себя. Этот разговор может подождать. Пирс между тем разворачивал свертки мадам Кель-Кошмар, пробовал оливки, нюхал сыр, почтительно выкладывал снедь на доску.

– Прямо пир горой, – говорил он. – Банкет. Боже, я обожаю эту страну. Как думаешь, где может быть штопор?

Она прекрасно знала, где штопор. В ящике кухонного стола, вместе с кремовыми в красную полоску льняными салфетками. Через мгновение Пирс уже разлил бледно-розовое вино по бокалам и протянул один ей.

– За нас! – произнес он.

Потом сделал большой глоток и заглянул ей в глаза – по-настоящему, впервые с того момента, как они выехали из Фулема. Лизмей видела, что муж изо всех сил пытается не заплакать снова. Она бросилась к нему; не выпуская из пальцев бокала, обвила его шею руками и обняла крепко-крепко, как только могла. Лизмей знала, как ему больно, и отдала бы все, что угодно, чтобы облегчить эту боль. Не знала только, какие найти слова.

– Это не имеет значения, – произнесла она единственное, что пришло ей в голову. – Это не имеет совершенно никакого значения.

Сказать было легко. Поверить в сказанное – сложнее. Разумеется, это имело значение.

Он отодвинулся от супруги, вывернувшись из ее рук, вновь поднес бокал к губам, одним глотком прикончил вино и потянулся за бутылкой, чтобы подлить себе еще.

– Я умираю с голоду, – произнес он. – Есть тут у них хлебный нож?

За весь день они съели только пару черствых круассанов в дешевом отеле, где останавливались на ночевку. Так что с дарами мадам Кель-Кошмар они расправились моментально, жадно разрывая багет руками, намазывая на ломти внушительный слой масла, наваливая поверх толстые куски сыра и колбасы и заедая все это терпкими солеными оливками.

К девяти вечера оба готовы были улечься на боковую. Они забрались под тяжелые льняные простыни, пахнущие лавандой. Лизмей, сонная, разомлевшая после нескольких бокалов розэ, уже начинала потихоньку уплывать. Внезапно ее охватило острое желание почувствовать на себе тело Пирса, сплестись с ним в единое целое, когда непонятно, где чьи руки и ноги, слиться в долгом поцелуе, позволить себе роскошь физически отключиться от всего происходящего. Она подкатилась к мужу, закинула ногу ему на бедро, руку положила на талию и игриво потянула к себе, уткнувшись носом ему в плечо. Но Пирс лежал неподвижно, как бревно, спиной к ней. Лизмей знала, что он не спит. Слишком уж равномерным было его дыхание. Слишком напряжено тело. Он никогда раньше не притворялся спящим. Она остановилась, не очень понимая, продолжать или нет.

Должно быть, дал о себе знать проведенный за рулем день. Лизмей легонько поцеловала мужа в затылок, обняла за талию и крепко прижалась к нему, не убирая ногу с его бедра. Каким бы острым ни было ее желание заняться любовью, все перекрывала потребность защитить его. Ее дорогого, милого мужа.

Последнее, что она почувствовала, уже проваливаясь в сон, была его рука, которая нащупала и сжала ее пальцы. Так, сплетя пальцы и свернувшись калачиком рядом друг с другом, они и проспали до рассвета, пока в комнату не начали пробиваться первые солнечные лучи.

* * *

Наутро Лизмей проснулась от аромата кофе, лившегося с первого этажа. Она задумчиво коснулась подушки, еще хранившей след головы Пирса, потом выбралась из постели и двинулась по лестнице вниз, в кухню, где он уже выкладывал на стол свежие круассаны. От упоительного запаха свежей выпечки в животе у нее заурчало.

– Ты даже в булочную уже сбегать успел?

– Успел! – Он с гордостью посмотрел на круассаны. – Хотел подать тебе завтрак в постель.

– Давай лучше позавтракаем на свежем воздухе на террасе?

– Там не сказать чтобы очень жарко. Но думаю, если ты наденешь пуловер, будет нормально. Вынести все туда на подносе?

– Это было бы просто замечательно!

Сзади к дому примыкала крохотная терраса. Поскольку сам дом стоял на холме, оттуда открывался вид на крыши Барля; волнистая черепица напоминала водосточные желоба всех оттенков розового, бурого и терракотового. На шершавых пастельных стенах выделялись закрытые ставнями окна и рассохшиеся деревянные двери, выкрашенные в бледно-зеленые и голубые тона. На некоторых все еще можно было различить призрачные названия времен их прошлых ипостасей: где pharmacie[18], где pâtisserie[19]. Все здесь – и осыпающиеся колонны, и арки, и булыжные мостовые, и лестницы – дышало стариной, скрадывавшейся темно-зеленой тенью кипарисов или брызгами ползучего плюща.

Они неторопливо завтракали, глядя, как понедельник вступает в свои права. Ползли по извилистым улочкам машины, спешили в школу ребятишки, хозяева заведений выставляли на тротуары стулья. А за всем этим раскинулись фруктовые сады и виноградники Люберона, здесь и там перемежаемые крохотными деревушками, и в отдалении, в обрамлении величественных кедров, во всем своем великолепии смутно виднелся соседний городок побольше этого.

– Просто дух захватывает. – Пирс сделал глоток кофе и, одобрительно кивая, обвел взглядом окрестности. – Чертовски хорошая все же была идея.

Он так это произнес, как будто поездку они спланировали заранее, а не пытались сбежать от плохих вестей. Лизмей не знала, что и думать. Наверное, такое воодушевление было лучше, чем если бы Пирс впал в уныние, но он вел себя так, как будто никакого врачебного вердикта никогда не было. А ей отчаянно хотелось поговорить об этом. Ей нужно было получить подтверждение, что их брак достаточно прочен. Что их брака достаточно. Но слова застревали в горле.

– Не понимаю, почему мы живем не здесь, – продолжал между тем Пирс. – Французы знают толк в жизни. Они расставляют приоритеты правильно. Сама посуди… – Он взял с тарелки круассан. – Такого ты в Англии ни за какие деньги не купишь. Английские круассаны на вкус, как… – Он скорчил гримасу, подыскивая определение. – Как губка из поролона.

Слова сыпались из него стремительным потоком, как будто кто-то включил кассету на ускоренное воспроизведение. Лизмей закусила губу. Ей нужно было столько ему сказать! Столько чувств выразить! Но по его многословной болтовне она понимала, что он не хочет, чтобы она поднимала эту тему. Поэтому она взяла чашку и, весело улыбнувшись, спросила:

– Ну, чем мы займемся сегодня?

Пирс раскинул руки, словно хотел обнять весь мир.

– Мы не обязаны ничем заниматься. Просто будем. Ты только посмотри на все это! – Он удовлетворенно вздохнул. – Хотя мне нужно найти где-нибудь факс. В immobilier[20] есть.

– Ага, – поддразнила его Лизмей. – Ты точно уверен?

Каждый раз, когда они приезжали сюда на отдых, Пирс постоянно наведывался в агентство недвижимости, чтобы получить или отправить факс в офис. Он весело признавался в том, что питает слабость к миниатюрной грозной Иветт, которая владела агентством, и неизменно возвращался обратно, вооруженный сведениями о выставленных на продажу домах, о чем с тоской в голосе пересказывал Лизмей.

– Иветт будет недовольна, если я не загляну к ней. – Пирс взмахнул ножом. – И потом, утром должно прийти важное техзадание. Я велел Алексу переслать его факсом. Мне нужно будет немножко над ним посидеть.

Пирс не мог не работать, но Лизмей не возражала, потому что он никогда не устраивал вокруг этого шумихи. Его мозг беспрерывно генерировал идеи, и для него же самого было лучше иметь возможность куда-то их приложить, в противном случае ни к чему хорошему это не приводило. Лизмей порой думала, что вся эта кипучая умственная деятельность, это постоянное бурление и горение должны быть крайне утомительными, но он не мог без этого жить. Она не пыталась за ним угнаться. Она просто предоставляла ему полную свободу действий.

– Нам нужно сходить куда-нибудь пообедать, – предложил Пирс. – Мне вдруг захотелось lapin au moutarde[21]. Что скажешь?

Лизмей посмотрела на черную кошечку, которая вылизывала шерстку, сидя на стене. Кажется, Пирс ожидал, что жена будет делать вид, будто это самый обыкновенный отпуск.

– Конечно. Ты делай свои дела, а я забронирую нам столик. В «L’Epic»?

– Отлично. Пойду куплю газету и пачку «Disque bleus».

Лизмей с трудом удержалась, чтобы не вскинуть бровь. По совету врача они оба бросили курить, перед тем как пытаться завести ребенка. Пирс таким образом хотел сказать ей, что теперь все это в прошлом и он возвращается к своим былым сибаритским привычкам?

– Думаешь, это хорошая идея? – спросила она. – Ты же уже совсем переборол тягу к никотину.

– Ну, оттого что я выкурю одну сигаретку, никакого вреда не будет. После обеда. И только во Франции.

– Просто жаль будет, если все твои усилия пойдут насмарку…

– Не порти мне удовольствие.

Он произнес это с ухмылкой, без недовольства. Что Лизмей могла поделать?

– Ладно, пойду одеваться, – сказала она, поднимаясь и отряхивая с коленей крошки.

«L’Epic» располагался на единственной в Барле площади, напротив церкви, спрятанный за рядом лаймовых деревьев. В передней его части стояли прилавки, где можно было купить сыр и колбасу, а в глубине находился зал со стеклянными стенами, плотно заставленный шаткими столиками и стульями, откуда открывался ничем не нарушаемый вид на Люберон. Лизмей удалось занять их любимый столик в самом дальнем углу. Впервые после приезда она немного расслабилась, поскольку в любом случае не стала бы ничего обсуждать за обедом, на людях, так что можно было спокойно насладиться едой. Может, у них получится поболтать вечером? Разжечь огонь в большом старинном камине, тем более вечера были еще холодные и промозглые, свернуться калачиком на диване и, не торопясь, все обсудить. Пересмотреть их жизненные планы.

Она снова выйдет на работу. На настоящую работу. До того как врач посоветовал ей снизить обороты, она работала в аукционном доме. Не в крупном и известном, вроде «Сотбис» и «Кристис», а в маленьком, семейном, специализировавшемся на распродаже имущества из богатых домов. Она отвечала за все сразу: и за съемку лотов, и за составление каталогов, и за размещение предметов в аукционном зале таким образом, чтобы они были представлены в наиболее выигрышном свете. Невозможно было предугадать, на какую жемчужину ты можешь наткнуться, а вещи, которые приезжали в фургонах, порой таили в себе самые невероятные истории, и Лизмей нравилось смотреть, какие люди купили ту или иную вещь, и гадать, что они с ней будут делать. Однако работа эта была физически довольно тяжелой, а в периоды распродаж еще и морально выматывающей, так что она уволилась. Вместо этого она теперь пару дней в неделю подрабатывала у подруги – у той был киоск на антикварном рынке в Челси, где она продавала бриллиантовые серьги и разнокалиберный старинный фарфор.

Ну и чем ей теперь заняться? В какую сторону смотреть? У нее не было ни определенной профессии, ни опыта, зато был хороший вкус и умение находить общий язык с людьми. Возможно, Пирс поможет ей составить резюме. Ей нужен был какой-то проект. Что-то, что позволило бы ей отвлечься от…

– А, вот ты где! – Перед ней, улыбаясь от уха до уха, стоял Пирс с ворохом каких-то бумаг. Он плюхнулся на стул напротив. – Ты уже заказала? Есть у них кролик?

– Ой, я еще даже не смотрела. – Она взяла меню. – Да, кролик есть. Будешь брать что-нибудь из закусок? Я, наверное, закажу омлет. Я знаю, это скучно, но…

Пирс ее не слушал. Он переложил бумаги на столешницу.

– Ты никогда не догадаешься, что мне показала Иветт. Думаю, это может быть ответом на все наши вопросы.

– На все наши вопросы?

Лизмей с улыбкой придвинула к себе бумаги.

Как она и ожидала, это оказался рекламный проспект какого-то объекта недвижимости. Пирс частенько возвращался от Иветт с каким-нибудь соблазнительным предложением, которым она помахала у него перед носом. Лизмей вгляделась в размытую черно-белую ксерокопию.

Нет. Это было нечто большее, нежели просто дом. Надпись внизу гласила: «ШАТО ВИЛЛЕТ».

Это было что-то новенькое.

– Шато? – рассмеялась Лизмей. – Ты с ума сошел?

– Нет! Это чертовски выгодная сделка. Владельцы хотят поскорее сбыть его с рук, так что готовы продать практически даром. Сегодня после обеда мы идем на него смотреть.

– Ну разумеется. – Лизмей закатила глаза.

Это было любимое отпускное времяпрепровождение Пирса – ходить смотреть на дома, которые они не собирались покупать. Лизмей потеряла счет летним домикам и голубятням, в которых они побывали, однако каждый раз что-то их не устраивало. То сомнительной конструкции выгребная яма, то неурегулированный спор с соседями. Так что до покупки дело ни разу не дошло.

– Я серьезно, Лизмей. Что-то мне подсказывает, что это оно.

Он взял из корзинки кусок багета и принялся жевать.

Чутье никогда не подводило Пирса. Потому-то он и достиг таких высот в своем деле. Работая над рекламной кампанией, он каким-то непостижимым образом всегда точно знал, что нужно. Там, где другие анализировали статистические данные, прогнозы, цифры продаж и демографию, он просто знал, что надо сделать, чтобы завоевать целевую аудиторию. Поэтому, когда он говорил, что «что-то ему подсказывает», к нему прислушивались.

Лизмей, однако, не спешила отбрасывать осторожность.

– Что мы будем делать с шато?

– Ты сама все поймешь, когда его увидишь. – Пирс взял меню. – Так, ладно. Я намерен начать с утиного риета[22] – или это будет уже перебор, если я планирую заказать кролика?

Лизмей была исполнена решимости не вестись на новую фантазию Пирса. Разумеется, его безудержный энтузиазм ее радовал. Получив диагноз, он мог бы замкнуться в себе или впасть в депрессию, но его жизнерадостная натура победила. Без сомнения, с этой своей безумной затеей он уже слегка перегибал палку, но Лизмей решила, что пока не станет пытаться его отговорить. Она поедет туда вместе с ним и будет изображать вежливый интерес, а там, если повезет, обнаружится какой-нибудь подвох, который все решит. Если это шато продают за такую цену, там просто обязаны быть какие-то подводные камни.

Она улыбнулась своим мыслям, а Пирс тем временем подозвал официанта. Выглядел он гораздо лучше, чем в пятницу вечером. Беззаботным и оптимистичным.

– Ну что, возьмем бутылочку чего-нибудь? – сказал он, взмахнув перед ней винной картой.

Когда после обеда они выезжали из Барля, послеполуденное солнце светило изо всех сил, стараясь сделать этот уголок Прованса просто идеальным. На полях буйно зеленели свежей яркой листвой виноградные лозы. Земля, влажная, розово-красная, не была еще иссушена летним зноем. В загоне у дороги гарцевали и нетерпеливо мотали головой застоявшиеся белые лошади. В воздухе витало ощущение предвкушения радости, чего-то очень хорошего, что должно было вот-вот произойти. На небе не было ни облачка, и его безбрежная синева простиралась повсюду, куда вела их узкая дорога, которая извивалась и петляла, то взбегая вверх, то вновь уходя под уклон, подобно «американским горкам». Время от времени навстречу им попадался трактор или старенький «ситроен». Дважды им пришлось объезжать собак, неожиданно выбегавших на дорогу откуда-нибудь со двора фермы.

– Это просто рай на земле, – вздохнул Пирс.

Лизмей не могла не признать, что пейзаж вокруг совершенно идиллический. Будто кто-то послал гонца, чтобы здесь разбили цветущий яблоневый сад, посадили на крышу амбара роскошного переливчатого петуха, перекинули через стремительную речушку крохотный каменный мостик. Лизмей изо всех сил старалась оставаться бесстрастной и не позволить себя завлечь. Она опустила глаза и принялась вглядываться в детали: три страницы описания мелким шрифтом. Кое-что ей даже удалось расшифровать.

– А гектар – это много? – спросила она у Пирса.

– С пару футбольных полей, – отозвался тот.

Его ответ не слишком-то прояснил ситуацию. Лизмей никогда не жила в доме, к которому прилагался бы хоть сколько-нибудь обширный участок земли, поэтому все эти цифры ни о чем ей не говорили. Она уткнулась в карту, поскольку ей было поручено говорить ему, куда ехать.

– Думаю, это где-то у подножия вон того холма, – сказала она, когда они спускались в заросшую деревьями долину.

Все вокруг казалось размытым, как на картинах импрессионистов; легкий ветерок ласково подгонял их вперед. А потом перед ними внезапно выросли две высокие каменные колонны цвета жидкого меда и затейливые чугунные ворота, за которыми начиналась широкая извилистая аллея, обсаженная платанами.

Под ложечкой у Лизмей вдруг засосало от какого-то непонятного ощущения. Была ли это дрожь волнения? Или предчувствие какого-то поворотного момента? Такое чувство ей доводилось испытывать прежде лишь однажды. Бабочки в животе в сочетании с участившимся сердцебиением заставили ее перенестись в прошлое, в тот миг, когда она увидела Пирса в «Белой лошади» и поняла, что он – ее половинка. Пока она задавалась вопросом, что все это означает, Пирс миновал аллею, завернул за угол, и их взглядам предстало оно – шато Виллет, дремлющее на солнышке. Оно показалось ей дорогим и знакомым, как старый друг, хотя она не видела его никогда в жизни.

Здание не было ни громадным, ни монументальным, а… каким-то уютным, с симметричным фасадом из светлого тесаного камня, представляющим собой правильный квадрат с приземистой башенкой с каждой стороны. Окна первого этажа были высокие, от пола до потолка, а второго – глубоко утоплены в стены, подъемные, с деревянными ставнями, выкрашенными в такой светлый оттенок голубого, что он казался почти белым. В черепичной крыше виднелись крошечные мансардные окошечки, обеспокоенно глядящие вниз. Все тут было выцветшее, облупившееся, заросшее, осыпающееся. Сквозь трещины там и сям пробивалась трава. Стены были густо увиты плющом и глицинией.

Лизмей, вообще-то, намеревалась продемонстрировать вежливое отсутствие интереса. Однако все, чего ей хотелось сейчас, это оказаться в объятии стен старого здания. Оглушенная, она вжалась в сиденье машины, глядя на приближающуюся к ним с улыбкой Иветт, чей маленький «рено» стоял в тени кипариса у круглого фонтана.

– Тебе нехорошо, дорогая? – забеспокоился Пирс, встревоженный ее молчаливостью.

– Нет-нет, все в порядке.

Обмахиваясь проспектами, она открыла дверцу машины.

– Bienvenue[23], – входя в роль, произнесла Иветт, до невозможности элегантная в своем желтом твидовом костюме, – в шато Виллет!

Они с Пирсом переглянулись, и на мгновение у Лизмей промелькнуло подозрение, что эти двое сговорились, что в вино, которое она пила за обедом, было что-то подмешано и теперь они будут обрабатывать ее, размякшую, чтобы она согласилась купить это шато. Когда она обогнула фонтан и остановилась перед каменными ступеньками, ведущими к двери, голова у нее слегка кружилась. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула. Пахло эвкалиптом, лавандой, розмарином и еще чем-то непонятным и неуловимым, видимо каким-то цветком. Лизмей представила себе, как каждое утро просыпается от этого запаха. Это была опьяняющая мысль.

– Ну что, идем внутрь? – сказала Иветт.

Лизмей кивнула, зная, что после того, как она переступит порог, возврата уже не будет.

Просторный холл был залит светом, широкая деревянная лестница, изгибаясь, точно выложенный шахматной черно-белой плиткой вопросительный знак, уходила вверх. Иветт провела их в гостиную с дубовыми балками под потолком, паркетом елочкой на полу и каменным камином высотой в рост Пирса. Слева располагалась столовая, за ней – кухня, тоже с монументальным камином, за кухней череда кладовых для провианта и вещей. В каждой башне имелось по круглой комнате; в одной размещалась библиотека, в другой – музыкальная комната. Наверху помещались шесть спален, над ними располагался чердак.

– А тут довольно уютно, – заметил Пирс весело. – Для шато.

Иветт бросила на него взгляд:

– В этом и прошлом столетии это был семейный дом. Но гостей здесь можно поместить много. – Она улыбнулась. – Сестра Наполеона принимала здесь своих любовников. Во всяком случае, так говорят.

Они стояли в главной спальне, ее окна выходили на лужайку перед домом. Лизмей представила Полину, которая высовывалась из этого самого окна, глядя, как ее любовник галопом мчится к дому по аллее, и зная, что здесь она надежно скрыта от любопытных глаз.

– Вы походите тут без меня спокойно, а я подожду вас на улице.

С этими словами Иветт исчезла.

– Что скажешь? – спросил Пирс, как только они остались вдвоем.

– Дом просто чудесный. – Лизмей вскинула на него глаза. – Но что мы будем с ним делать? Для загородного дома он слишком большой, даже если сюда набьются все наши друзья.

Глаза Пирса сияли. Она помнила их такими только однажды: когда в день свадьбы он впервые увидел ее в подвенечном платье перед алтарем.

– Это будет не загородный дом. Это будет наш дом и наш бизнес.

– Что ты имеешь в виду?

– Мы можем устроить тут мини-гостиницу. Роскошную мини-гостиницу. Сама подумай, ну кому не хочется провести ночь в шато? – Он снова говорил возбужденно, слова лились быстрым потоком. – Но у нас все будет очень расслабленно. Никакой чопорности, никаких формальностей. Все очень комфортное и по высшему разряду – приличное постельное белье и все такое. Но весело. Все за одним столом за ужином. Вино рекой.

Лизмей живо вообразила себе картину, которую описывал Пирс. И он был прав. Как только они въехали в эти чугунные ворота, ее охватило желание вступить в шато Виллет на правах хозяйки, жить жизнью его хозяйки. Спускаться по этой лестнице в вечернем платье, пить ледяное шампанское из высокого бокала в гостиной с распахнутыми настежь французскими окнами, ужинать при свечах с гостями. Она устремила на мужа восхищенный взгляд. Как он это делал? Откуда у него такое воображение, такая прозорливость?

Она уже воображала рекламу на последней странице «Сельской жизни». Бронирования пойдут немедленно, в этом она была уверена. Он всего в нескольких словах так соблазнительно все живописал, что ей самой уже хотелось забронировать комнату.

– Но где мы возьмем деньги? Я понимаю, что по меркам шато его продают задешево, но здесь требуется ремонт. И нам нужно будет обставить и оборудовать его. Шторы, постельное белье, мебель, фарфор, бокалы…

Ее мечта рушилась на глазах. Разумеется, идея была замечательная, но это была фантастическая идея.

– Вечером мы с тобой сядем и составим бизнес-план. У нас все получится. – Тон Пирса из возбужденного стал деловитым. Он был визионером, но и о практической стороне дела никогда не забывал. Никто не упрекнул бы его в оторванности от реальности. Уж что-что, а деньги он считать умел. Воображение сочеталось в нем с умением грамотно все рассчитать и извлечь прибыль – комбинация качеств не слишком частая. – Ну, дорогая, что скажешь? Это может оказаться в высшей степени захватывающим приключением.

Лизмей выглянула в окно. С того места, где она стояла, можно было увидеть краешек голубятни и длинный приземистый сарай.

– Скажу, что это просто изумительная идея, – кивнула она. – Но это должно быть целесообразно. Для нас обоих. А мы только что испытали в некотором роде потрясение, так что, может быть, сейчас не лучшее время, чтобы принимать поспешные решения.

Пирс слегка нахмурился, обдумывая ее слова, но ничего не сказал. Вместо этого он взял Лизмей за руку.

– Давай сходим посмотрим на дворовые постройки.

Если вид шато изнутри завладел сердцем Лизмей, то примыкающая к нему территория выглядела довольно непрезентабельно. Все было заросшим и запущенным, однако это создавало впечатление, что они очутились в замке Спящей красавицы: вокруг буйно цвели деревья и полевые цветы и в воздухе висела смесь одуряющих ароматов. За рядом кедров виднелся окаймленный бордюром из того же камня, из которого были сложены стены шато, круглый пруд, питаемый родниками. Вода в нем была совершенно ледяная и искрилась прозрачной зеленью. С террасы с обратной стороны дома открывался вид на крошечное озерцо, заросшее кувшинками и окруженное лаймовыми деревьями и вечнозелеными дубами.

Голова у Лизмей шла кругом. Как так получилось, что еще три дня назад она вышла от врача в отчаянии, а сейчас стояла в сказке, сулившей им новые приключения, если они решатся на этот шаг?

– Но почему его отдают так дешево? – спросила она.

За шато хотели немногим больше, чем стоил их дом в Фулеме. Это было подозрительно.

Иветт пожала плечами:

– Никто во Франции не хочет жить в шато. Их слишком дорого содержать. Зимой в них холодно. Что со всем этим делать? – Она внезапно вспомнила, что ее задача продать, а не отпугнуть их. – Но жизнь в шато – чудесная жизнь, если у вас достаточно смелости.

– И бабок, – пошутил Пирс, сунув руки в карманы и оглядывая каменные стены. – Как думаете, если мы попытаемся еще сбить цену, они примут наше предложение? Дом требует основательного ремонта.

Лизмей положила руку ему на локоть. Он слишком спешил.

Но Иветт посмотрела на него:

– Combien? Сколько?

Пирс пожал плечами и назвал цену, которая была на двадцать процентов ниже указанной в проспекте. Лизмей аж поперхнулась от неожиданности, но постаралась сделать вид, что просто закашлялась. Иветт склонила голову набок и поджала губы. Лизмей вдруг охватила паника, что шато сейчас ускользнет у них из рук. Что Пирс своими попытками сбить цену все испортил. И тогда она поняла, что ей хочется, чтобы это случилось. Что она позволила его мечте завлечь ее, поверила, что она может осуществиться.

Наконец Иветт заговорила:

– On verra.

«Посмотрим». Что ж, по крайней мере, она не отказала им с ходу.

Вечером, на закате, сидя на террасе с бутылкой красного вина, они разложили на столике с мраморной столешницей рекламный проспект, карту и тетрадь формата А4 – Пирс повсюду возил такие тетради с собой, чтобы записывать идеи, которые приходили в голову.

Постепенно у них начал вырисовываться пятилетний план. Пирс покрывал лист за листом записями: цифрами, датами, прикидками, списками, возможными подводными камнями, прогнозами доходов и расходов.

– Ты же помнишь, что у нас есть сбережения? – спросил он. – Деньги от твоей бабушки с дедом, деньги, которые я откладывал на… – Он на миг запнулся. – На оплату частной школы. Туда шли все мои премиальные. Это довольно крупная сумма. Если на нашу цену согласятся, мы сможем сразу купить шато, а ипотеку взять с запасом, чтобы хватило на ремонт. Ты переедешь сюда и будешь за всем приглядывать.

– Я одна? – немедленно встревожилась Лизмей.

– Ты справишься с этим с закрытыми глазами. Мы найдем хорошую бригаду. А я тем временем буду продолжать работать и постараюсь заколачивать как можно больше денег, пока мы не закончим ремонт.

– О! – («А он все продумал».) – Не уверена, справлюсь ли я тут со всем в одиночестве.

– Я буду приезжать через выходные. В Ниццу есть удобный прямой рейс. И думаю, у тебя тут без конца будут гости. Да, поначалу бесплатные. Но все захотят приехать и посмотреть.

Лизмей кивнула, пытаясь представить себе, как будет общаться со строителями на французском. И в Лондоне-то, когда что-то шло не так, это давалось ей непросто. Но она со всем справилась.

– А потом, когда мы запустимся, можно выставить дом в Фулеме на продажу. Я уволюсь и буду только консультировать, чтобы у нас был независимый источник дохода, пока мы не встанем на ноги. Через пять лет, если обстоятельства будут нам благоприятствовать, мы выйдем на полную бронь и начнем получать прибыль. – Он с широкой улыбкой подлил ей вина. – Ну, что скажешь?

Лизмей взяла бокал и откинулась на спинку кресла. Идея ей нравилась. Разумеется, она ей нравилась. Но им до сих пор так и не представилось случая поговорить о том, какие последствия для них будет иметь диагноз Пирса. Она сама даже толком не понимала, какие чувства испытывает.

У Пирса выбора не было – для него возможность обзавестись собственным ребенком была закрыта. Но для нее-то нет! Обследование не выявило в ее организме никаких патологий, которые могли бы помешать ей стать матерью, хотя это подразумевало один из двух вариантов. Можно было прибегнуть к услугам донора, если она хотела растить ребенка с Пирсом в роли отца. О втором варианте ей невыносимо было даже думать. Она не хотела бросать его. Это было бы жестоко. И она любила его, любила всем сердцем. Да, иной раз он доводил ее до белого каления своими безумными затеями и неуемной энергией, порой это бывало утомительно, – но где она найдет другого такого же доброго, остроумного и любящего мужчину? Так что этот вариант она отмела сразу же.

Существовал и третий вариант. Они могли бы усыновить ребенка. Возможность усыновления пару раз всплывала в их разговорах, но Лизмей чувствовала, что Пирсу эта идея не слишком по душе, да и ее саму она тоже пугала.

Однако обо всем этом следовало поговорить. Это была слишком важная, слишком значительная тема, чтобы заметать ее под ковер. Лизмей отдавала себе отчет в том, что этот разговор был бы в большей степени о ней, нежели о Пирсе. Во всяком случае, первые два варианта существовали потому, что у нее потенциальная возможность обзавестись ребенком была. Не будет ли ткнуть его в это носом жестокостью с ее стороны? Или эгоизмом? Ей не хотелось делать ему больно, лишний раз напоминая о том, что он считал собственной мужской несостоятельностью. Но если она сейчас промолчит, они ввяжутся в проект, который не оставит ей ни единого шанса когда-либо стать матерью.

Лизмей по-прежнему толком не понимала, какие чувства испытывает. Она всегда была совершенно уверена в том, что у нее будут дети. И что она станет хорошей матерью. Ей всегда нравилось приглядывать за крестницей Конни. Малышка время от времени оставалась у нее в гостях с ночевкой, и она очень дорожила этими мгновениями. Может, конечно, это легко, когда ты знаешь, что такая ответственность ненадолго, но Лизмей искренне наслаждалась милыми хлопотами, от завтрака до купания. Не все любят проводить время с детьми.

Поэтому вот так в одночасье лишиться шанса иметь собственных детей стало для нее серьезным ударом. Она должна была об этом сказать.

– Все как-то слишком быстро, – произнесла она. – У меня не было времени даже толком подумать. Обо всем. – Она почувствовала, как к глазам подступают слезы. – О том, что я никогда не стану матерью.

Пирс внимательно посмотрел на нее и поставил на стол бокал.

– Ох, милая, – сказал он. – Я слишком увлекся. Я это знаю. Послушай. – Он устремил взгляд на небо, собираясь с мыслями. – Я очень тебя подвел. Я это понимаю. Мы с тобой всегда мечтали иметь детей. А теперь из-за меня это невозможно. Меня это совершенно раздавило. Но я готов сделать все, лишь бы ты была счастлива. Все, что ты хочешь. Прости, что я увлекаюсь, но это шато кажется ответом на все наши вопросы. Возможностью начать новую жизнь там, где все не будет напоминать нам о том, какой она могла быть. Мне было бы сложно оставаться в Лондоне в окружении наших друзей. Хотя, наверное, со временем я бы привык… не знаю. – Он вздохнул. – Но если ты хочешь остаться в Лондоне, если жизнь в шато тебя не привлекает, мы можем поговорить о том, как нам быть дальше. Я, наверное, трус. Я не могу даже подумать о том, чтобы кто-то другой стал… отцом твоего ребенка. Даже если мы с тобой будем вместе его растить. Или о том, чтобы усыновить чужого ребенка, если бы ты этого захотела. Но может, со временем я свыкся бы с этой мыслью. – У него перехватило горло. – И если ты захочешь уйти, я пойму. Честное слово. Потому что я ни за что в жизни не хочу лишать тебя возможности стать матерью, если ты этого хочешь.

Он сделал глубокий вдох и взял себя в руки. По лицу Лизмей текли слезы. Никогда еще она не любила его так сильно. Ее смешного, умного, отважного мужа. Он значил для нее больше, чем гипотетический нерожденный ребенок. Они должны держаться вместе, он и она, ведь далеко не каждому везет встретиться в жизни с той магией, которую они делили на двоих. Она знала, что он сделает все, чтобы она была счастлива до конца их дней. И готова была сделать то же самое для него.

Чутье не подвело его и в этот раз. Шато Виллет было идеальным ответом. Они смогут вложить все сердце и душу в то, чтобы сделать его своей отдушиной. Это будет настоящее приключение. Начало захватывающей новой жизни для них обоих. Она взяла рекламный проспект и взглянула на фотографию. Ей представился этот дом, в который снова вдохнули жизнь. Входная дверь, широко распахнутая перед гостями, аромат лаванды, витающий над дорожкой, звуки музыки. Огоньки свечей, мягкие постели, из которых не хочется вылезать, чугунные кастрюли, в которых томится coq au vin[24], погреб, полный бутылок с вином.

С самого начала, сквозь не успевший еще выветриться до конца хмель от выпитого розэ и еле уловимый запах дикого тимьяна – или то был розмарин? – она поняла, что шато изменит их жизнь. И наверное, невозможно тосковать по тому, чего у тебя никогда не было, так что она перестанет думать о малышах… о детях… о том, что все могло быть иначе, и вместо этого сосредоточится на том, что у нее есть. Чудесный Пирс. И захватывающая перспектива. То, чего у большинства не будет никогда в жизни.

– И как мы его назовем? – спросила она. – Наше новое начинание? Как тебе «Ночь в шато»? Звучит как что-то из мечты…

Ее взгляд стал отсутствующим.

– «Ночь в шато», – повторил за ней Пирс, поняв, что она готова ввязаться в эту амбициозную затею. – Мне нравится. Не банально. Идеально для медового месяца. Или для годовщины. Или для романтического отпуска.

Они сидели, глядя друг на друга в свете выкатившейся на небо луны, и чувствовали, что их израненные сердца начинают биться чуть громче, чуть чаще. Это было полное безумие и идеальное решение, два в одном. Перед ними их будущее. Шато для них двоих. Для их родных. Для их друзей. И для всех тех, с кем им еще только предстояло познакомиться. Там, где кто-то другой увидел бы лишь развалюху, груду осыпающихся камней, отвалившуюся плитку и битое стекло, они видели мечту. И только от них зависело, станет ли эта мечта реальностью.