1985

В любую другую пятницу они бы уже направлялись в «Луиджис», винный бар неподалеку, чтобы пить на террасе ледяное ламбруско, поглощать спагетти с песто и сливочный тирамису, сплетничая, смеясь и покуривая, прежде чем завершить вечер чашечкой эспрессо, такого крепкого, что от него заходилось сердце. Это был их с друзьями еженедельный ритуал. Большинство из друзей уже успели обзавестись детьми, и эти пятничные вечера были для них наградой, драгоценной отдушиной, стоившей каждого пенни, отданного няням.

В эту пятницу Лизмей с Пирсом никуда идти не собирались.

Было почти шесть, когда они вернулись в свой маленький домик с тремя спальнями в Фулеме[6] – это было самое большее, на что они смогли наскрести денег. Покупая дом, они рассчитывали, что на верхнем этаже будет детская. Сейчас там располагался кабинет Пирса, большую часть которого занимал огромный письменный стол красного дерева, когда-то принадлежавший его деду, громоздились стопки книг, старых школьных фотографий, сертификаты, ящики с вином, приглашения, журналы… но он вмиг избавился бы от всего этого по первому же свистку. Безропотно расстался бы со старой жизнью, чтобы освободить место для новой.

Едва они переступили порог, как Пирс тяжелыми шагами двинулся по лестнице на второй этаж. Лизмей понимала, что лучше сейчас его не трогать. Ему нужно побыть в одиночестве. Она даст ему час, а потом чем-нибудь выманит вниз. К примеру, омлетом. Лизмей подождала, пока на самом верху не хлопнула дверь, потом пробралась по коридору в кухню. Она открыла холодильник и налила себе вина, потом опустилась в кресло у задней двери, которая вела в сад, и взяла телефон. Убедившись, что дверь закрыта и наверху ее не слышно, она набрала номер, который набирала почти каждый день.

– Алло?

Голос у Жанны был запыхавшийся: должно быть, ей пришлось бежать к телефону из спальни, где она собиралась, чтобы идти в «Луиджис». А ее муж Дуги в ожидании ее наверняка сидел в кухне, листая газету.

– Привет.

Она знала, что это приветствие скажет все за нее. Голос у нее дрогнул.

– Ох, дорогая. – Жанна сразу все поняла. – Плохие новости?

– Не слишком хорошие.

– Ох, Лизмей… Chérie…[7] Мне так жаль.

– Ну что поделать. Мне кажется, я с самого начала это знала. Но когда слышишь что-то от профессионала, это совсем другое дело. Когда тебе говорят прямым текстом.

– Конечно. – Жанна замялась, но лишь на секунду. – Так что сказал врач?

Храбрая Жанна не побоялась задать этот вопрос. За что Лизмей ее и любила. Большинство на ее месте не отважились бы спросить и услышать ответ были бы не готовы. Но потому-то Жанна и была ее лучшей подругой, и потому-то Лизмей ей и позвонила – потому что ей необходимо было кому-нибудь это рассказать, произнести вслух то, что они услышали от врача.

– Ну, в общем, у него непроходимость каких-то там протоков и ничего не проходит наружу. С этим ничего нельзя сделать. Вот так вот.

В трубке послышался вздох Жанны. Потом ее голос, который казался слегка дрожащим:

– До чего же это несправедливо. Из вас получились бы замечательные родители.

– Возможно. Теперь мы никогда этого не узнаем. – Ее слова прозвучали неожиданно резко. – Прости. Что поделать, если вот так.

– Но есть же и другие… – Жанна не договорила, сообразив, что пока преждевременно обсуждать варианты. – Прости. Мне, наверное, не стоило это говорить.

– Да. Можно усыновить. Или прибегнуть к помощи донора. Но мне кажется, Пирс не горит желанием делать ни то ни другое.

– А ты?

– Я не знаю. У меня в голове полнейший сумбур. – Лизмей сделала глоток вина, понимая, что это вряд ли поможет ей прояснить мысли, зато может притупить боль. – В общем, скорее всего, мы сегодня не придем.

– Разумеется. Повиси пару секунд. – Жанна прикрыла трубку ладонью, но Лизмей все равно услышала ее приглушенный голос: – Конни, милая. Я шесть раз уже тебе сказала. Надень пижаму.

Конни. Ее крестница. Ее хорошенькая, как феечка, крестница, с вечно спутанными белокурыми кудряшками. В свои почти восемь она все еще любила сидеть у Лизмей на коленях, когда та читала ей Беатрис Поттер. При мысли о теплоте ее тельца у Лизмей снова перехватило горло. Она всегда была уверена, что рано или поздно у нее будет своя феечка. Или, может быть, бутуз с такими же, как у Пирса, прямыми каштановыми волосами и мосластыми коленками. Или оба сразу. Мальчик и девочка.

Все это были пустые мечты. Не будет ни мальчика, ни девочки.

– Как Пирс?

Голос Жанны вновь окреп.

– Раздавлен, – отозвалась она. – Безутешен. Я не знаю, что делать. Он ушел к себе в кабинет. Не хочу лезть к нему с разговорами.

– Франция, – сказала Жанна. – Отвези его во Францию. Уезжайте из Фулема. Уезжайте из Лондона. Можете пожить в нашем летнем домике.

– Правда?

– Конечно. Все равно до июня там никого не будет, а мы сами поехать не можем из-за… – Она осеклась, и Лизмей поняла, что она собиралась сказать. Они не могли никуда поехать из-за Конни и ее младшего брата Арчи, потому что им нужно было ходить в школу. – Правда. Это пойдет вам на пользу. Во Франции все и всегда кажется лучше. Будете есть от пуза и дышать свежим воздухом. В апреле там просто чудесно, и ты заодно посоветуешь мне, какие шторы вешать в комнатах на чердаке. Они у меня следующие по списку.

Жанна унаследовала от матери старый дом в Провансе, и они с Дуги с невероятной щедростью делились им с друзьями. И Жанна была права: во Франции все и всегда в самом деле казалось лучше, в особенности на солнышке, за бутылкой розового вина и большой тарелкой сыра. Возможно, это был ответ.

– Спасибо тебе, – произнесла Лизмей. – Посмотрим, что скажет Пирс.

– Зачем вообще его спрашивать? Забронируй место на пароме. Я позвоню мадам Кель-Кошмар и скажу ей, что вы едете. Она все подготовит и передаст вам ключи.

Лизмей почувствовала прилив любви к подруге. Ей представилось, как та стоит в холле в твидовой мини-юбке, свитере из «Бенеттона» и коротеньких остроносых полусапожках, с блестящими темными волосами, перехваченными ободком на манер диснеевской Алисы – ни дать ни взять двенадцатилетняя девчонка. Но Жанна была далеко не дура. Ее широко распахнутые глаза не упускали ни одной мелочи. Ни дорогущего роскошного пальто за смешные деньги в благотворительной комиссионке. Ни свободного местечка в забитом многоэтажном паркинге, когда они приезжали в театр в Вест-Энд.

– Спасибо тебе, – повторила она еще раз.

В глубине души ей хотелось попросить подругу приехать, чтобы она могла уткнуться в нее, вдохнуть запах ее духов и хоть немного утешиться, но она подозревала, что Пирс сейчас рад гостям не будет. Он переживал горе в одиночестве, и, разумеется, рана была еще слишком свежей. Интересно, чем он там занят? Прикладывается к бутылке «Гленморанджи», которая стоит у него на книжной полке? С отсутствующим видом смотрит в окно? Ее вдруг охватило желание пойти проверить, как он там, полностью противоречившее инстинктивному решению оставить его в покое, принятому ранее.

– Ладно, я пойду, – сказала она Жанне. – Может, увидимся на выходных.

– Держись, дорогая.

Лизмей повесила трубку и еще некоторое время сидела, обводя взглядом кухню. Она обустроила все здесь точно в соответствии со своими желаниями, когда ушла с работы по совету врача, в тот момент они еще подозревали, что проблема в ней. Ярко-желтые стены, кремовые кухонные шкафчики, дорогущие занавески из магазина «Дизайнерс гилд» с узором из груш и яблок, которые поднимали ей настроение каждый раз, когда она задергивала их. Сосновый стол, который она нашла в лавке старьевщика, очистила от старой краски и ошкурила. Шероховатая керамическая плитка на полу. На мгновение ей представился высокий стульчик с краю, тарелочка и чашка со смешными зайцами на комоде, разноцветные магнитные буквы на холодильнике, из которых Пирс составлял бы плохие слова, чтобы смешить их детей. Яйца в мешочек с нарезанными на длинные узкие полоски тостами, бутерброды с мармайтом[8], запеченную фасоль из консервной банки, печенье в шоколадной глазури, рыбные палочки, пюре с сосисками… и впервые после того, как врач вынес им приговор, на глазах у нее выступили слезы, но она сморгнула их.

Она должна держаться ради мужа.

Кстати, надо проверить, как там Пирс. Она взбежала по лестнице и открыла дверь в его кабинет. Он сидел за столом и, услышав ее шаги, обернулся с широкой улыбкой.

– Привет, дорогая, – произнес он и, взглянув на часы, поднялся. – Пора выходить, а не то опоздаем.

– Куда выходить? – не поняла она.

– В «Луиджис». Времени уже почти семь. Я умираю с голоду. Пожалуй, закажу-ка я сегодня лазанью.

Она была поражена, как быстро он оправился от удара. Ну, то есть не совсем чтобы оправился, просто Пирс каким-то непостижимым образом всегда умудрялся взять себя в руки. Наверное, во многом благодаря тому, что его совсем маленьким отправили учиться в школу-интернат. Ей вспомнилось, как они однажды обсуждали образование их будущих детей – будущих детей! Какая самонадеянность! И оба сошлись во мнении, что никогда не отправят их в такую школу. Несмотря даже на то, что этот опыт закалил характер Пирса. Он не жаловался никогда и ни на что – будь то холод, жара, недоедание или неважное самочувствие. Он был олицетворением стоицизма, причем стоицизма с улыбкой на устах. Как сейчас.

Он поспешил в спальню, чтобы снять галстук с рубашкой, в которой ходил на прием к врачу, и, натянув джемпер, побрызгал себя туалетной водой «Саваж». Лизмей последовала его примеру и сменила темно-синее в белый горошек платье на джинсы. Солнце светило в окна их спальни, как светило всегда. Вот только они изменились. Они переговаривались друг с другом бережно, осознавая собственную уязвимость и хрупкость, как будто были сделаны из стекла. Лизмей казалось, что одно ее неосторожное слово способно разбить его. Все ее мысли были только о предстоящем вечере. Что они скажут, когда войдут в ресторан? Как все отреагируют? Будут ли они чувствовать себя неловко? Никто не любит ни выслушивать чужие плохие новости, ни смотреть на чужое горе.

Может, снова позвонить Жанне и попросить, чтобы она все всем рассказала до их прихода? Или сначала посоветоваться с Пирсом? В конце конов Лизмей решила, что это их самые лучшие, самые близкие друзья и все они дорожат друг другом, поэтому они просто придут, а там будь что будет. В конце концов, самое худшее уже произошло, так чего им бояться?

Держась за руки, они зашагали в сторону бара, до которого от их дома было чуть меньше мили. На эту крошечную жемчужину они наткнулись совершенно случайно, и теперь это место стало постоянным для встреч с друзьями. Перед последним поворотом Пирс резко остановился. Он посмотрел вверх, на небо без единого облачка, и несколько раз глубоко вздохнул.

– Прости меня, – сказал он.

– Простить?! – эхом отозвалась она, не веря своим ушам. – Дорогой, тут не за что извиняться. Нет здесь твоей вины. И это не имеет никакого значения.

Он с трудом сдерживал слезы.

– Все в порядке, – сказала она. – Все в порядке. У нас есть наша семья.

Пирс посмотрел на нее остекленевшим взглядом. Губы его дрожали.

– У меня есть ты, – сказал он. – Прекрасная и удивительная ты. А что есть у тебя?

– Ты – мой мир, – отозвалась она. – Мое все.

Он вдруг весь как-то изломился и, уткнувшись Лизмей в плечо, зарыдал, как маленький мальчик в свою первую ночь в интернате. Она никогда не видела, чтобы он так плакал. И не знала, что сказать. Она уже несколько раз повторила ему, что самое худшее они уже услышали и теперь постараются взять от своей совместной жизни самое лучшее.

Наконец он перестал плакать и посмотрел на нее.

Она любила каждую его клеточку. С той самой минуты, когда увидела, как он дурачится в пабе «Белая лошадь», показывая какой-то фокус и при этом прекрасно понимая, что навряд ли ему поверят зрители, и тем не менее удерживая их внимание до последнего. Переезжая в Лондон, она была уверена, что столица кишит потенциальными любовниками, однако ее ждало жестокое разочарование. Все, с кем она пыталась встречаться, оказывались либо слишком скучными, либо слишком самовлюбленными, либо откровенными идиотами. А Пирс, хотя и валял дурака, совершенно определенно таковым не являлся. Лизмей смотрела, как он пробирается сквозь толпу, которую собрал вокруг себя, болтая, смеясь, хлопая людей по плечу. Люди любили его, и он отвечал им тем же. Он держался уверенно, но без намека на заносчивость, чего она в мужчинах совершенно не переносила.

Теперь же при виде любимого лица, такого круглого и мальчишеского, глаз, обыкновенно искрившихся озорством, а сейчас покрасневших, как у кролика, у Лизмей сжималось сердце. Никакие ее слова не могли унять его боль. Никакие утешения не способны были поднять дух мужа. Требовалось время. Когда-нибудь ему станет легче, но сейчас она никак не смогла бы убедить его в этом.

Какое-то время они молча стояли посреди улицы, прильнув друг к другу. Это было первое серьезное потрясение в жизни Пирса. Он всегда был баловнем судьбы, все давалось ему легко и просто: и в учебе, и в спорте, и в дружбе. Он не ждал от жизни такого удара. И он всегда был человеком действия, способным решить любую проблему, найти выход из любой ситуации, и услышать, что он ничего не может сделать, что никто ничего не может сделать, было для него неожиданностью.

– Ладно, – проговорил Пирс, взяв себя в руки. – Поплакали – и будет. Я такой голодный, что готов съесть слона.

С этими словами он расправил плечи и зашагал вперед.

* * *

– Bella![9] – с распростертыми объятиями приветствовал их Луиджи, как всегда импозантный в своем белоснежном фартуке.

С тех пор как они обнаружили его ресторанчик, дела у него пошли в гору; Луиджи постоянно спрашивал у них совета, что он может изменить, чтобы привлечь больше посетителей, и недостатка в идеях у них не было. Мало-помалу он модернизировал свое заведение, сделав его более уютным. Они даже убедили его включать более современную музыку. Сейчас из динамиков лился бархатный голос Шаде: Луиджи был большим ее поклонником.

– «Smooth Operator»[10], – произнес он, указывая на себя.

Его ресторан был самым тщательно охраняемым секретом во всем Хаммерсмите[11], главным образом благодаря божественному песто и чесночным гренкам, которые он ставил на стол, едва вы переступали порог: каким-то непостижимым образом хрустящие и мягкие одновременно, они были обжигающе горячими и сочились растопленным маслом. По пятницам они ходили только сюда и никуда больше.

Луиджи понятия не имел об их печальной истории. С ним они говорили исключительно о еде или о его семействе. И о футболе. Когда-то он болел за «Ювентус», но теперь, переехав в Лондон, по совету Пирса перешел на сторону «Тоттенхэма».

– Луиджи, в мае будет финал Кубка Англии, – напомнил Пирс хозяину заведения, пока тот вел их вглубь зала. – Возьмите выходной!

Их компания уже сидела за большим столом на застекленной веранде. Прошлым летом Луиджи побелил заднюю стену, и Лизмей по его просьбе нарисовала на ней виноградную лозу. Брать с него деньги она наотрез отказалась, и тогда он пообещал пожизненно в конце вечера угощать их бесплатным лимончелло.

Они пришли последними. Жанна с Дуги уже, разумеется, были там, и Лотти с Майлзом, и Занна с Кристофером. Главные завсегдатаи их посиделок. Иногда к ним присоединялись и другие, но это был костяк. Кристофер и Майлз вместе с Пирсом учились в школе и в конце концов тоже поселились в Фулеме, а Жанна и Лизмей познакомились в секретарском колледже в Оксфорде. Увидев Лизмей и Пирса, Жанна бросилась им навстречу и обняла подругу.

– Я им все рассказала, ты же не против? – прошептала она Лизмей на ухо, и та покачала головой:

– Спасибо тебе.

То, что они обследуются, не было для друзей секретом, но теперь, получив врачебный вердикт, который никому не хотелось услышать, быть откровенными почему-то было сложнее. Раньше им всегда желали удачи и говорили: «Будем держать пальцы крестиком» – в преувеличенно жизнерадостной британской манере. Теперь же никто не знал, что сказать и куда смотреть. Лизмей с улыбкой обвела взглядом стол, и все неуверенно заулыбались в ответ. Жанна уже обнимала Пирса, и он, кивнув, похлопал ее по спине, как будто хотел подбодрить.

Потом взял со стола бутылку, налил вина в два бокала, протянул один Лизмей и встал в голове стола.

– Что ж, – произнес он, – выпьем же за детей, которых у нас никогда не будет. Не стану делать вид, что не раздавлен этой новостью, но могу сказать только одно: нам очень повезло, что в нашей жизни есть вы и ваши отпрыски. Не будем дальше это обсуждать, потому что в этом нет никакого смысла. Так что выпьем в последний раз за ту жизнь, которая у нас могла бы быть, и закроем эту тему.

Лизмей стиснула в пальцах ножку бокала, поднесла его к губам и сделала большой глоток. Липкая сладость ламбруско хлынула ей в горло, и внутри мгновенно стало тепло. И в очередной раз она поразилась своему мужу, его способности мужественно принять то, что случилось, признать это и в то же самое время дать всем однозначно понять, что тема закрыта.

Как это часто бывает, мужчины и женщины сгруппировались по разные стороны длинного стола. Занна с Лотти, держа Лизмей за руки, принялись нашептывать ей сочувственные слова и подливали вино в бокал.

– Такая страшная засада, – сказала Лотти.

– И ужасная несправедливость.

– Я знаю, – вздохнула Лизмей. – Мне кажется, я сама еще до конца это не прочувствовала.

Но внезапно, сидя с друзьями, она начала понимать, что никогда не будет такой, как они. Что ее… их приоритеты теперь будут разными. До сегодняшнего дня она считала, что они станут четвертой семьей в их маленькой компании, будут одалживать друг другу детские стульчики и стерилизаторы для бутылочек, обмениваться сведениями относительно яслей и прививок, вместе организовывать походы на рождественские спектакли.

Она посмотрела на Пирса. Веселый внешне, он болтал о чем-то с друзьями, а потом повернул голову и перехватил ее взгляд. И улыбнулся такой доброй и такой грустной улыбкой, что сердце у нее защемило от боли – за него, за них обоих, за… ох, это было просто невыносимо. На мгновение ее охватило желание выскочить из-за стола и убежать, но Луиджи уже спешил к ним с дымящимися тарелками с пастой, а Лизмей не хотелось портить никому вечер. Она уткнулась взглядом в свои каннелони со шпинатом. Жанна положила руку ей на локоть. Она всегда все замечала.

– Не надо, – сказала Лизмей и взяла вилку.

Когда ее начинали жалеть, ей делалось только хуже.

Потом, уже в постели, осоловевшие от пасты и лимончелло, Пирс с Лизмей лежали, держась за руки, но ее не покидало ощущение, будто их разделяют многие мили.

– Кстати, Жанна сказала, что мы можем пожить в ее летнем домике, если хотим, – вспомнила она вдруг. – В любое время.

Весенний Прованс – это же настоящая сказка. Она вдруг почувствовала запахи пробуждающейся природы, ощутила тепло весеннего солнца.

Пирс повернулся к ней:

– И чего мы ждем? – Он вскочил с постели. – Давай собирать чемоданы. Завтра в шесть встанем и поедем на паром. Я все равно не усну.

– Прямо сейчас? – Она уселась в кровати, хлопая глазами. – А как же твоя работа?

Он стоял в пижаме рядом с кроватью, и взгляд у него был немного безумный.

– Я позвоню и скажу, что мне нужен отпуск. Я столько работал сверхурочно безо всякой оплаты, что заслужил право на отдых. Они там как-нибудь без меня справятся.

– Но если ехать, то меньше чем на пару недель просто не имеет смысла. Думаешь, они не будут возражать?

– Мне плевать. Будут возражать, положу заявление на стол.

Он развернулся и достал со шкафа чемодан.

Конечно, ему не скажут ни слова против. Лизмей была совершенно в этом убеждена. На службе Пирса любили, считали гением, каким он и был в действительности. Ее муж обладал безудержным воображением, феноменальным умением обращаться со словами и сверхъестественной способностью угадывать, чего хочет клиент. Собственно, его блестящий успех был одной из причин, почему они так долго тянули с детьми. Он хотел выйти на определенный уровень, чтобы к тому времени, когда появятся дети, у него был уже достаточный задел и он мог без помех наслаждаться отцовством. И еще его регулярно пытались переманить конкуренты, жаждавшие заполучить столь ценного специалиста. На этом и основывалась его уверенность в том, что ему не откажут в отпуске. Талант давал определенные преимущества.

– Если мы доедем до Дувра, то можем успеть на первый паром.

– У нас нет билетов.

– Наверняка найдутся свободные места. Там разберемся.

Он выдвинул ящик комода и принялся бросать в чемодан брюки и рубашки.

– Погоди. – Лизмей выбралась из постели. – Сюда все не влезет.

– А что нам нужно?

– Все для ночевки. Что-нибудь приличное на тот случай, если мы решим пойти куда-то на ужин. Паспорта. Я схожу найду паспорта.

Его спонтанность заразила ее. Пирс всегда обладал способностью мгновенно оправляться от ударов. Она любила его за это. И сейчас испытывала облегчение. Она знала, что многие, в особенности мужчины, в ответ на плохие новости могут замыкаться в себе.

К полуночи вещи были собраны, паспорта лежали у Лизмей в сумочке, а будильник поставлен на пять утра. Укладываясь в постель, чтобы успеть поспать хотя бы несколько часов, она подумала, что Пирс прав. Проснуться, имея план действий, было куда лучше, чем проснуться с тяжелым сердцем.

В жемчужной рассветной дымке они выскользнули из дома и погрузили чемодан в багажник «эм-джи»[12] Пирса. Лизмей не была уверена, что они поступают разумно, отправляясь во Францию на этой старой колымаге. Ее «мини-метро» казался куда более рациональным выбором.

– Но «эм-джи» именно для этого и созданы, – сказал Пирс. – Для приключений. И я только месяц назад возил ее в сервис, так что все тип-топ. Не волнуйся.

С этими словами он решительно захлопнул крышку багажника, словно ставя точку в их споре, и Лизмей постаралась выбросить из головы картину, как они стоят на обочине французского шоссе в ожидании техпомощи.

Со стороны они выглядели как молодожены, отправляющиеся в свадебное путешествие. Пирс настоял на том, чтобы опустить крышу, хотя воздух был еще ледяной – «без крыши сразу чувствуется, что ты куда-то едешь», – и Лизмей не стала возражать, а накинула на голову шарф, как звезда Голливуда. Они с ревом покатили по дороге, и на мгновение у обоих возникло ощущение, что они едут навстречу приключениям. Пирс и Лизмей обменялись улыбками. Но в глубине души Лизмей знала, что они пытаются сбежать от реальности, от той печали, которую оба испытывали. И даже когда Пирс на прощание хулигански просигналил обитателям их маленькой сонной улочки, эта видимая бесшабашность не развеяла горечи, лежавшей на сердце у обоих.

А впрочем, какая разница, как они решили справляться со своим горем? Это всяко лучше, чем слоняться по дому, жалея себя.

В лучах восходящего солнца они катили по лондонским улицам. Лизмей перелистывала страницы дорожного атласа, помогая Пирсу объезжать утренние пробки. Когда они выехали на шоссе, Пирс переключился на четвертую скорость и протянул ей свободную руку ладонью вверх. Пальцы Пирса и Лизмей переплелись, и он легонечко сжал их. Лизмей не знала, что это – ободрение, солидарность или демонстрация собственной уязвимости, признание в том, что это именно ему необходимо ободрение. Как бы то ни было, она сжала его пальцы в ответ и подумала, что его тактика была верной: они находились на пути во Францию, в Прованс, чтобы выкинуть из головы свои горести и наслаждаться жизнью на полную катушку. Пока они едут, горе не сможет их догнать.