Когда позвонила крестная, я третий день бродила по дому в пижаме.

Трубку я не взяла.

Лизмей не признавала пижам. Она считала, что они предназначены для мужчин и детей. Сама она всегда порхала по кухне в бледно-розовом пеньюаре, ставя на плиту кофейник и собирая багеты, сливочное масло и абрикосовый джем, чтобы вынести все это в сад, где летом по утрам накрывала стол для завтрака. Стоило мне только закрыть глаза, как я чувствовала запах ее парфюма, смешанный с ароматом кофе. «Живанши». Свой первый флакончик духов я получила от нее в подарок на четырнадцатый день рождения. Она отвезла меня в Париж и позволила выбирать самой. Вот какая у меня крестная.

Однако, глядя на имя, высветившееся на экране телефона, я испытала приступ стыда. Не только потому, что ее звонок застал меня в пижаме, но и из-за того, как долго мы с ней не виделись. Когда же это было? Пять с лишним лет тому назад, когда она приезжала на мамины похороны. Я обняла тогда крестную, сжав крепко-крепко и вдыхая ее запах, и почувствовала на щеке ее слезы.

– Приезжай к нам погостить, – сказала она, держа меня за локти и глядя в глаза.

– С радостью, – отозвалась я.

Я не кривила душой, но в гости так и не приехала. Мой благоверный, Дэниел, был убежден, что она его недолюбливает.

– Она считает, что я недостаточно хорош для тебя, – сказал он мне как-то. Такой вывод он сделал, потому что Лизмей переходила в разговоре со мной на французский, когда не хотела, чтобы он понял, что она говорит. Ну, что сказать, она была права в своей оценке. – А это ее шато местами просто свинарник.

– Это шебби-шик![2] – возмутилась я.

Дэниел в ответ только одарил меня своим фирменным взглядом, сардонически вздернув бровь. В его понимании душ должен иметь штук семнадцать разнообразных настроек, а еще лучше – вдобавок функцию распыления ароматерапевтического пара. Своенравной сантехнике в его картине мира нет места, а ванные комнаты в шато Виллет определенно не из тех, которые можно вставить в рекламный буклет, чтобы завлечь требовательных гостей. Туда ездят за атмосферой, а не за возможностью принять душ по последнему слову техники.

Тут я задумалась, когда сама в последний раз принимала душ. Вспомнить не удалось. Я вздохнула и попыталась отодрать себя от кровати. То, что я лежала на ней, а не в ней, я решила считать своим достижением. Накануне я закатала пижамные штаны, накинула плащ и в таком виде добежала до ближайшего магазинчика, где купила банку консервированной кукурузы, пакетик жевательных «червячков» со вкусом клубники и банку диетической колы. Кукурузу я съела прямо из банки, по одному выуживая зернышки пальцами. Мне казалось, что я глотаю камни.

Интересно, что нужно Лизмей? Может, она в Лондоне? Мне очень хотелось с ней увидеться. Пообедать вместе в ее любимом ресторане «Джермин-стрит, 45», побродить по магазинам на Пикадилли, где она обыкновенно покупала всякую всячину, которой не бывает во Франции, – мыло «Санта-Мария-Новелли», чай из «Фортнума», книги из «Хэтчердса».

Беда в том, что мне с той же силой хотелось спрятаться, потому что, если бы я взяла трубку, пришлось бы рассказать Лизмей правду, и тогда она стала бы реальностью и мне пришлось бы что-то делать с положением, в котором я оказалась, вместо того чтобы киснуть в постели.

Но все и так реальнее некуда, напомнила я себе. Мне нужно собрать себя в кучку и действовать. Для начала необходимо найти хорошо оплачиваемую работу. Если я ее не найду, мне светят большие проблемы. Разумеется, я более чем на это способна. Была же я когда-то главным редактором «Сердца дома», глянцевого журнала, посвященного кулинарии и стилю жизни, пока его не прикрыли в одночасье, после чего я оказалась не у дел. Дэниел тогда мне сказал, чтобы я сделала передышку и без спешки подумала над тем, что хочу делать дальше.

– Теперь, когда дети выросли, мы можем пожить для себя, – сказал он мне. – Не заставляй себя заниматься тем, чем не хочешь.

Я тогда приняла его щедрость за доброту, не подозревая, что это была всего лишь больная совесть.

Мне следовало сразу же вернуться в строй. А я вместо этого беспечно осела в Челтнеме, занималась садом и время от времени пописывала на заказ статейки, теша себя иллюзией, что мы с Дэниелом одна команда и что теперь, когда мне за пятьдесят, я могу наконец немножко сбавить обороты, поскольку сил у меня уже не так много, как прежде, и возможность не бежать каждое утро на поезд до Паддингтона казалась благословением.

Теперь же я была парализована паникой. Я понятия не имела, что ждет меня в будущем. Дэниел, по информации трехнедельной давности, вил гнездышко с Андреа, новой любовью всей его жизни, в ее сверкающем доме, где все управлялось с телефона. Даже шторы. Белые бархатные шторы с серебристыми подхватами. Их я, разумеется, выдумала. Проехать мимо ее дома я не смогла бы, даже если бы захотела, потому что он располагался в «эксклюзивном закрытом жилом комплексе, сочетающем в себе комфорт класса люкс с абсолютной приватностью».

Агентша по недвижимости заехала оценить наш дом в понедельник. От ее неумеренных похвал мне стало совсем тошно.

– Какой роскошный семейный дом. У вас его с руками оторвут. Просто мечта, а не дом!

Ну еще бы, это ведь я его таким сделала – от прачечной, которой гордилась бы сама Ухти-Тухти[3], до встроенного коктейль-бара с зеркальными полками.

От цифры, которую она мне назвала, у меня захватило дух, но это не отменяло того факта, что мне предстояло расстаться с моим любимым детищем.

Когда она ушла, я рухнула на кровать. Я вложила в этот дом все, что у меня было. Сердце, душу и все свободные деньги. Я была не уверена, что когда-нибудь смогу простить Дэниела. Да, мы давно уже не были юными влюбленными голубками, да, у нас были несколько другие приоритеты, но я думала, что, если мы не цепляемся друг за друга и большую часть времени заняты каждый своим делом, это признак крепкого брака.

Мой телефон тренькнул, и я вздрогнула от неожиданности. Это оказалось уведомление, что Лизмей оставила мне голосовое сообщение. Может, до нее дошли какие-то слухи? Может, дал ей знать папа? Терпеть не могу это выражение. «Пожалуйста, дай мне знать, если тебе что-нибудь понадобится». Люди так говорят, когда слышат плохие новости и хотят почувствовать, что они чем-то помогли. Впрочем, сомневаюсь, чтобы папа ей что-то сказал. Он не из тех, кто вмешивается в чужие дела. Когда я рассказала ему про Дэниела, он был немногословен. Я даже подумала, что, наверное, он в глубине души обрадовался нашему разрыву, потому что на следующее утро папа прислал мне коротенький имейл с контактами адвоката, с которым он играл в теннис. «Тебе может понадобиться совет. Он настоящий профессионал, и он не обдерет тебя как липку». Папа водил знакомства исключительно с отличными ребятами, так что я знала, что Саймон Левин позаботится обо мне, но не готова была пока к нему обратиться. И тем не менее это меня приободрило.

Я уставилась на красную точку пропущенного звонка. Может, Лизмей – это тот катализатор, который мне нужен? Побудительный пинок? Она всегда была для меня примером для подражания. Элегантной, способной и полной joie de vivre[4]. Я представила ее на кухне шато, за длинным сосновым столом, перед миской, полной спелых глянцевых помидоров. При мысли об их готовых лопнуть мясистых боках и терпком запахе у меня потекли слюнки, а в животе вдруг заурчало. Сколько же прошло времени с той банки кукурузы?

Трясущимся пальцем я нажала на стрелочку, чтобы прослушать сообщение.

Дрожь в голосе Лизмей стала для меня неожиданностью.

– Конни? – произнесла она. – Ты мне нужна. Можешь мне позвонить, дорогая?

Еще минут десять я лежала в кровати, пытаясь собраться с духом, чтобы перезвонить ей. У меня есть заранее заготовленный, слепленный кое-как текст, который я отправляю, когда кто-нибудь мне звонит не ко времени: «Прости, работы по горло! Звякну, как разгребусь!» – и он каждый раз отлично срабатывает. Но отправить его Лизмей я не могла.

В конце концов я заставила себя встать и потащилась в ванную. Звонить ей в таком виде было невозможно. Несмотря на то что она не могла меня увидеть, я все равно чувствовала бы на себе ее взгляд. Я выглядела одновременно одутловатой и осунувшейся, глаза покраснели и опухли, щеки ввалились. Кожа казалась какой-то сальной, волосы тоже, в отросших темных корнях змеилась неопрятная жесткая седина, пережженные перекисью кончики посеклись.

Неудивительно, что Дэниел меня бросил, подумала я, глядя на себя в зеркало.

Прошлой меня почти не осталось после потери мамы, работы, которую я любила, и гнезда, которое за последнюю пару лет стремительно опустело. Да, я ожидала, что дети рано или поздно выпорхнут в свою, отдельную от меня жизнь, но не их отец! Что стало с организованной, стильной, энергичной Конни с ее головокружительной карьерой, напряженным графиком и завидным гардеробом? Я горела так ярко, подумалось мне грустно, но погасла, растоптанная до такой степени, что от меня осталась лишь слабая искорка. Не было ничего, что могло бы доказать мне, что я что-то значу. И причин вставать с кровати тоже не было.

Кроме звонка Лизмей. Это было первое за много дней событие, которое слегка меня расшевелило. Я почистила зубы и заставила себя принять душ, облившись кучей самых разнообразных гелей, шампуней и кондиционеров и даже осилив бритье подмышек. Десять минут спустя я вышла из ванной, благоухая «Л’Окситаном», и надела чистую одежду. Ничего особенно модного или достойного появления на подиуме, поскольку я могла выносить только мягкий трикотаж, но, по крайней мере, я стала приятней пахнуть. Уже огромное достижение.

С момента звонка Лизмей прошло уже с полчаса. Я взяла телефон и, подойдя к окну, раздвинула шторы. В комнату хлынул дневной свет, и я, проморгавшись, взглянула на обнесенный изгородью сад, в который вложила столько труда: аккуратно подстриженная живая изгородь из самшита, магнолия, клумбы, засаженные георгинами шоколадных, винных и лиловых оттенков, такими темными, что они казались практически черными. Шик, минимализм и совершенно бесполезная трата времени, подумалось вдруг.

Я опустилась на кровать и набрала номер Лизмей.

– Конни! – с явным облегчением выдохнула она в трубку.

– Прости, я была в душе, когда ты позвонила.

Моя ложь, выдуманная наспех, была скользкой, как обмылок.

– Спасибо, что перезвонила.

В ее голосе звучала отчаянная признательность.

– Что такое? Что-то случилось?

– Я всю голову себе уже сломала. Не знала, кому еще позвонить. Но потом подумала, что ты можешь кого-нибудь знать…

– Продолжай.

– Мы с Пирсом на следующей неделе возвращаемся в Лондон. У него назначена операция по замене тазобедренного сустава. Ему уже давным-давно следовало ее сделать, но он все тянул и тянул. – Лизмей вздохнула. – Девушка, которая отвечала у нас за готовку, в пятницу уволилась. Так что теперь некому приготовить ужин. С завтраками остальной персонал как-нибудь справится, а вот с ужином – нет.

– Но почему она вдруг решила уйти? – возмутилась я такой безответственности.

Лизмей замялась.

– Пирс ей нагрубил. Мне кажется, он это нарочно. Потому что не хочет делать операцию.

– Это безумие.

– Я знаю. Но он упертый старик. Поэтому я пытаюсь его перехитрить. Нет ли у тебя на примете кого-нибудь, кому можно это поручить? Я подумала, ты с твоими связями должна кого-нибудь знать. Мы не можем себе позволить отменить все бронирования. – Это признание явно далось ей нелегко. – И операцию не делать нельзя. Он не живет, а мучается. Это всего лишь до Рождества. Потом мы вернемся обратно.

Я некоторое время молчала. Мои мысли перекинулись на шато Виллет. Эти шероховатые пастельные стены, широкая лестница, ведущая к дубовой арочной двери. Воздух, напоенный ароматом мимозы. Шелковистая гладь озера. Вино, оттенком напоминающее бледно-розовые младенческие ноготки.

Белая рубашка, расстегнутая на груди так, что в вырез видна сливочная кожа. Хрипловатый голос над моим ухом. Я усилием воли отогнала непрошеные видения. Что толку терзать себя прошлым? Мне нужно думать о будущем.

– Кажется, такой человек у меня есть.

– Я знала, что ты поможешь! Спасибо тебе огромное, Конни. Ты его спросишь?

– Можешь считать, что дело в шляпе. – Томить ее дольше я не собиралась. – Я уже еду.

– Ты?! – ахнула Лизмей, не веря своему счастью. – Ты приедешь к нам?

– Ну да.

– Ох, Конни. А как же твоя работа?

– Не все ли равно, где писать, – беззаботно отозвалась я.

Да уж, завалена заказами я не была точно.

– А Дэниел не будет против?

– Нет, конечно. Теперь, когда дети разъехались, я птичка вольная.

Я постаралась, чтобы мой голос на этих словах не дрогнул. Не надо ей сейчас ни о чем знать. Если я хоть словечком обмолвлюсь о том, что произошло, она немедленно переключится на меня.

Вместо этого она протяжно вздохнула, отчасти с облегчением, отчасти со смирением.

– Ты не представляешь, как много это для меня значит.

– Завтра же с утра я прыгну в машину и двину в сторону Тоннеля[5].

– Только делай по дороге остановки. Не вздумай гнать без отдыха.

– Не буду. Не волнуйся. Ладно, пойду собираться. Звони, если что.

Просто поразительно, как быстро я из раскисшей тряпки превратилась в ураган. За два часа я забронировала проезд по Евротоннелю, недорогой отель в окрестностях Дижона, где планировала сделать остановку на ночь, собрала чемодан, навела везде порядок, поменяла постельное белье и подготовила дом к отъезду. Меня точно переключили в режим бешеного электровеника. Забавно, как мало мне оказалось нужно, чтобы снова вернуться в этот режим.

Я съездила в автосервис, заправила машину и купила кое-какой еды в небольшом магазине «Маркс и Спенсер». Вернувшись домой, я впервые за долгое время поела по-человечески. Звонок Лизмей вывел меня из ступора. В ту ночь я легла в постель сытой, чистой и полной решимости.

Но прежде чем уснуть, я открыла коробку с журнальными вырезками, которые собирала для вдохновения. Я до сих пор подписана на все конкурирующие журналы, за которыми следила в бытность свою главным редактором. Я развернула вырезку с заметкой из журнала о винах. Его лицо я узнала сразу же, едва открыла страницу. Мне было двадцать три, когда я в последний раз смотрела в его глаза. Они остались в точности такими же: теплыми, искрящимися юмором. С возрастом он стал лишь еще привлекательнее. Его темные волосы были слегка тронуты серебром, в уголках губ притаились лукавые морщинки, широкие плечи обтягивал дорогущий на вид кашемировый свитер. На меня вдруг нахлынуло желание, пульс ускорился, как тогда, в моем воспоминании.

Это было неожиданно. Я-то думала, что с уходом Дэниела я закрыла для себя эту тему. Это было как ушат ледяной воды на мое либидо. Я снова перечла текст, хотя знала его едва ли не наизусть.

Легендарный блуждающий полузащитник Реми Гаспар наконец-то завершил карьеру тренера по регби и вернулся на семейный виноградник в окрестностях Барля в Провансе. Там он планирует возродить производство розового вина и запустить несколько новых линий. В настоящее время он вкладывается в новую винодельню и набирает энергичную новую команду. «Вино всегда было у меня в крови, но регби на протяжении многих лет было главным делом моей жизни, и ничему другому места в ней уже не оставалось. Однако теперь, когда мой отец отошел от дел, мне не терпится внести свежую струю в производство тех потрясающих вин, которыми мы по праву гордимся. Я хочу сделать что-нибудь сексуальное и неотразимое, что потеснило бы другие премиальные марки розового вина. А вы же знаете, что я обожаю побеждать!»

Я со вздохом закрыла глаза. Глупо терзать себя. Прошлое должно оставаться в прошлом. Я и так достаточно времени потратила, грезя о мужчине, который метеором промелькнул на моем небосклоне двадцать с лишним лет назад. Да, Реми Гаспар и то лето навсегда запечатлелись в моей памяти, и с тех пор я никогда не встречала никого, кто хотя бы отдаленно был на него похож, но я отнюдь не роковая женщина, ни внешне, ни по складу характера, так что пора прекращать фантазии.

Я еду в шато Виллет, чтобы выручить крестную. И ни за чем иным.

В шесть утра я вскочила с постели. Взяла собранный чемодан, сумочку и ключи от машины и сбежала с крыльца, на мгновение остановившись, чтобы на прощание взглянуть на дом. При взгляде на него у меня до сих пор начинали бегать мурашки. Нужно отдать должное Дэниелу, он превзошел самого себя, когда нашел его. Помню, он прислал мне сообщение с подробностями, добавив, что у нас есть ровно четыре часа, чтобы принять решение, берем мы его или нет, прежде чем дом официально выставят на продажу. Я ответила мгновенно: берем. До сих пор помню трепет, который охватил меня, когда я впервые поднималась по ступеням Колинвуд-хауса. Четырехэтажный дом с высокими потолками, просторными и светлыми комнатами, выходящими на парк в самом центре Челтнема. Он был в ужасающем состоянии, и на то, чтобы сделать из него конфетку, у нас ушло восемь лет. Для Дэниела это был символ статуса. Для меня же – любимый дом. И все еще им оставался.

А теперь нам приходится его продавать. Я сморгнула слезы и, отвернувшись, торопливо зашагала к машине, припаркованной на обочине. Одно нажатие кнопки на брелоке – и дверца, дважды пискнув, открылась.

Когда я загружала в багажник чемодан, в голову мне пришли две мысли.

Я даже не подумала сообщить моему бывшему, куда еду.

(«Бывший». Я до сих пор не привыкла ни к этому слову, ни к самой концепции.)

И все, что мне понадобилось, чтобы выбраться из постели, это… почувствовать себя нужной.

Я плюхнулась на переднее сиденье и настроила навигатор. Чуть более чем через сутки я буду у Лизмей и Пирса в шато Виллет. В месте, много лет назад изменившем их жизнь, когда они, получив известие, которое страшились услышать, уехали зализывать раны во Францию.

Кто знает, может, оно изменит и мою жизнь тоже.