В рождественское утро я проснулась рано, пока все спали, на цыпочках спустилась по лестнице, вдыхая терпкий аромат хвои от елки в холле, и направилась в кухню, чтобы поставить на плиту кофе и раскочегарить духовку. На обед у нас по плану было все лучшее, что могла предложить нам кухня обеих наших стран. Устрицы, разумеется, а затем индейка со всеми теми английскими застольными радостями, которые мы любили (хлебный соус, запеченная картошка, море подливы), и с французскими тоже (глазированная морковь «Виши» и зеленый горошек по-французски). Лизмей привезла из магазина «Фортнум и Мейсон» классический рождественский пудинг и испекла свое фирменное bûche de Nöel. Также своего часа в кладовой дожидалось несметное количество сыров в деревянных коробочках, с мучнисто-белыми, бледно-оранжевыми и угольно-черными боками, наполнявших воздух запахами хлева.

А завтракать мы будем круассанами и pains au chocolat в салоне, открывая подарки, и будет это, когда все встанут. Я направилась туда, чтобы развести огонь в камине, зажечь ароматические свечи и взбить диванные подушки.

– Мамочка! – навстречу мне через всю комнату бросилась Эди в смешном флисовом комбинезоне. – Счастливого Рождества! Я нашла чулок с подарками! Откуда Санта узнал, где мы?

Она изобразила наивные большие глаза маленькой девочки.

– Санта умный, Санта все знает! – рассмеялась я.

Эди с ногами забралась на самый большой диван и устроилась на нем по-турецки в обнимку с подушкой. И тут появилась Лизмей в перламутрово-розовом шелковом халате.

– Joyeux Nöel, tout le monde[134], – провозгласила она, отвела согнутую ногу назад и застыла в такой позе в дверном проеме на манер феи-крестной из диснеевских мультиков.

– Ты же вчера полночи не спала, – сказала я ей. – Ну просто железная женщина.

– Я знаю, – сказала она. – Нам надо было о многом поговорить.

Глаза у нее сияли. Я решила: она радуется тому, что ей не придется больше нести груз ответственности за шато. И я была рада за нее, но в то же самое время испытывала грусть. Наступил конец эпохи. Без Пирса и Лизмей шато уже не будет прежним, но я ничего не могла с этим поделать.

Два часа спустя все сидели на диванах в окружении обрывков оберточной бумаги, крошек сдобы и подарков. В камине ярко пылал огонь, из динамиков мурлыкал Бинг Кросби, а в духовке подрумянивалась индейка.

– Ну все, я просто на седьмом небе от счастья, – объявила Лизмей. – Вы все меня бесконечно балуете. В моем почтенном возрасте уже не ждешь подарков на Рождество.

– Никто не может быть слишком старым для подарков на Рождество, – отозвался Пирс, гордясь тем, что побывал в «Пенхалигонсе» и выбрал подарочный набор каждому из нас. Наверное, поймал какую-нибудь хорошенькую молоденькую продавщицу и призвал на помощь, во всех подробностях расписав характер каждого из тех, кого хотел одарить. Мне было бы страшно любопытно узнать, что он сказал про меня: мой набор назывался «Богиня на охоте». Тот, что получила Лизмей, именовался «Омытая жемчужным светом».

– О, мам, тут еще что-то тебе.

Эди протянула мне маленький пакетик, завернутый в золотую бумагу. Я разорвала обертку и раскрыла бархатную коробочку. Внутри оказалась золотая подвеска на цепочке. Крохотная белочка с желудем в лапках. Изумительно тонкой работы и ужасно милая.

– Ой! – воскликнула я. Мой мозг лихорадочно заработал в поисках удобоваримой реакции, уж я-то отлично знала, от кого этот подарок. – Это, должно быть, от Фионы. Она, наверное, оставила его Лилу и попросила положить под елку.

Сердце у меня готово было выскочить из груди. В ушах звучал голос Реми тридцатилетней давности, старательно пытающийся выговорить это слово. И совсем недавний, произносящий его без запинки. «Белка».

Я захлопнула коробочку. Он нашел идеальный способ пробраться в мое сердце, преподнеся самый романтичный знак любви из всех возможных. Я разрывалась между желанием надеть цепочку, чтобы почувствовать его рядом, и швырнуть ее вместе с коробочкой в огонь.

– Пойду-ка я посмотрю, как там индейка.

Я скрылась в кухне, чтобы побыть наедине со своими мыслями, представляя Реми в Биаррице с Камиллой и Мими. Что означает эта белочка? Какие чувства он испытывает ко мне на самом деле? Чего хочет? Я вытащила индейку из духовки и принялась поливать румяную кожуру растопленным маслом.

Обед удался на славу. Наше комбинированное меню поистине объединяло в себе все лучшее из кухонь двух стран. У нас получился настоящий пир на весь мир, включавший в себя сладкие пирожки с молотыми сухофруктами, marrons glacés и непременный шоколадный апельсин – когда ты уже думаешь, что не сможешь больше проглотить ни кусочка.

– А можно, мы будем каждый год праздновать так Рождество? – спросила Эди, пока Лизмей нарезала серебряным ножом bûche de Nöel, а Пирс поджигал пудинг. – В шато, все вместе?

Пирс с Лизмей переглянулись. Дети пока были не в курсе их планов продать шато.

– Пока мы здесь, мы всегда вам рады, – сказала Лизмей со своей извечной дипломатичностью.

После того как мы расправились с самой роскошной сырной доской за всю историю человечества, папа накрыл мою ладонь своей.

– Пойдем-ка пройдемся, – сказал он. – Мне нужно растрясти съеденный эпуас[135].

Обыкновенно папа питался очень дисциплинированно, чтобы не набирать вес, но перед этим сливочным вязким деликатесом не смог устоять даже он.

– Разумеется.

Я вскочила и пошла за пальто. Гарри с Эди вызвались помыть посуду, а Лизмей с Пирсом отправились вздремнуть перед тем, как мы все вновь соберемся в салоне, чтобы поиграть в настольные игры.

Свежий морозный воздух обжигал легкие, но мы тепло оделись и неторопливо двинулись по дорожке в клубах белесого пара от нашего дыхания.

– Мне нужно кое о чем с тобой поговорить, – сказал он, и сердце у меня сжалось от страха. Мне вспомнилось, как я услышала эти слова от мамы. – Не волнуйся, – добавил он при виде моего лица. – Это о хорошем. Я так думаю. Мы с Пирсом вчера полночи сидели в гостиной, строя коварные замыслы и плетя интриги.

– Я в курсе, – засмеялась я. – Я вас слышала. Заговорщики несчастные. Что вы там замышляли? Поработить весь мир?

– Приблизительно. Может, конечно, это «Кортон-Шарлемань» ударило нам в голову, но у нас к тебе предложение.

Я настороженно слушала. У меня не было ни малейшей идеи, чего ожидать.

– Так.

Папа не стал ходить вокруг да около.

– Как ты смотришь на то, чтобы взять шато в свои руки?

– Что?! – Я остановилась как вкопанная и уставилась на него. – Ты имеешь в виду, работать на Гаспаров?

Об этом не могло быть и речи. По множеству причин.

– Нет, не на Гаспаров. Нет.

– Но они же покупают его?

– Гаспары предложили его купить, – поправил он, и в папиных глазах заплясали озорные искорки. – Но я выступил с альтернативным предложением.

Я хорошо знала своего старого папу. Он все и всегда тщательно продумывал. Планировал. Просчитывал. Не открывал своих карт до последнего, зато потом эффектно их разыгрывал. В отличие от Пирса, который действовал импульсивно. Они были как небо и земля, но одинаково замечательными.

– Продолжай.

– Пирсу и Лизмей определенно уже не под силу тянуть все на себе здесь в одиночку. И они поняли, что шато нужна свежая кровь, в особенности после того, как увидели, сколько всего ты успела сделать, пока их не было. Но в глубине души они не готовы полностью отойти от дел. Как только они вернулись сюда, возникли сомнения в правильности идеи продать шато.

Мне вспомнилось, какое лицо сделалось у Пирса при виде фонтана. Неудивительно, что они заколебались. К их приезду шато выглядело как конфетка. Я об этом позаботилась. И я почувствовала в Лизмей некоторую обреченность. Это решение было необходимым злом.

– Могу себе представить. Шато так долго было для них смыслом жизни. Им нелегко будет передать его в чужие руки. Но…

Папа вскинул ладони:

– Дай мне договорить. – Он поплотнее замотал шарф вокруг шеи, обдумывая, что сказать дальше. – Приезд сюда стал для меня откровением. Я чувствую здесь мамино присутствие, как никогда не чувствовал его в Чизике. Кажется, что она в соседней комнате. Ну, помнишь, как в стихотворении.

– «Смерть ничего не значит», – произнесла я негромко. – Я тоже ощущаю здесь ее присутствие. – Мне не хотелось произносить это вслух, но казалось, что я чувствую его прямо сейчас, словно она ловила каждое папино слово, дожидаясь очереди высказать свое мнение. Впрочем, возможно, это выпитое вино играло со мной злую шутку, заставляя принимать желаемое за действительное.

– В общем, может, я хорохорюсь, но мне кажется, что у меня еще хватит пороху на одно последнее приключение.

– Ясно.

В моем мозгу забрезжила расплывчатая картина моего возможного будущего. Под ложечкой у меня защекотало от возбуждения.

– В общем, план такой. Ты продала дом в Челтнеме. Я могу продать дом в Чизике. И мы с тобой могли бы выкупить у Пирса с Лизмей половину шато. И вести здесь дела вчетвером, под твоим руководством.

Я не выдержала и расхохоталась.

– Это самая безумная идея, какую мне когда-либо доводилось слышать, – сказала я. – Кажется, белое бургундское не прошло бесследно.

Но под ложечкой щекотало все сильнее и сильнее.

– Зато она дает ответы на все вопросы. – Папа просиял своей самой обаятельной улыбкой. – Мы сидели до двух часов ночи, все прикидывая и подсчитывая. Ты же знаешь, что Пирс никогда не принимает решения, хорошенько все не просчитав.

– Значит, мы будем партнерами?

– Да. Ну, то есть мы, пенсионеры, будем прохлаждаться, пока ты будешь работать в поте лица. – Он засмеялся. – Я прикуплю себе маленький домик в Барле. Пирс с Лизмей всегда мечтали сделать из сушильни для чернослива квартиру, так что у них наконец появится такая возможность. И они смогут ездить между шато и Хаммерсмитом. Будут жить на две страны, и жертвовать шато будет не нужно.

Это была ошеломляюще дерзкая идея, и я с трудом отваживалась вообразить, что такое вообще возможно. Что я буду стоять у руля шато Виллет, но с поддержкой команды, которой смогу доверять.

– Это кажется слишком чудесным, чтобы быть правдой.

– Но так ведь всегда бывает с самыми лучшими идеями? – Папа остановился и заглянул мне в глаза. Я увидела в его глазах мудрость, доброту и любовь, а еще искру, которой не видела с тех пор, как умерла мама. – Ты здесь просто ожила, Конни. Ты долго была несчастлива, и я понимал, что ничем не могу тебе помочь. Что ты должна сама отыскать путь к себе. Но я думаю, что это все благодаря шато Виллет.

В горле у меня застрял тугой ком. Я подумала про трех старых друзей, строивших планы в салоне в рождественскую ночь, и сердце у меня переполнилось нежностью при мысли об их храбрости, их готовности бороться до конца, их вере в меня. Мне вспомнились рассказы о том, как Пирс с Лизмей наткнулись на это шато много лет назад и, отбросив в сторону осторожность и оставив позади свою трагедию, вопреки всему создали настоящее чудо. А теперь пришло время передать его в другие руки.

– От меня, возможно, будет не слишком много толку, – продолжал папа. – Но мне нравится идея быть у тебя на подхвате. Копать картошку. Прочищать сточные трубы. Делать, что понадобится. Пирс может и дальше заниматься винным погребом. У Лизмей будет ее розарий.

Самое забавное заключалось в том, что я могла прекрасно все это представить. Однако было кое-что, что не давало мне покоя.

– А как же Гаспары?

– Пфф. – Папа в чисто галльской манере пожал плечами и мотнул головой, чем до боли напомнил мне маму. – Бизнес есть бизнес. Они поймут.

Я не была так уж в этом уверена. Смогу ли я работать здесь, поблизости от Реми? Зная, на что он пошел? В вышине настойчиво кружил канюк, выглядывая ничего не подозревающую жертву. Может, и я тоже была такой жертвой? А Реми все это время наблюдал за мной, не спуская глаз?

Я напомнила, что дала себе слово не позволить тому, что он сделал, повлиять на мое будущее.

– Так вот почему Лизмей все утро не могла усидеть на месте?

Мне вспомнилось, как она едва ли не пустилась в пляс по комнате в своем розовом халате.

– Она рвалась разбудить тебя в два часа ночи, чтобы рассказать.

– У меня просто голова идет кругом, папа. Это так неожиданно.

– Мы ни к чему не собираемся тебя принуждать.

– А если я откажусь?

– Тогда, надо полагать, мы вернемся к плану А. Гаспары прекрасно справятся. Шато будет в надежных руках. – Он помолчал. – Но это будут не твои руки.

Мы некоторое время шли молча.

– Там, конечно, будет куча юридических заморочек. – Папа был слишком возбужден, чтобы долго молчать. – Нужно решить все вопросы с наследством. И продать дом в Чизике. Но прелесть в том, что ты сможешь приступить к работе прямо сейчас.

Мне придется отказаться от должности главного редактора в журнале. Придумать, куда девать мое барахло. И всю жизнь избегать Реми.

– Мне нужно все обдумать, – сказала я отцу.

– Разумеется, – ответил он. – Я бы забеспокоился, если бы ты не стала ничего обдумывать.

Мы развернулись и зашагали обратно к дому. Предвечернее солнце окрашивало крыши в розовый цвет, а огни в окнах пылали оранжевым. Смогу ли я стать вместо Лизмей шатовладелицей? По зубам ли мне это?

Вернувшись, я сразу же поднялась к себе в комнату. С Пирсом и Лизмей встретиться лицом к лицу я пока была не готова, мне нужно было собраться с мыслями. Предстояло решение огромной важности. Не просто предложение работы, а кардинальная перемена стиля жизни. Обязательство, и не в последнюю очередь финансовое, поскольку мне придется вложить в шато все мои деньги. И сотня вопросов, на которые нужно было получить ответ. Сколько мне будут платить? Как будет поделен бизнес?

Я упала на кровать и уставилась в потолок. Коробочка от цепочки, которую я оставила лежать на покрывале, больно уперлась в спину, и я вытащила ее, потом открыла, задаваясь вопросом, зачем Реми подарил мне ее. Был ли это знак любви? Я не смогла удержаться и надела цепочку, когда зашла в комнату перед обедом. Крутя коробочку в пальцах, я чувствовала крохотную белочку в ложбинке между ключицами. А потом заметила засунутую в крышку записочку, сложенную в несколько раз.

Я вытащила ее и развернула дрожащими пальцами. В ней было всего три строчки, выведенные черными чернилами.

Я не знал.

Я никогда бы тебя не предал.

Je t’aime[136].

Я сглотнула. Правда это или нет? Может, он и в самом деле не знал? Его мать была очень властной и очень целеустремленной. С нее вполне сталось бы попытаться получить желаемое у него за спиной. Может, Реми и взял на себя управление виноградником, но она определенно не собиралась отходить на второй план. Мать всегда была силой, стоящей за троном. Она была королевой и сама решала, кого казнить, а кого миловать.

И он написал «Je t’aime». Было ли правдой и это тоже? Если нет, зачем ему такое писать? Меня охватила острая тоска по нему, по его сильным рукам, по возможности услышать его голос, говорящий мне эти слова, но он был в нескольких сотнях километров отсюда, в Биаррице.

Я снова задумалась над этими словами, пытаясь понять, что они значат для меня. Для нас.

В любом случае они помогли мне принять решение.

В шесть вечера приехала Лилу на своем мопеде. Ее бабушка ложилась рано, и мы сказали ей, чтобы приезжала праздновать вместе с нами, если хочет. Вскоре она уже слушала музыку в салоне вместе с Эди и Гарри, поедая конфеты из коробки «Кволити-стрит», которую привез из Лондона папа.

– Только фиолетовые не бери, – твердо сказала ей Эди. – Это мамины любимые.

Я засмеялась при виде того, как Лилу роется в пестрой жестянке с конфетами в блестящих обертках. На ней была коротюсенькая псевдошанелевская юбчонка и атласный бомбер с грубыми ботинками. Я видела, каким завороженным взглядом Гарри смотрит на нее из-за своего ноутбука. Выглядела она пугающе гламурно, но вскоре уже искала ему у себя в телефоне свои любимые французские группы, и, как только из динамиков загрохотал ее фирменный французский рэп, Гарри одобрительно закивал. И я тоже. Мне нравилось присутствие молодежи. Оно придавало шато особый вайб.

В кухне папа нарезал тонкими ломтиками холодную индейку – для сэндвичей. Как это бывает только в Рождество, наступило то странное время, когда все, кто еще недавно думал, что никогда в жизни не сможет больше проглотить ни кусочка, вдруг обнаруживают, что успели проголодаться. Лизмей делала овощной салат, а Пирс рылся в холодильнике, не зная, что бы такое откупорить.

Я остановилась в дверях. Все трое как по команде вскинули на меня глаза, стараясь, чтобы надежда в их взгляде была не слишком заметной. По всей видимости, они очень боялись, как бы я не сочла, что на меня давят.

– Ну, что будем пить? – спросил Пирс, потирая руки. – Думаю, нужно что-нибудь легкое. Может, «Вувре»?

– А как вы насчет игристого? – спросила я.

– Игристого? – эхом отозвалась Лизмей, и ложки для салата застыли у нее в руках.

Папа прекратил нарезать индейку.

Пирс выглянул из-за дверцы холодильника.

– Мы собираемся что-то праздновать? – поинтересовался он осторожно.

Все замерли, глядя на меня. Я сложила руки на груди.

– Когда я узнала, что вы продаете шато, – сказала я, – я была раздавлена. Я понимала, что это ваша прерогатива и что я ничего не могу с этим поделать, но мне невыносимо было думать, что оно окажется в чужих руках. И наверное, если честно, вам самим тоже.

Никто не проронил ни слова.

– Папа передал мне ваше предложение. Я думаю, что это безумная идея. Три пенсионера и безработная редакторша? Ни один инвестор никогда в жизни не дал бы вам на такое денег. – Они переглянулись. Я видела, как начинают вытягиваться их лица. Я улыбнулась. – Но, к счастью для нас, он нам и не нужен.

Пирс расплылся в улыбке первым. Он нырнул в холодильник и, вытащив бутылку шампанского, вскинул ее, как будто ожидая от меня одобрения.

Я кивнула. Лизмей бросила ложки в салат и стиснула руки.

– Ты возьмешься?!

– Возьмусь ли я? – Я засмеялась. – Да, наверное, я всю жизнь к этому готовилась. И я знаю одного человека, который убил бы меня, если бы я отказалась, – это мама.

– Тут ты права, – сказал папа. – Она всегда говорила, что в один прекрасный день ты должна сменить Лизмей на этом посту.

Та согласно кивнула:

– Говорила.

– Серьезно?! – изумилась я. – А мне почему никто никогда даже словом об этом не обмолвился? Я понятия не имела, что она так считала.

– Мы не хотели, чтобы ты чувствовала себя обязанной, – сказала Лизмей. Она подошла ко мне и крепко обняла. – Но я так горжусь, что ты с нами. Ты же знаешь, мы с Пирсом всегда были очень высокого о тебе мнения. Ты отлично со всем справишься, а мы будем тебе помогать.

– И доводить тебя своими советами до белого каления, я полагаю.

Пирс уже выставлял на стол бокалы.

– Мы постараемся не отсвечивать, – пообещал папа. – Но и мы тоже кое на что годимся. Так что эксплуатируй нас в хвост и в гриву, пока мы еще окончательно не впали в маразм.

Я взглянула на этих троих, которые пронесли дружбу сквозь года, были рядом в богатстве и бедности, поддерживали друг друга в горе и радости. Я знала, какую поддержку оказали мама с папой Пирсу и Лизмей, когда те выяснили, что не могут иметь детей, и они всегда относились ко мне как к дочери, которой у них никогда не было. Не в собственническом смысле, а в том, как щедры они со мной были, какие возможности мне дали, что неизменно были рядом. И я надеялась, что отплатила им за все сполна, придя на помощь. Наша взаимная любовь и уважение нашли свое физическое воплощение в новом проекте, и я гордилась тем, что у меня есть их поддержка. И дружба, которая зародилась между мамой и Лизмей столько лет назад и с годами делалась только крепче: сперва, когда мама познакомилась с папой, и потом, когда Лизмей познакомилась с Пирсом, а со временем стала и вовсе нерушимой, пусть даже из нее выпало одно звено. Возможно, мне суждено было стать заменой этого звена? Вдохнуть в него мамину энергию, оптимизм и волю к победе? Я поклялась, что мама будет продолжать жить во мне и давать им то, в чем они нуждались.

Не успели мы чокнуться, как в кухню ввалились Эди с Гарри и Лилу.

– Мы умираем с голоду, мама, – объявила Эди.

– Что у вас тут происходит? – поинтересовался Гарри.

– Доставайте бокалы! – воскликнула я.

– Придется мне открыть еще одну чертову бутылку, – проворчал Пирс. – Если под руководством вашей матушки так пойдет и дальше, к концу года мы обанкротимся!

* * *

В ту ночь я лежала в постели без сна, и голова у меня шла кругом. Адреналин, страх, радость – эмоций было слишком много, они перехлестывали через край. Но было одно неоконченное дело, которое висело у меня над душой. Я не любила неоконченных дел. Что скажут Гаспары, когда обо всем узнают? И означает ли это, что я должна буду окончательно поставить крест на отношениях с Реми? Он утверждал, что ничего не знал о предложении своих родителей, но такой поворот событий еще больше усложнит положение дел. Сабина Гаспар не производила впечатления женщины, способной принять поражение с достоинством. Уж наверное, она не будет рада видеть меня рядом с Реми. Хотя я надеялась, что у него хватит силы характера противостоять матери. Кому нужен бесхребетный мужчина?

И потом, рабочие отношения между виноградником и шато сложно было переоценить. Они поставляли нам домашнюю выпивку, а наши гости покупали у них много вина, так что, наверное, она должна понимать, как важно поддерживать эти связи. Но больше всего меня волновало, что думает Реми. Я слишком поспешила поехать на виноградник и устроить сцену, не дав Реми даже изложить свое видение ситуации. Теперь я каждый раз внутренне съеживалась, думая об этом. Он выглядел озадаченным, и тогда я решила, что он придуривается. И несмотря на то что я так на него налетела, он протянул мне оливковую ветвь. Я накрыла белочку ладонью.

Я хотела вернуть Реми. Потому что он постоянно присутствовал в моих мыслях, даже если я очень старалась задвинуть его куда-нибудь подальше. Происходившее между нами было совершенно особенным. Легким, восхитительным, возбуждающим и настоящим. Кто в здравом уме стал бы от такого отказываться?

В голове у меня прозвенел тревожный звоночек. Я что, в самом деле считаю, что могу иметь все и сразу? Не слишком ли я многого хочу, полагая, что могу заполучить и Реми тоже? У меня есть шато, разве этого мало? Неужели мне непременно нужно стремиться получить еще что-то сверху?

Я сказала себе, что всего лишь хочу, чтобы мы остались друзьями. Нам предстоит вести совместные дела, и мне не нужна неловкость в отношениях. Это будет по-взрослому, если я напишу ему и предложу перемирие. Мне не хотелось прятаться от него, столкнувшись с ним в очереди в boulangerie. Я хотела иметь возможность спокойно звонить ему и отправлять гостей на винодельню на дегустации.

Я со вздохом потянулась за телефоном. Реми был в сотнях миль отсюда, в Биаррице. Ему сейчас наверняка не до меня. Но должна же я, по крайней мере, поблагодарить его за подарок. Я нашла в списке контактов нужное имя и разблокировала его. И немедленно почувствовала себя на шаг ближе к нему. Я нерешительно начала набирать сообщение.

Спасибо за белочку. Она очень красивая. Я буду носить ее не снимая.

Я стерла последнее предложение. Это было предложение мира, а не признание в любви.

«Веселого Рождества», – написала я вместо этого, хотя Рождество было уже практически на исходе, и дрожащей рукой нажала «Отправить».

* * *

И вот оно началось. Мучительное ожидание ответа. Я пыталась продышать беспокойство. Секунды текли одна за другой. Отправив ему сообщение, я подставилась под удар. Если он предпочтет проигнорировать меня, я этого заслуживаю.

Пять минут.

Десять.

Я все профукала. Уничтожила последний шанс начать с того места, на котором мы остановились. Я сказала себе, что это не моя вина. Реми не заслуживает моих переживаний. Он отправил мне миленькую подвеску, чтобы отделаться от меня. Миновала полночь. Как молодежь справлялась со стрессом в ожидании сообщений? Это была настоящая пытка. В результате я сунула телефон под подушку и с головой накрылась одеялом. Мне нужно было поспать. Забыться. Позволить подсознанию все сгладить. Наконец я задремала, и мне снились фиолетовые конфетки «Кволити-стрит», марширующие по улицам Барля в направлении дома моей бабушки, где их поедала мама, а обертки бросала в долину, и они парили в воздухе, точно летучие мыши. Слишком много эпуаса. Слишком много шампанского. Слишком много…

Меня разбудил какой-то шум с улицы. Кажется, это хлопнула дверца чьей-то машины. Я проверила телефон. Сообщений от Реми не было. Часы показывали десять минут седьмого. Я проспала довольно долго. Я выбралась из постели и, подбежав к окну, которое выходило на подъездную дорожку, отдернула штору. За окном было темно, хоть глаз выколи.

Я с трудом различила его в этой черноте, но это был он: засунув руки в карманы, Реми стоял рядом со своей машиной и смотрел на шато, явно пытаясь вычислить, какое из окон мое. Он ведь неоднократно бывал в моей комнате, подумалось мне, и при воспоминании об этом сердце у меня учащенно забилось.

Я его хочу.

Я была в пижаме, но переодеваться было слишком долго. Я распахнула дверь, выскочила в коридор и помчалась по лестнице, с разбегу вылетела в холл и рванула входную дверь. Он повернул голову и посмотрел на меня. Лицо его было бесстрастно. Я медленно двинулась по ступенькам вниз, ощущая под подошвами леденящий холод камня, а он пошел мне навстречу. Я была на второй, когда он остановился у подножия, так что я смотрела на него сверху, а ему пришлось вскинуть голову.

Взгляд Реми скользнул по моему лицу, сместился ниже, и он увидел у меня на шее свою белочку. Он протянул руку и коснулся ее. Прикосновение его пальцев отозвалось во мне мурашками, разбежавшимися по коже. Я физически чувствовала силу притяжения между нами, и даже воздух вокруг нас, казалось, в одно мгновение стал наэлектризованным, запульсировал. Кто сделает первый шаг?

Я не могла больше сдерживаться. Его руки обвились вокруг меня, и я наклонилась, чтобы его поцеловать, растворилась в нем, жадно впитывая его тепло, его силу, запах его одеколона, который преследовал меня с самого первого дня.

– Ты замерзнешь, – прошептал он и, подхватив меня на руки, взбежал по ступеням вверх и плечом открыл дверь шато. Она с грохотом захлопнулась за нами, но он уже нес меня на второй этаж, все выше и выше. Я улыбнулась своим мыслям. Я, шатовладелица, в объятиях моего любовника. А вдруг иметь все и сразу все-таки возможно?

Когда в окна стали просачиваться первые робкие лучи света, мы все еще лежали друг у друга в объятиях и перешептывались. Наступала та волшебная пора дня, когда мир снаружи начинал просыпаться, но в доме все еще спали.

– Я не могу поверить, что ты проехал за рулем такое расстояние. В Рождественскую ночь. Ты не слишком много выпил?

– Non. Я знал, что мне еще ехать от Камиллы к себе на квартиру. Поэтому не злоупотреблял. И перед выездом проверился на… ну, на этой штуке.

Он изобразил алкотестер.

– Хорошо.

Я запустила пальцы ему в волосы. О боже, эти волосы. Мне никогда не надоест их перебирать.

И было еще кое-что, не дающее мне покоя. Чувство вины. Мы не стали тратить время на слова, но мне нужно было ему сказать.

– Реми… Шато… Пирс с Лизмей передумали продавать его вам.

– Да?

Он вскинул плечо и бровь, выражая удивление, но явно ничуть не встревожился.

– Да. Мы с отцом выкупаем у них половину. И я буду всем управлять.

Тут уж взлетела вверх и вторая бровь. Я не понимала, как истолковать выражение его лица. Он покачал головой, как будто взвешивал информацию, потом снова пожал плечами. Это выглядело совершенно буднично.

– Я рад. Ты идеальная кандидатура на эту роль. Твое место здесь. – Он улыбнулся. Это была теплая улыбка, а не полная горечи гримаса проигравшего. – Моя матушка уже в курсе?

– Думаю, пока нет.

Я не знала, кому выпадет этот незавидный жребий.

Он поморщился:

– Пусть об этом ей сообщит кто-нибудь другой. – Но глаза его смеялись. – Бедный папа.

– Она будет злиться?

Мне не нравилась мысль о том, что его отцу от нее достанется.

– Наверное. Но недолго. Это была ее мечта. Но не моя. И не папина. Ты же мне веришь, да?

– Да, разумеется.

У него не было никаких причин мне лгать.

– Этот кусок все равно был нам не по зубам. Нам нужно сфокусироваться на вине. Но maman ужасно честолюбива. И всегда была такой.

Я так и представила их всех в рабочем кабинете. Сабина обрисовывает свое ви́дение. Разбег фантазии, который невозможно остановить. Реми с отцом пытаются ее урезонить.

– Это же здорово. Меня это в ней восхищает.

И это была чистая правда. Мадам Гаспар была железной женщиной.

– Значит, ты остаешься здесь?

Его пальцы принялись чертить круги. На моем бедре.

– Мм. – Я с трудом могла соображать. – Разумеется.

Он наклонил голову и поцеловал мою ключицу, потом скользнул губами по коже вдоль цепочки. Кто мог знать, что ключица – такая чувствительная зона? Я пошла мурашками и беспомощно замычала.

– О боже! Может, мне лучше остановиться?

Он отстранился и с озорной улыбкой посмотрел на меня.

– Нет, – сказала я. – Не останавливайся. Ни за что. И никогда.

Пирс, как истый джентльмен, настоял на том, что сам доставит плохую новость, и через два дня после Рождества отправился к Гаспарам сообщить, что они с Лизмей передумали продавать им шато.

Я тем временем написала Белинде, что не смогу возглавить журнал, потому что мне представилась возможность, которая выпадает только раз в жизни. Ответ пришел молниеносно.

Честное слово, Конни, это похоже на работу мечты. Но если ты когда-нибудь захочешь писать для нас, дверь всегда открыта.

Я выдохнула с облегчением, потому что беспокоилась о том, что подвела ее, хотя и знала, что жизнь есть жизнь. Людям подворачиваются лучшие предложения, и они их принимают. Когда я была главным редактором, со мной тоже регулярно такое происходило. Самое главное в таких случаях быть честным и открытым. Люди это ценят.

Пирс вернулся с виноградника в приподнятом настроении.

– Они нормально это восприняли. Честно говоря, мне показалось, что мсье даже обрадовался. А вот мадам не очень. Но они придут к нам на ужин в канун Нового года, как обычно.

Фионе я решила сообщить свои новости лично, когда буду встречать ее в аэропорту. Когда она показалась на выходе из зоны прилета, длинноногая, в своих фирменных кожаных легинсах и алом шелковом блузоне, у меня возникло такое чувство, что я знаю ее всю жизнь.

– Ты серьезно?!

От радости она грохнула кулаками по коленям, стоя перед машиной.

– Мне понадобится твоя помощь. Перед тем как заново открываться в следующем сезоне, нам нужно будет вывести шато на новый уровень. Как только я получу деньги от продажи дома в Челтнеме, можно начинать.

Пирс с Лизмей согласились вложить часть полученных от меня денег в ремонт шато: его требовалось перекрасить и обновить кое-какую мебель. Другая часть должна была пойти на переоборудование сушильни для чернослива в жилище, чтобы они могли жить отдельно. Если дела пойдут хорошо, когда-нибудь я выкуплю у них все целиком.

Гарри с Эди, узнав новости, были на седьмом небе от счастья.

– Поздравляю, мама, – сказал Гарри, одобрительно кивнув в своей всегдашней сдержанной манере.

– О боже! Можно, я приеду и буду здесь работать, когда закончу универ? – спросила Эди. – Тебе же нужен будет рекламщик? Чтобы вести все ваши соцсети?

– Для начала мне понадобится горничная.

– Я могу и постели застилать, и рекламные ролики делать.

Что меня больше всего восхищало в дочери, так это ее готовность, засучив рукава, взяться за любую работу.

– Я буду рада, дорогая. Приезжай на лето. А там посмотрим.

Мне хотелось, чтобы она сама проложила себе дорогу в этом мире, но три месяца в шато Виллет ей не повредят. В конце концов, в моем случае они определили мою судьбу.

Лилу расплакалась, когда я сообщила ей, что буду руководить шато. Впервые за все время она раскрылась передо мной, показала мне свою уязвимую сторону. Думаю, в шато она впервые в жизни почувствовала себя в безопасности, и узнать, что все останется по-старому, было для нее облегчением.

– Я хочу, чтобы ты отвечала за кухню, – сказала я ей. – Под моим надзором, разумеется.

– Думаете, я справлюсь?

– Я найду кого-нибудь тебе в помощь. И я всегда буду рядом. Мы команда, ты не забыла?

Лилу целиком и полностью оправдала мои ожидания, когда помогла мне приготовить роскошное угощение на Новый год. Мы устраивали традиционный французский réveillon – пир горой, который заканчивался далеко за полночь, ибо это был праздник, благодарность и новое начало. И прощание с Дельфиной, которая решила, что сейчас самый подходящий момент, чтобы уйти. Эрве будет продолжать поставлять нам овощи, Дельфина же намерена была удалиться на покой, чтобы проводить больше времени с ним в саду и огороде и возиться с правнуками.

Мы приготовили блины с икрой, и coq au vin, и я показала Лилу, как делать ouefs a la neige, которые были фирменным блюдом моей мамы. Я обмакивала яичные снежки в crème anglaise, а Лилу украшала их пищевым сусальным золотом, и в передаче этого знания мне виделся определенный символизм.

В середине дня я поняла, что за праздничным столом нас будет тринадцать, и запаниковала.

– Это плохая примета, Лилу.

– Я не приду. Тогда вас останется двенадцать.

– Нет уж. Этот ужин для нас всех. Как думаешь, твоя бабушка не откажется к нам присоединиться?

Лилу выразительно пожала плечами, что означало «я понятия не имею, но могу спросить, и, возможно, она согласится».

И она спросила. Grand-mère[137] согласилась прийти, но сидеть до полуночи, конечно, ей было не под силу. Реми вызвался отвезти ее домой в десять вечера. Итого нас должно было быть четырнадцать.

Я составила план рассадки.

Я взглянула на список действующих лиц. На баланс сил. Если кто-то и мог противостоять мадам Гаспар, то это Фиона. Папа с Гарри окружат заботой Дельфину. Напротив Лилу будет сидеть Эди – это придаст ей уверенности. Мой мальчик будет рядом со мной, а если мой любовник и окажется на противоположном конце стола, что с того – зато потом он будет в полном моем распоряжении.

По случаю Нового года все принарядились. Лизмей в желтом шелковом платье с вырезом лодочкой и расклешенной юбкой походила на Одри Хепбёрн. Эди с Лилу натянули почти одинаковые мини-платьица в стразах размером едва ли больше салфетки. Grand-mère и Дельфина пришли в черном, в туфлях на низком каблуке и надели свои лучшие украшения. Мадам Гаспар блистала в золотом кружеве. Я надела свой зеленый бархатный комбинезон – надо же мне было как-то снижать цену за выход. Все мужчины были в смокингах, за исключением Гарри, который был в новехоньком скейтерском прикиде в слоганах, – в его понимании быть более нарядным было невозможно.

Прибыв в шато, мадам Гаспар расцеловала меня в обе щеки и взяла мою руку в свои.

– Félicitations[138], – поздравила она меня, и, думаю, это было сказано от чистого сердца, без намека на сарказм. Это не было объявлением войны. В мире Реми хватит места для нас обеих. Я намерена была об этом позаботиться.

Без малого в полночь Пирс встал, чтобы произнести речь. Я отметила, как хорошо он выглядит – ничуть не похож на того старика с серым от боли лицом, каким был, когда я только сюда приехала. Он держался уверенно и немедленно завладел всеобщим вниманием.

– Я хотел бы поблагодарить всех присутствующих за этим столом, кто дал нам четверым возможность вдохнуть в шато новую жизнь. Нам с Лизмей посчастливилось быть его хранителями на протяжении многих лет, и теперь мы с гордостью передаем бразды правления в руки нашей крестницы Конни, которая – я уверен в этом – сохранит здесь дорогой нам дух, но в то же время внесет в него свежую струю, отражение собственного неповторимого духа. Духа, который она унаследовала от своей матери Жанны, нашей дорогой подруги, которой, увы, больше нет с нами. – За столом послышались признательные возгласы. – Однако же здесь присутствует и еще один человек, благодаря которому все эти годы все здесь работало как часы. Она стала первой сотрудницей, которую мы наняли, когда приехали сюда, и с тех пор она правила здесь железной рукой, ни разу за все годы не подведя нас, и я не представляю, как шато сможет обходиться без нее. Однако она подготовила себе достойную смену, и это вселяет в меня уверенность. А пока я хочу поднять бокал за нашу правую руку. За Дельфину!