Отпраздновав Новый год, мы с места в карьер начали действовать.

Я с папой вернулась в Англию: папа выставил дом в Чизике на продажу, а я, собравшись с духом, начала паковать вещи в Челтнеме. Все, что мы с Эди хотели забрать с собой, я отправила в шато, а оставшиеся вещи Гарри перевезла к нему на квартиру. Меня расстраивало, что у детей больше не было базы, но их обоих это волновало куда меньше, чем меня.

– Дом там, где ты, мама, – сказала Эди, и мне приятно было услышать, что я в их глазах олицетворяю дом.

Мы решили, что теперь откроемся только в июне. Я уже пригласила полчище тревел-блогеров, журналистов, писателей и инфлюенсеров, которые должны будут побывать у нас в первые две недели. Мягкий запуск, во время которого мы сможем устранить все недочеты, поэкспериментировать с меню и получить отзывы, а если повезет, то и паблисити. А пока впереди у нас были долгие месяцы улаживания юридических формальностей, обсуждений и ремонта. Двенадцатичасовые рабочие дни, бессонные ночи, ноющие спины, сломанные ногти. Бесконечные встречи с мсье мэром, банковскими клерками, юристами, строителями, веб-дизайнерами. Сметы, коллажи, образцы тканей и выкрасы. Перекусы на бегу всухомятку, замена электропроводки, ведра с цветочными луковицами, которые нужно было сажать. Сушильню для чернослива уже начали переоборудовать под жилье для Лизмей с Пирсом, а их старая квартирка в шато должна была перейти мне.

Лизмей бросила все силы на сад.

– Садоводство – моя страсть, но у меня никогда не было времени сделать тут все, как я хочу.

Она изливала на розы свою любовь, и они едва не мурлыкали, купаясь в ее внимании.

Папа неожиданно раскрылся с новой стороны. Он всегда умел и любил работать руками и вечно чинил что-то в своем сарайчике, здесь же переключился на гораздо более амбициозные проекты. Они с Эрве углубили озеро и соорудили новый понтон, а на берегу построили летнюю кухню с баром. Я уже представляла, как мы будем устраивать барбекю на закате, жаря омаров на углях, пока наши гости лениво плещутся в воде.

Галлоны краски, рулоны ткани и полные багажники аксессуаров совершенно преобразили обшарпанное шато. Оно заиграло новыми красками. Я ревностно оберегала его историю и придуманную когда-то Пирсом с Лизмей концепцию комфортной роскоши, но в то же время при помощи и горячем содействии Фионы мне удалось внести в нее штрихи моего собственного стиля.

Однажды в феврале я открыла дверь незнакомой женщине. Одетая в джинсы и джинсовую куртку, со скрещенными на груди руками, она была примерно моего возраста, с пронзительными глазами, выбеленными волосами, стянутыми в тугой хвост на затылке, и в золотых кольцах на всех пальцах.

Мари. Мать Лилу.

Нервная и дерганая, она заговорила так тихо, что я с трудом ее расслышала.

– Я хотела поблагодарить вас. За то, что взяли к себе Лилу. Она так рада, что работает у вас. И я очень вам благодарна. – Она протянула мне руку. – Merci.

Я крепко ее пожала, желая приободрить женщину. Я видела, что ее захлестывают эмоции – то ли от преображения шато, то ли оттого, что она на свободе.

– Она чудесная девочка, Мари. Мы все ее очень любим.

В глазах матери блеснули слезы.

– Я буду жить с матерью. Так что Лилу будет свободна. Сможет жить, как хочет. Например, пойдет в колледж.

Мне невыносима была мысль о том, что Лилу уйдет от нас. Но если это то, чего она хочет, так тому и быть. Эти месяцы в шато станут для нее ступенькой в новую жизнь.

– Не хотите зайти? Посмотреть, где она работает?

Она вздрогнула от неожиданности, но лицо ее просияло.

– С радостью.

– У нас тут все вверх дном, так что не обращайте внимания на кавардак.

Я провела ее через холл, который как раз перекрашивали, поэтому весь пол был застелен защитной пленкой и повсюду громоздились стремянки, в кухню. Она принялась восхищенно озираться по сторонам.

– Лилу так многому научилась. Я очень ею горжусь.

Мари кивнула.

– Она готовит нам с maman. Я поверить в это не могу. Она стала другим человеком…

Она умолкла и, обведя взглядом ряд поваренных книг на полке, вытащила одну из них и принялась просматривать.

– Какие у вас планы? – полюбопытствовала я.

Мари пожала плечами:

– On verra[139].

Она вернула книгу на полку. Я видела, что она подавлена и не знает, сможет ли адаптироваться к новой жизни.

– Мы подыскиваем кого-нибудь, кто помогал бы Лилу на кухне.

Эти слова вылетели у меня прежде, чем я успела прикусить язык.

Мари явно не ожидала услышать ничего подобного.

– И вы позволили бы мне работать у вас?

– Ну разумеется.

Может, я поступала неосмотрительно? Я ведь даже не знала, за что она попала в тюрьму. Но она отбыла свой срок, а я считала, что каждый заслуживает второго шанса. Ей, должно быть, нелегко было прийти сюда поблагодарить меня, и это вызывало у меня уважение.

Она впервые за все время улыбнулась, и лицо ее преобразилось до неузнаваемости.

– Если Лилу не будет против. Она может не захотеть, чтобы ее мать работала с ней.

Я рассмеялась:

– Посмотрим, что она скажет.

Ночью я рассказала Реми о том, что сделала. Что, когда мы откроемся, Мари будет помогать дочери на кухне, поскольку Лилу согласилась на такой план. Я боялась, что он сочтет мои действия неразумными. Но он посмотрел на меня с восхищением:

– Это очень великодушный шаг с твоей стороны. Далеко не все так поступили бы.

– Далеко не всем повезло в жизни так, как мне.

– Но каждый сам кузнец своего счастья.

– Нет, Реми, это не всегда так.

– Это именно так. Ты здесь, потому что вкалывала не покладая рук и пошла на риск.

– Но и везение тоже не стоит сбрасывать со счетов. У меня были замечательные родители и замечательные крестные. И у меня есть ты.

Он с преувеличенно серьезным видом кивнул.

– А вот это уже, – произнес он, – настоящее везение.

Мне ужасно нравилось узнавать этого мужчину все лучше и лучше, делиться с ним своими взглядами на жизнь и выслушивать его. Мы не всегда сходились во мнениях, но обычно все наши споры заканчивались смехом, как вот сейчас. Я обвила руками его талию.

– А тебе не кажется, – промурлыкала я, – что настоящий везунчик из нас двоих – ты?

* * *

Было три часа дня летнего солнцестояния. Дня, когда мы должны были открыться. В шато царила атмосфера театральной премьеры: все бегали, предвкушая что-то особенное, испытывая при этом легкую панику.

Я прошлась глазами по списку недоделок, пытаясь подавить собственную нервную дрожь. Практически все пункты были вычеркнуты, но оценят ли гости работу, которую я проделала? Или это будет провал? Я отчетливо понимала, каким хочу видеть шато. Местом, куда люди будут приезжать, чтобы расслабиться, выдохнуть, подвести итоги, что-то отпраздновать, обрести себя, заново открыть друг друга. Где их будут баловать, холить, лелеять и кормить с ложечки. Обстановка была роскошной и изысканной: теперь шторы и покрывала на кроватях были из шелка, бархата и льна глубоких, богатых цветов. Натертый деревянный паркет казался теплым; камень и мрамор – мягкими. Сады радовали глаз буйством сочной зелени и царственного пурпура.

Моя команда наводила последние штрихи. Лизмей сновала туда-сюда с охапками первых роз, расставляя повсюду широкие стеклянные вазы с лимонными, сиреневыми и бледно-розовыми цветами. Их нежный аромат наполнял воздух. Она была в своей стихии, грациозная и расслабленная, ничем не напоминающая ту напряженную и озабоченную Лизмей, какой я увидела ее, когда она только приехала.

Лилу в кухне готовила ужин, пряча за решимостью волнение. Горы бледно-фиолетовых артишоков. Тугие рубиново-красные помидоры. Белые побеги спаржи, утопающие в лужицах растопленного масла. Эклеры. Milles-feuilles[140], macarons[141]. Мари беспрекословно выполняла все, что ей было поручено. У них получился прекрасный семейный тандем, и я подумала, что Дельфина была бы горда выучкой своей протеже.

Пирс шлифовал винное меню. В огромном серебряном ведре ждали своего часа бутылки игристого розэ с созданными на заказ этикетками в наших фирменных цветах: на плотной гофрированной кремовой бумаге изящным черным курсивом было выведено: «Ночь в шато».

– Пора вам обзавестись собственной эксклюзивной маркой вина, – сказал Реми, когда неожиданно преподнес мне первую бутылку.

Мой прекрасный мужчина. Мой прекрасный, заботливый, добрый мужчина, который стал для меня значить намного больше, чем я могла представить себе в самых смелых мечтах. Он всегда был рядом, но никогда не душил меня своим присутствием, позволяя мне быть собой. Я вдруг поняла, что именно таким всегда был с мамой мой папа. Уважительным, обожающим, надежным.

Папа с утра ни разу не присел. Сейчас они с Эрве расставляли на берегу озера шезлонги – в кремово-черную полоску, разумеется. Я не удержалась и заказала золотые воздушные шары, наполненные гелием, в виде букв, чтобы сложить из них надпись «Шато Виллет». Эди накануне сняла таймлапс-видео, от рассвета и до заката, как шарики колышутся на летнем ветерке. Она выложила его в «Тиктоке», где благодаря им с Лилу у «Ночи в шато» уже успели появиться тысячи подписчиков. Ролик завирусился, и к нам хлынул поток бронирований от совершенно новой аудитории. Я понимала, что удовлетворить их запросы будет непросто, но мы были готовы.

В салоне Фиона соскочила со стремянки с молотком в руке, и мы с ней отошли на несколько шагов назад, чтобы полюбоваться картиной над камином. Она нашла художницу, которая специализировалась на копиях произведений старых мастеров, и заказала у нее портрет Полины Бонапарт. Теперь она смотрела на нас со стены с загадочной улыбкой, дерзкое и страстное создание со смеющимися глазами, ставшее для меня чем-то вроде ролевой модели. «Как поступила бы Полина?» – спрашивала я себя всякий раз, столкнувшись с какой-нибудь проблемой.

– Гений, – сказала я Фионе. – Ты настоящий гений.

Фиона только рассмеялась и, сложив стремянку, убрала ее с глаз. Она уговаривала меня во время ремонта шато не сдерживать себя, действовать смелее, чем я действовала бы без нее, и на выходе у меня получился непринужденный гламурный интерьер, который не затмевал прежней уютной элегантности. Мне не хотелось уничтожать то, что создали Лизмей с Пирсом, хотелось лишь слегка улучшить все и осовременить.

Я направилась в холл. Девушка из консерватории Экса сидела за пианино, разминаясь: ей предстояло играть позднее, когда мы с гостями будем пить аперитив. Звуки музыки разносились по шато, плыли вверх по лестнице, вырывались из открытой двери на улицу.

На круглом столике, рядом с вазой, где стояли розы Лизмей, стопочкой лежало полдюжины наших свежих буклетов. Я взяла верхний и открыла на первой странице, где была напечатана фотография, на которой я в своем зеленом бархатном комбинезоне стояла на крыльце, сложив руки на груди и широко улыбаясь. Выглядела я на ней в точности как человек, которым хотела быть. Вспоминая тот судьбоносный звонок Лизмей и глубокую яму, в которой я тогда находилась, даже не верилось в то, какой путь мной пройден за это время. Да, меня поддерживали на нем и помогали другие, но и мои собственные заслуги тоже не стоило умалять. Я прислушалась к своему сердцу и вновь поверила в себя. Я шла на риски и научилась доверять. Единственное, что меня огорчало, – то, что мама не могла увидеть, чего я достигла. Но она незримо присутствовала здесь. Я чувствовала ее одобрение и поддержку.

Под моей фотографией были слова: «В сердце Люберона, среди виноградников и оливковых рощ, Конни Хаммонд приглашает вас провести ночь в шато…»

Я закрыла буклет и аккуратно положила его поверх остальных. С кухни доносился французский рэп Лилу, смешиваясь с фортепианной музыкой. В окна, обрамленные белыми в желтую полоску шелковыми портьерами, лился солнечный свет. На стене, увеличенная и вставленная в раму, висела черно-белая фотография Лизмей с Пирсом из тех времен, когда они только купили шато. Широко улыбаясь, они стояли на бортике фонтана с раскинутыми руками.

Для меня огромной честью было дать новую жизнь их мечте.

Сквозь открытую дверь я увидела, как в ворота въезжает машина. Наши первые гости. Сверкая на солнце, она подкатила к дому и остановилась у фонтана. Молоденький парнишка из Барля, которого я наняла на должность носильщика и пулбоя, поспешил вытащить из багажника чемоданы. Сердце у меня трепыхнулось в груди. Этот миг наконец настал.

Я вышла на крыльцо и приветливо улыбнулась:

– Добро пожаловать в шато Виллет…