В сочельник я снова поехала в аэропорт встречать Гарри и Эди.

Ничто не наполняло мое сердце большей радостью, чем близость детей, по каникулярному взбудораженных, мгновенно наполнивших салон моей машины своими знакомыми запахами – геля для волос, сладких духов, мускусного дезодоранта, неповторимыми запахами их самих, их ДНК. Гарри немедленно перепрограммировал мою аудиосистему так, чтобы она играла его любимую музыку. Эди водрузила ноги в кроссовках на приборную панель, несмотря на мои неоднократные просьбы не делать этого. По дороге из аэропорта они без умолку рассказывали мне какие-то истории, перебивая друг друга и смеясь. О, этот шум! Это было чистое счастье, идеальное противоядие, эти двое, прилетевшие одним рейсом и мгновенно вернувшиеся к своему привычному братско-сестринскому добродушному подтруниванию друг над другом.

– Ты так круто выглядишь, мама, – сказала Эди, увидев меня в аэропорту.

Я, пожалуй, и впрямь стала выглядеть в десять раз лучше. Я начала следить за собой, переняла французские правила ухода, стала по-другому краситься и одеваться. Просто поразительно, как способны повлиять на самооценку хорошая стрижка и грамотный уход за кожей. Благодарить за все эти перемены следовало Фиону. То, как она одевалась и как держалась, заставило меня осознать, что твой образ определяет то, как с тобой будут обращаться люди. Не в поверхностном смысле – это не означало, что нужно быть с ног до головы одетым в дизайнерскую одежду, – но уверенная походка, собранный вид и в первую очередь улыбка меняли отношение окружающих.

За три месяца во Франции я стала другим человеком. Все, что было во мне лучшего, плюс новые качества. Я определенно стала отзывчивее и, пожалуй, мягче, но в то же самое время сильнее. Да, мне пришлось нарастить защитный панцирь после того, как я узнала о Гаспарах, но в результате я стала чувствовать себя до странности неуязвимой, что удивляло меня саму. Я скучала по Реми, по его утренним сообщениям, по нашим ежедневным прогулкам, по его объятиям, по ощущению его обнаженной кожи на моей… но это было не все. Я была не намерена позволять ему определять меня или влиять на мое настроение.

Мне пришлось признаться Лизмей в том, что у нас был роман. Она выслушала меня с круглыми от смеси шока и восторга глазами.

– Ах ты, жучка! – воскликнула она. – Но мне жаль, что ты восприняла это как предательство. Наверное, нам следовало рассказать тебе все раньше. Гаспары пришли с этим предложением к Пирсу, когда Реми только взял дело в свои руки. Тогда оно нас не заинтересовало. Но три месяца, которые мы провели вдали отсюда, стали для нас обоих откровением.

– Не терзайся, – сказала я ей. – Он должен был раскрыть карты, а не позволять мне трепать языком, выдавая ему тонны инсайдерской информации. Не то чтобы я рассказывала ему что-нибудь конфиденциальное, – добавила я поспешно. – Так, общие наблюдения о том, чего, по моему мнению, хотят люди. Я-то думала, что он интересуется мной!

– Я совершенно уверена, что он тобой и интересовался. И я чувствую себя совершенно ужасно.

– Лизмей, это бизнес. Все в порядке. Честное слово. Я получила важный урок. И мы отлично провели время. – Я ухмыльнулась. – Не бери в голову.

– Надо рассказать Пирсу. А не то ляпнет еще что-нибудь ненароком.

– Все равно это рано или поздно должно было закончиться. Не могу же я сидеть здесь вечно. Нужно идти вперед, к новым вершинам.

Лизмей с восхищением посмотрела на меня:

– Ты такая храбрая.

– Это все напускное.

– Может, и напускное. Но это и есть подлинная храбрость. Идти вперед, даже когда тебе страшно.

– Другого выхода нет. Так ведь? – Я посмотрела на нее. – Вы же не побоялись. Ты и Пирс. Вы были храбрыми.

Она прерывисто вздохнула и положила руку на грудь. Мы с ней никогда не говорили об этом. Об их неспособности иметь детей.

– Да, мы были храбрыми, – произнесла она. – Но нам очень повезло. Повезло, что нам представилась такая возможность. Мы прожили здесь прекрасную жизнь. Может, это не та жизнь, которую мы выбрали бы, будь у нас выбор, но… – Она обвела взглядом кухню. Белоснежный фарфор в буфете. Плиту – настоящее сердце кухни. Длинный стол, рассказывающий историю предыдущих и последующих суток: тарелка с сыром под сетчатой крышкой, раскрытая поваренная книга, груда писем, бутылка eau de vie. – Мы прожили ее на полную катушку. Расстаться с шато будет непросто. Я до сих пор не уверена, что это правильное решение.

Я обошла вокруг стола и обняла ее. Она крепко стиснула мою руку, и я поняла, что это решение далось ей значительно сложнее, чем я думала. Вот что происходит, когда стареешь, подумалось мне. Приходится отказываться от вещей, которые любишь.

Папа приехал в четыре часа, страшно гордый тем, что проделал этот путь за рекордное время. В этом был весь папа. Вечно он соревновался с самим собой.

– Это все благодаря тому, что я использовал транспондер на пунктах оплаты, – сообщил он нам. – Просто проезжаешь прямиком, и никакой возни с кредитками.

– Да, с транспондерами куда удобнее, – кивнул Пирс. – Капельку «Кортон-Шарлемань» две тысячи девятнадцатого года? Я приберегал его для особого случая.

– Уф, – отозвался папа одобрительно. – Только ради одного этого стоило сюда ехать.

Я узнала одну из бутылок, на которую засматривался Реми, когда мы с ним разбирали подвал. На мгновение я пожалела, что его нет с нами, чтобы насладиться напитком. Лишь на мгновение.

Я сделала на ужин гратен с морепродуктами – мама всегда готовила его на Рождество, и это стало семейной традицией. Треска, гребешки и креветки в сырном соусе с сухарями. Неимоверно сытно и вкусно. Все замычали от радости, когда я достала его из духовки.

– А знаете, – произнес папа, и взгляд его затуманился, – когда я ехал сюда, то боялся, что мне будет тяжело. Что все здесь будет напоминать о Жанне и мне будет не хватать ее больше обычного. Но у меня такое чувство, как будто она здесь присутствует. Это так… утешительно.

Пирс наполнил наши бокалы и поднял свой.

– За Жанну, – произнес он. – Которая умела все вокруг сделать особенным.

– За Жанну, – эхом отозвались папа с Лизмей.

– За маму, – сказала я.

– За бабушку, – подхватили Эди с Гарри.

Ужин получился шумным и веселым. Мы вшестером устроились в кухне, решив, что парадный стол в столовой оставим для рождественского обеда назавтра. Гарри включил «Рождественский альбом» «Бич Бойз», и их зажигательные мелодии оказались именно тем, что нам всем было нужно, – на досуге он подрабатывал диджеем и гордился своей способностью подобрать правильное музыкальное сопровождение к любому мероприятию. Сидя за столом, я осознала, каким важным местом за эти три месяца стала для меня кухня. Она была моим штабом, где я планировала возрождение шато, разложив на столе блокноты и работая за ноутбуком. Она была учебным классом для Лилу, где та под руководством Дельфины осваивала премудрости кулинарного искусства, окутанная запахами жарящегося в сливочном масле чеснока и облаками ванильного сахара, под бульканье наваристого куриного бульона. Здесь за омлетом с бокалом мускадета окрепла наша дружба с Фионой. И тут я столько раз готовила для Реми…

Думать о Реми было нельзя. Он был приятной интерлюдией, посланной мне свыше в доказательство того, что рановато еще ставить на себе крест. Что я все еще могу быть желанной. Я не стану принимать его предательство близко к сердцу. Не дам ему сломить меня, когда я проделала такой путь. Несмотря ни на что, несмотря ни на какие удары судьбы, у меня есть все, что мне нужно. Новые захватывающие возможности, поддержка любящего отца, замечательные взрослые дети, чудесные крестные (я всегда включала в это понятие и Пирса тоже, потому что он всю жизнь был для меня в точности такой же надежной опорой, как и Лизмей), новая подруга, которая меня вдохновляла, – чего еще можно желать? Кто сказал, что для счастья нужно непременно иметь все и сразу? Нет, надо уметь довольствоваться тем, чего тебе… хватает и так.

В половине одиннадцатого я улизнула к себе. Если бы я осталась, Пирс и дальше потчевал бы меня восхитительным вином, от которого у меня не хватило бы сил отказаться, а мне нужно было еще набить всем рождественские чулки, да и завтра хотелось бы встать с ясной головой.

До полуночи оставалось всего ничего. Я сидела на кровати, заворачивая последние подарки, которые купила Эди и Гарри. Это были всего лишь шутливые пустяки – гигиенические помады из аптеки, шоколадки, шерстяные шапочки. Оба были уже слишком взрослыми для рождественских чулок, но, наверное, мной двигало чувство вины. Разрезая оберточную бумагу, я вспомнила про вышитые чулки с инициалами, которые когда-то давно сделала для них мама. Они лежали на чердаке в Челтнеме вместе с остальными рождественскими украшениями. И что мне с ними делать? Отдать детям, чтобы забрали туда, где будут жить? При мысли об этом к глазам подступили слезы. Я смахнула их, не прекращая сражаться с липкой лентой.

Снизу доносились оживленные голоса папы, Пирса и Лизмей, перемежаемые взрывами смеха. Они восхищали меня, эти трое, в свои семьдесят с лишним по-прежнему воспринимавшие все трудности, которые подбрасывала им жизнь, с азартом, пусть даже им и приходилось идти на перемены в угоду возрасту. Но они играли на опережение, и в этом-то, осознала я, и заключался фокус: думать наперед и планировать свою жизнь соответствующим образом.

Полчаса спустя я на цыпочках выскользнула в коридор и по очереди прокралась к каждому из детей в комнаты. Оба крепко спали, что стало для меня неожиданностью: я-то думала, что они будут сидеть в телефонах, переписываясь с друзьями. Я осторожно положила чулки в изножье их кроватей, задержавшись, чтобы посмотреть, как они сопят. Гарри, с его мозгом компьютерного гения, любовью к музыке и непреходящей одержимостью «Лего». И Эди, которая с ее любовью к людям была лучшей переговорщицей из всех, кого я знала. Оба они были идеальной помесью меня и Дэниела, словно кто-то взял наши черты и характеристики, поместил их в генетический миксер и получил на выходе двух замечательных людей, которые по-прежнему оставались центром нашей вселенной, пусть даже мы с Дэниелом и не были больше вместе.

Уже совсем без малого в полночь мой телефон звякнул, возвещая о том, что пришло сообщение. Я вздрогнула, заподозрив, что это Реми одолжил у кого-нибудь телефон, чтобы попытаться прорваться через блокировку. Но это был Дэниел.

Ты набиваешь им рождественские чулки?

Я улыбнулась. Он так хорошо меня знал.

Только что положила их им на кровати, – отправила я в ответ.

Телефон несколько минут молчал. Интересно, чем он там был занят? Выжимал лайм в унылых «тощих стерв»[133] для Андреа? Мне трудно было представить ее с бокалом «Бейлиса». Я напомнила себе, что она вступилась за меня. Не мне ее судить.

И тут пришло еще одно сообщение.

Это мое первое Рождество без них.

Я некоторое время всматривалась в эти слова. Ну и чего он от меня ждет? Сочувствия? Уже пожалел о том, что ушел? Я очень в этом сомневалась и все равно испытала крошечный укол жалости. Я не могла представить себе Рождество без Гарри и Эди, а Дэниел всегда был неплохим отцом. Впрочем, он сам вырыл себе яму. Я быстро набрала ответ, желая поставить точку в этом диалоге.

Счастливого Рождества! х

Ничего большего он от меня не дождется.