На шато Виллет надвигалось Рождество. Деревушки, все это время пребывавшие в спячке, вновь ожили, кафе и рестораны предлагали праздничные prix fixes[124], бутики и художественные галереи опять заработали, а на улицах здесь и там возникали ярмарки. В воздухе пахло vin chaud[125] и жареными каштанами.

Шато выглядело очаровательно круглый год. Прелестное весной, когда цвели желтые мимозы, нарциссы и тюльпаны; роскошное в лиловом уборе летом, когда в воздухе висел густой аромат лаванды, а на полях рядами вырастали черемша и агапантусы; в огненных красках осени, приправленных терпким запахом дыма; а уж в декабре, примеряя одноцветный наряд, оно было поистине ослепительно, как женщина в маленьком черном платье: голые ветви на фоне белого неба, сверкающий иней, хищные птицы, кувыркающиеся в вышине над верхушками деревьев. Чем раньше наступали сумерки и становился ближе самый короткий день в году, тем ярче горели огни в шато, делая его похожим на рождественский календарь, где за каждым окошком скрывается бесценный подарок.

Вспомнив свое прошлое главного редактора интерьерного журнала, я бросила все силы на украшение. Приволокла из сада охапки красных ягод и зелени и заказала белые бархатные ленты и толстые свечи. Однажды я выглянула из двери и увидела, что Реми подъезжает на грузовике с огромной елкой в кузове. Они с Венсаном втащили ее в холл, и она оказалась едва ли не вровень с верхней площадкой лестницы.

Привез он и омелу. Огромный зеленый шар, густо усеянный белыми ягодами.

– Где ты ее взял?!

Он с заговорщицким видом постучал себя пальцем по носу.

– У каждого должен быть свой marchand de gui.

«Поставщик омелы». Наряду с поставщиком трюфелей и поставщиком грибов это были те люди, с которыми совершенно необходимо водить знакомство, если живешь во Франции.

Он перехватил мой взгляд, устремленный к потолку, и вздохнул.

– Венсан.

Он ткнул пальцем под потолок, и Венсан добродушно кивнул:

– Я принесу лестницу.

Час спустя омела свисала с потолка в холле. Я могла только поражаться предупредительности и доброте их обоих. Заставить Дэниела поставить елку всегда было задачей не из легких. Он был безнадежно непрактичным, и я из года в год сдавалась и в результате делала все сама. Впрочем, пора было перестать сравнивать его с Реми. У него не было ни единого шанса выглядеть хорошо в сравнении.

В Л’Иль-сюр-ля-Сорге я нашла коробку, полную белых деревянных ангелов, которыми и решила украсить елку, подвесив их на золотой ленте и дополнив снежинками из имбирного теста, сделанными Лилу. В шато пахло корицей, гвоздикой, белыми розами и свежевыпеченными pogne: эти местные бриоши с цветками апельсина напекла по своему фирменному рецепту Дельфина.

Я радовалась, как ребенок. Должны были приехать все, кого я люблю. Лизмей с Пирсом возвращались за три дня до Рождества, папа ехал из Лондона на машине (узнав об этом, я встревожилась, но он заверил меня, что столько раз проделывал этот путь, когда мы были маленькими, что мог бы добраться сюда даже с закрытыми глазами), потом в канун Рождества прилетали Гарри с Эди. Я заикнулась было о том, не слишком ли нас будет много, но Лизмей даже слышать ничего не хотела.

– Дорогая, мы будем очень рады. Вы – наша семья, – сказала она мне по телефону. – Ты столько для нас сделала, что это самое меньше, чем мы можем тебе отплатить. И это будет так весело! Я просто жду не дождусь.

Нам всем это было нужно. Я знала, что дети устали. Эди училась на последнем курсе, писала диплом и проходила стажировки, а Гарри осваивался на первом рабочем месте – я не очень понимала, чем именно он занимался в своей айтишной компании, но надеялась, что у нас будет время спокойно поболтать об этом. Мы будем объедаться, ходить в пижамах и играть в настольные игры. Настоящее семейное Рождество.

Несмотря на то, что с нами не будет Дэниела. Мне даже стало его жалко, потому что он пропустит все эти смешные милые ритуалы и не будет ни смотреть с нами в сочельник «Крепкий орешек», ни бороться за дольку шоколадного апельсина «Терриз» со стебельком, ни запускать наперегонки заводные кочанчики брюссельской капусты, которые мы хранили с тех пор, как они когда-то давно попались нам в хлопушках на какое-то Рождество. Где они, кстати, задумалась я на мгновение. В коробке на чердаке в Челтнеме, откуда скоро переедут к моему отцу. Солиситоры спешно готовили документы для продажи. Я уже планировала первый номер журнала, чтобы представить его Белинде на одобрение. Перемены происходили медленно, но верно, и хотя меня порой одолевали беспокойство и неуверенность, я была полна решимости не дать им испортить мне Рождество с родными. А потом будет еще Новый год. На ужин придет Реми с родителями – Рождество он собирался провести в Биаррице с Мими и Камиллой, но к Новому году обещал вернуться. И Фиона тоже должна приехать.

Я предполагала, что это будет прощальный ужин. Затем мы с папой поедем обратно в Лондон, и я снова поселюсь в моей детской комнатке с окнами в сад. И начнется моя новая жизнь.

Эти несколько недель в Провансе были именно тем, в чем я нуждалась. Я вновь обрела уверенность в себе и смотрела в будущее с осторожным оптимизмом. Мне удалось вдохнуть в шато новую жизнь. Я вышколила Лилу так, что та не ударила бы в грязь лицом даже в «Клариджесе»[126], и на прошлых выходных она самостоятельно, хотя и под нашим с Дельфиной руководством, приготовила ужин для наших постояльцев. Средняя оценка на сайте снова вернулась к твердой четверке, хотя среди последних было все больше пятерок, а свежие отзывы были восторженными. Жизнь в наших аккаунтах в «Инстаграме» и «Тиктоке» била ключом. Эди публиковала все, что снимала, и я тоже выкладывала фотографии своего авторства: так, омела немедленно появилась там с хэштегом #подомелой. В комментариях люди писали, что надеются тоже когда-нибудь побывать в шато, и у нас уже были бронирования на следующий год.

Все было настолько хорошо, насколько это вообще возможно.

Я поехала в аэропорт Ниццы за Пирсом и Лизмей и всю дорогу слушала в машине рождественские песни. Самолет опоздал на двадцать минут. Я расхаживала туда-сюда в зале ожидания, и вот наконец они показались, улыбаясь до ушей: Пирс, жизнерадостный, как прежде, и следом за ним Лизмей с пакетом из дьюти-фри. Я крепко обняла их обоих, этих дорогих мне людей, которые всегда были практически такой же важной частью моей жизни, как и мои родители, и, как обычно, испытала тупой укол неизбывной боли при мысли о том, что мама не покажется следом за ними в своем зимнем пальто с меховым воротником. Эта мысль никуда не девалась, как шрам от старой раны, но иногда саднила больше обычного. Я, впрочем, была привычна к этой боли и не собиралась ее выказывать. И знала, что Лизмей тоже ее испытывает, по тому, как она чуть крепче сжала меня в объятиях.

Всю обратную дорогу они говорили без умолку. Пирс во всех подробностях поведал мне о своей операции и восстановлении после нее, хотя я уже успела услышать все это от Лизмей. Сама Лизмей пересказала мне лондонские сплетни, перечислила все рестораны, в которых они побывали, и сообщила, что и кому купила в подарок на Рождество. Оба пребывали в возбуждении, и я предположила, что они радуются возвращению домой после почти трехмесячного отсутствия. Это означало, что я пробыла в шато без малого три месяца. Они пролетели в мгновение ока.

– Ну вот мы и на месте, – произнес Пирс, когда мы въехали в ворота и покатили по подъездной дорожке.

Я развесила гирлянды вокруг фонтана и на ветвях оливковых деревьев, которые стояли в кадках у подножия лестницы, а для двери сделала внушительный венок, украшенный огромным бантом из органзы. Я надеялась, что он не выглядит слишком аляповатым, слишком нарочитым, поскольку знала, что Лизмей всегда предпочитала сдержанность броскости, но в процессе случайно увлеклась.

– О, дорогая! – сказала Лизмей, когда я остановилась у крыльца. – Это настоящее волшебство.

Пирс смотрел на фонтан со странным выражением на лице.

– Это настолько ужасно? – спросила я его. – Я могу снять гирлянду, если хочешь.

– Нет-нет, что ты, – поспешно отозвался он. – Это очень красиво. И очень празднично.

Его слова меня не убедили. Вид у него был слегка неодобрительный, что было странно, поскольку Пирс никогда не вмешивался в вопросы дизайна. Они всегда были прерогативой Лизмей. Может, мне недостало ее деликатности и его это растревожило? Может, с гирляндами я хватила через край?

Лизмей с Пирсом отправились к себе, чтобы разобрать вещи и переодеться после дороги. Мы с Лилу приготовили к их приезду огромную кастрюлю boeuf bourguignon[127], отдавая дань уважения Джулии Чайлдс и моему любимому фильму «Джули и Джулия». Однажды дождливым вечером я усадила Лилу перед телевизором и заставила его посмотреть. Мы валялись на большом диване, ели острый попкорн, и у меня возникло чувство, что она никогда не делала ничего подобного. Я и упомнить не могла, сколько раз мы с Эди смотрели фильмы в пижамных штанах и худи, поедая что-нибудь вредное, но вкусное и по очереди выбирая, что будем смотреть дальше. За последнее лето мы таким образом пересмотрели всю Нору Эфрон, кое-какую французскую классику: «Амели», «Шоколад», «Жана де Флоретта» – и трилогию «Перед рассветом», «Перед закатом» и «Перед полуночью». Наверное, это из-за того, что мама Лилу сидела в тюрьме, ее бабушка не выглядела любительницей устроиться перед телевизором с закусками. Сейчас Лилу смотрела на экран во все глаза, а под конец фильма привалилась ко мне, то и дело рассеянно запуская руку в миску с попкорном, и я с большим трудом удержалась от того, чтобы не обнять ее за плечи.

Когда фильм закончился, она повернулась ко мне.

– Maman выходит в феврале, – сказала она.

Я так поняла, что она имеет в виду – из тюрьмы.

– Так это же хорошо.

Девчонка в своей фирменной манере пожала плечами:

– Она, наверное, поедет жить в Марсель. К моему брату.

– Это плохая новость?

– C’est la vie[128]. Я останусь с бабушкой.

Я понимала, какие чувства Лилу испытывает. И тем не менее она смирилась со своей участью. Я не знала, как быть. То ли подтолкнуть ее вылететь из гнезда и посмотреть на мир, то ли помочь осознать, что такая преданность бабушке огромная редкость, которая рано или поздно непременно окупится. В конце концов я решила, что единственный доступный мне вариант – это позаботиться о том, чтобы Лизмей с Пирсом оставили ее у себя. Так она хоть будет при деле, а люди, кому небезразлична ее судьба, смогут за ней приглядывать. Мне не хотелось, чтобы она осталась совсем одна, когда ее бабушка умрет.

За обедом я подняла этот вопрос.

– Лилу просто вышла на новый уровень, – сказала я им. – Дельфина сделала из нее настоящего су-шефа[129], и гостей обслуживать она умеет безупречно. Я уверена, что на ближайшую пару лет Лилу может быть вашей правой рукой. Да, она совсем юная, но зато из-за бабушки никуда не уедет, так что пользуйтесь такой возможностью, пока она есть… – Я осеклась, заметив, что Лизмей с Пирсом как по команде переглянулись. – Что такое?

– Нам нужно с тобой поговорить, – сказала Лизмей.

Я почувствовала, как где-то внутри у меня зарождается паника. Пирс болен? Или, может, Лизмей? Вид у обоих был очень серьезный.

– Что случилось?

– Ничего не случилось. Просто… мы решили продать шато, – призналась Лизмей.

– О! – Из меня словно разом выпустили весь воздух. Это было совершенно неожиданно. Я так старалась исправить здесь положение дел, считая, что они будут владеть им до конца жизни. – Ясно.

Я опустилась в кресло, пытаясь переварить новость.

– Мы хотели, чтобы ты узнала это первой, потому что ты так много сделала, чтобы нам помочь, – продолжила Лизмей. – Но за время пребывания в Лондоне мы поняли, что больше не тянем. Это постоянная головная боль, и такое нам уже не под силу. Шато нужна свежая кровь. Кто-то, способный дать ему любовь, заботу и внимание, в котором оно нуждается.

Я перевела взгляд с одной на другого. Они явно были расстроены. Но теперь я поняла смятение, с которым Пирс посмотрел на фонтан, когда выбрался из машины. Он смотрел на него, зная, что это его последнее Рождество в шато.

– Что ж, – произнесла я, тщательно подбирая слова, – мне очень грустно. Да и как тут не грустить. Но я понимаю. Это огромная нагрузка. И я очень старалась привести здесь дела в порядок, но, честно говоря, весь мой труд – это капля в море по сравнению с тем, что еще нужно сделать.

– Мы знаем. Мы давно уже идем ко дну, и ты очень много сделала для того, чтобы удержать шато на плаву. Но нам лучше продать его сейчас по своей воле, чем нас вынудят к этому обстоятельства.

– Думаю, это разумное решение, – сказала я, хотя на сердце у меня скребли кошки.

Вот и все. Не будет больше в моей жизни шато Виллет.

– Хорошая новость заключается в том, что у нас уже есть потенциальные покупатели, – добавил Пирс. – Некоторое время назад они пришли к нам с предложением выкупить шато, и тогда мы им отказали. Но они до сих пор заинтересованы в покупке. – Я была не удивлена. Многие гости шутили, что с радостью купят шато, если его когда-нибудь захотят продать. – Нужно только договориться об окончательной цене и утрясти все условия.

– Лучших кандидатов и придумать нельзя, – подхватила Лизмей. – Их земля принадлежала шато, пока в тысяча восьмисотых тогдашний хозяин не продал ее по дешевке.

Я забеспокоилась:

– И кто они?

Пирс с Лизмей переглянулись.

– Это Гаспары, – сказала Лизмей. – Дела на винодельне идут превосходно, и это отличная возможность для них расширить бизнес…

– Гаспары?!

Я не могла поверить своим ушам. Хотя нет, вообще-то, могла. Это было более чем логично. Уик-энды высокой кухни. Курсы сомелье. Восхищенная публика. Жемчужина в их короне.

– Отлично.

Я попыталась выдавить из себя улыбку, но внутри у меня все клокотало. Судя по всему, они уже все решили. И меня это никак не касалось. Я не рассказывала им про нас с Реми. Все ждала подходящего момента, но сейчас момент был явно не тот. Их облегчение было прямо-таки ощутимым, и они явно считали такой исход наилучшим из возможных. Шато было всей их жизнью, и для них огромным облегчением было знать, что оно будет в надежных руках. Я кое-как справилась с волнением.

– Это конец эпохи, – сказала я. – Но вы имеете полное право гордиться своим детищем. У вас было ви́дение, и вы воплотили его в жизнь. Многие люди провели здесь чудесное время и возвращались сюда снова и снова.

У меня перехватило горло. Я не могла продолжать. Меня захлестывали эмоции.

– Мы все равно будем переезжать не раньше весны, так что можешь оставаться сколько хочешь, – сказала Лизмей.

– А сейчас самое важное – сделать нынешнее Рождество незабываемым, – сказал Пирс. – Раз уж это последнее наше Рождество здесь. И разумеется, Новый год. К нам придут Гаспары. Чтобы отметить.

О господи! Час от часу не легче.

– Замечательно, – слабым голосом ответила я. – Поздравляю вас обоих. Предлагаю выпить за блестящее будущее.

* * *

Как только я убрала со стола, а Пирс с Лизмей пошли прилечь, я поехала на виноградник. Меня встречали новенькие блестящие ворота, которые Гаспары не так давно установили. Это место пахло успехом, прогрессом, неприкрытыми амбициями, которые принес сюда Реми. С визгом затормозив и выскочив из машины, я бросила ее у входа на внутренний двор и пошла спрашивать у ошарашенного работника, который поливал из шланга булыжники, где мне найти Реми. Тот махнул рукой в сторону винодельни.

Я распахнула дверь и обвела взглядом высокое строение, заставленное огромными цистернами из нержавеющей стали. Реми, одетый в черный свитер грубой вязки с высоким воротником, джинсы и ботинки-челси, держа в руках папку с зажимом, что-то оживленно обсуждал с Венсаном. Как можно выглядеть настолько неотразимым? – промелькнула у меня в голове мысль. Он прекрасно об этом знал и благодаря этому мог позволить себе что угодно.

Я приблизилась к нему, пытаясь сдержать гнев. При виде меня его глаза расширились. Ну еще бы!

– Почему ты ничего мне не сказал?! – набросилась я на него.

Реми вскинул ладони. Венсан, встревоженный, попятился.

– Конни! Что случилось?

– Я не люблю секретов, Реми. И не люблю, когда действуют у меня за спиной.

– У тебя за спиной?

Он очень старательно изображал замешательство. По всей видимости, не хотел, чтобы Венсан узнал правду.

– Когда ты собирался мне рассказать?

– Я не…

– Давно ты все это планировал? С самого начала?

– Конни? Я не понимаю…

– Я думала, мы можем друг другу доверять. А ты использовал меня, чтобы получить информацию. Задавал вопросы. Выслушивал мои идеи, а теперь пустишь их в дело. Ты не можешь это отрицать.

Мне вспомнились все те планы развития шато, которые я строила для Пирса и Лизмей, и то, как внимательно Реми меня слушал. Та помощь, которую он мне оказывал, имела целью одно – исподволь внедриться в шато. Это был тот же шпионаж.

– Doucement[130], Конни, – попытался утихомирить меня Реми.

– Между нами все кончено, Реми. Finis!

Венсан бросил на него взгляд, в котором явственно читался вопрос: «Очередная психованная?» Это еще сильнее разъярило меня. Я испытала прилив жалости к Камилле. Может, Реми доводил женщин до белого каления своими манипуляциями? Он мог сколько угодно пытаться выставить ее неуравновешенной, но чем это лучше, чем быть двуличным? И расчетливым?

Я обернулась и увидела, что дверь открылась и к нам с каменным лицом направляется мадам Гаспар в безупречном темно-сером костюме. По всей видимости, кто-то ей сообщил, что происходит какая-то ссора.

– Qu’est-ce qui se passe?[131] – осведомилась она.

– Rien, madame, – ответила ей я. – Ничего. Joyeux Nöel[132].

Я выплюнула поздравление ей в лицо. Она в ответ на мою грубость немедленно ощетинилась. Реми положил руку ей на локоть, пытаясь успокоить. Я бросила на них обоих испепеляющий взгляд и зашагала к выходу.

Какой же надо быть дурой, чтобы вообразить, что я нашла наконец идеальные отношения. Идеальных отношений не существует. Всегда есть или дисбаланс, или какой-то скрытый замысел. Я уселась в машину. По лицу у меня текли слезы. Я купилась на крепкие бедра, красивую одежду, опьяняющий одеколон и воспоминания о давней бурной ночи. Надо же быть такой идиоткой.

Я не могла вернуться в шато. Внутри у меня все клокотало от злости. На Дэниела – за то, что вытащил первый кирпичик из основания этой башни. На Пирса с Лизмей – за то, что сообщили мне эту новость в тот момент, когда я меньше всего ее ожидала. И на Реми – за то, что обрушил всю мою жизнь. Какой же надо быть дурой, чтобы вообразить, что у меня все под контролем. Какой же надо быть дурой, чтобы позволить ему себя очаровать.

Я не знала ни куда поехать, ни что делать. Если бы я была в Англии, я пошла бы в паб и вдребезги напилась и никто не обратил бы на меня ни малейшего внимания, здесь же, в Барле, такое было невозможно. Мне некуда было излить свой гнев.

Зазвонил телефон. Это был Реми. Я отклонила звонок и трясущимися пальцами нашла его имя в списке контактов, чтобы заблокировать. Я не хотела больше слышать от него ни единого слова. Из этих прекрасных предательских губ. Я заехала в проезд и свернулась клубочком, но сидеть в машине было слишком холодно. Я хотела позвонить Фионе, но была в таком состоянии, что могла только выть, а она сказала бы мне… что она мне сказала бы? Держать голову выше и продолжать жить дальше. Скоро меня хватятся Пирс с Лизмей. Надо было возвращаться. Тем более что вечером должен был приехать папа.

Может, все это и к лучшему? Может, я была слишком наивна, воображая, что наши отношения могут длиться сколько-нибудь долго, и этот резкий разрыв – к лучшему? По крайней мере, в долгосрочной перспективе это не так болезненно. Я уж точно не стану скучать по этому двуличному типу. Неужели он все это планировал с самого начала? С того самого вечера, когда мы поужинали в ресторане, а потом оказались в одной постели? Я-то думала, что это случилось по взаимному влечению, а на самом деле его интересовало только шато Виллет.

Зря я не прислушалась к Лилу. Она никогда ему не доверяла. Несмотря на свой юный возраст, она повидала в жизни достаточно, чтобы научиться разбираться в людях. Она Реми сразу раскусила.

У меня есть выбор. Я могу клясть себя за глупость и ночи напролет рыдать в подушку. А могу перевязать воспоминание о мимолетном романе с Реми бантиком и задвинуть куда-нибудь подальше, а потом сосредоточиться на тех, кто дорог мне по-настоящему. Папа, Гарри, Эди, Пирс и Лизмей – вот кто эти люди. Я не позволю действиям одного эгоистичного мерзавца испортить нам Рождество.