Проснувшись утром, я открыла глаза и увидела Реми. Он лежал на своей половине постели и внимательно смотрел на меня, словно хотел запечатлеть в памяти каждый дюйм моего обнаженного тела. Это его пристальный взгляд меня разбудил.

– Знаешь, я все это время постоянно о тебе думал, – произнес он. – С той самой ночи.

Я вздохнула:

– И я тоже.

Проснуться рядом с ним было моей мечтой. Наконец сбывшейся. И тем не менее в холодном свете дня меня охватило беспокойство. Переизбыток вина, практически бессонная ночь и неотступные мысли о том, что я допустила ошибку, упав в его объятия, очутившись с ним в постели. Не то чтобы это был сиюминутный порыв. С того мгновения, когда он появился в шато, я не сомневалась, что это неизбежно произойдет, и одевалась, зная, что мой бархатный комбинезон к концу вечера окажется на полу возле кровати.

Так почему же я так заметалась? Потому что моим побуждением с того самого первого раза, когда я увидела Реми, было защитить себя, а в пылу всего произошедшего я каким-то образом совершенно забыла о необходимости самосохранения. После того, как со мной обошелся Дэниел, я стала уязвимой. Реми был последним человеком, с которым можно было бы закрутить роман очертя голову. Мне хотелось быть готовой к новым отношениям. Быть сильной. Я ведь едва его знала. Мне следовало никуда не спешить и познакомиться с ним заново.

Реми водил пальцем по моему плечу. Я готова была растечься сладкой лужицей по матрасу.

– Ну и что мы будем делать? – спросил он.

– Не знаю, – вздохнула я. – Я здесь только до Рождества.

Он улыбнулся:

– Я имею в виду сегодня. Что мы будем делать сегодня?

Я смутилась и покраснела. Заговорив о будущем, я несколько поторопила события. Мне не хотелось его отпугнуть. И не хотелось, чтобы он считал, что я придаю этой ночи слишком большое значение.

– О! – отозвалась я нарочито небрежным тоном. – Мне нужно привести в порядок винный погреб Пирса. Там у него все вперемешку, и я боюсь по ошибке выдать гостям что-нибудь ценное.

– Тогда я тебе помогу.

– Правда?

Он кивнул:

– Схожу домой, переоденусь и вернусь сюда.

Я была вне себя от радости. Не только от перспективы провести с ним еще какое-то время, но и потому, что мне совсем не помешали бы его советы. Внутри у меня все замирало от счастья. Он хочет быть со мной. Это не одноразовый секс. Он не собирается испариться, оставив меня гадать, увижу ли я его снова и если увижу, то когда. Мое беспокойство улеглось, а уверенность в себе вернулась.

Где-то звякнул мой телефон. Пришло сообщение. Наверняка это Фиона, которой не терпелось узнать, как прошло свидание. Пальцы Реми между тем спускались все ниже и уже чертили круги на моей коже там. И не было никого и ничего, ради чего я готова была бы остановить его.

Позднее Реми вернулся, переодетый в рабочую одежду. Мы спустились по каменной лестнице в погреб под кухней. Вдоль стен тянулись ряды деревянных полок, уже и так прогибающихся под тяжестью бутылок. Пирс оставил погреб в полном беспорядке, ставя все новые и новые ящики, которые ему доставляли, в штабеля на полу и даже не пытаясь их убрать.

Весь остаток дня мы разбирали его коллекцию. Реми с детским восторгом доставал одну бутылку жидкого сокровища за другой, вскрывал коробки от «Берри броз», привезенные Пирсом из Англии, и ящики от производителей в Бургундии, Божоле и на Луаре. Пока он все разбирал, я смахивала пыль, протирала и подметала, краешком глаза наблюдая за ним. Мне нравилось, как он восхищенно присвистывал, обнаруживая что-нибудь редкое.

– «Кортон-Шарлемань, две тысячи девятнадцатый».

Он прижал бутылку к сердцу.

Я засмеялась:

– Ты прямо как маленький мальчик в магазине со сладостями.

– Это замечательная пещера, – очень серьезно ответил он.

Постепенно мы навели порядок, рассортировав вина по регионам, а внутри их по годам и разместив домашнее вино, которое подавалось только гостям, так, чтобы его было легко достать и невозможно случайно перепутать в спешке с другими, более дорогими бутылками.

– Я пришлю моего электрика, чтобы повесил здесь больше лампочек.

Реми выпрямился и, положив руки на бедра, с удовлетворенным видом осмотрел плоды своих трудов. Одна бровь у Реми была в паутине. Я протянула руку и смахнула ее, потом наклонилась поцеловать его.

– Скажи честно, у тебя вообще нет недостатков?

– Возможно.

– Я не хочу позволять тебе украсть мое сердце.

– Но это же практически невозможно, – поддразнил он меня с комичной серьезностью.

Что нравилось мне в нем больше всего – это его способность не относиться к себе чересчур серьезно. Он легко мог бы стать самовлюбленным и заносчивым. Вчерашний вечер продемонстрировал мне, какой популярностью он тут пользовался, и никто не мог сопротивляться его обаянию и мужественной внешности. Даже в старенькой футболке поло и мешковатых спортивных штанах, измазанных пылью, он умудрялся каким-то образом выглядеть неотразимым. Сам же он словно ни о чем таком не подозревал.

Меня немного удивляло, что он, похоже, был так же сильно увлечен мной, как и я им. Я видела фотографии его бывшей жены Камиллы, с водопадом шелковистых волос, бесконечными ногами и шикарным парижским гардеробом. Впрочем, пожалуй, в этом заключалось одно из преимуществ нашего возраста: мы научились смотреть вглубь и ценить людей за их качества, а не за внешность.

Когда уже под вечер мы выбрались из погреба, на кухне хозяйничала Лилу. Она пекла «мадленки» к наступающим выходным. Реми тут же стащил одну с решетки, на которую они были выложены остывать, и Лилу метнула в его сторону сердитый взгляд. Ее отношение к нему ни на йоту не потеплело с того дня, когда она впервые его увидела.

– C’est delicieux[108], – сказал он ей. – Вкуснее даже, чем у моей бабушки.

Он ладонью смахнул со щетины крошки, понимая, что только что сделал ей наивысший комплимент, какой только можно услышать из уст француза.

Лилу повернулась к нему спиной и принялась отмывать формочки для «мадленок».

– Он очень добрый человек, Лилу, – сказала я ей, когда он ушел. – Пожалуйста, веди себя с ним повежливее.

В ответ она скорчила одну из своих фирменных гримасок, выражавшую презрение вперемешку с раздражением и неохотным подчинением. Я видела, что Лилу ему не доверяет, но подозревала, что она вообще мало кому доверяет, и была уверена, что рано или поздно девчонка к нему привыкнет. Может, Лилу ревновала меня к нему? Или защищалась просто по привычке – она давно уже стала второй натурой Лилу. Как в случае с ее бабушкой.

При любом раскладе ругаться с ней я не собиралась. Она ни разу меня не подвела, а с Дельфиной они, с тех пор как та начала учить ее секретам французской кухни, были вообще не разлей вода. Лилу могла теперь приготовить quiche Lorraine, crème brûlée и gougères[109] даже с закрытыми глазами. Я не сомневалась, что Реми в конце концов растопит ее сердце. Разве мог кто-то противиться его обаянию?

Всю следующую неделю мы оба были очень заняты: я в шато, а Реми на винограднике – но старались проводить вместе столько времени, сколько могли. Мы ходили на долгие послеобеденные прогулки, встречаясь на полпути между шато и виноградником и бродя по полям. Осень уже готовилась уступить свои права зиме, земля, еще хранившая остатки летнего тепла, становилась холодной, как железо, но мы согревали друг друга бесконечными поцелуями, и облачка нашего дыхания смешивались в холодном воздухе. Мне казалось, что вязкий кисель, который так долго тек в моих венах, превратился в шампанское, а когда-то тяжелое сердце стало легким, как воздушный шарик.

– Это слишком хорошо, чтобы быть правдой, – сказала я Фионе.

– Просто наслаждайся всем как есть, – посоветовала она мне. – Не ищи ничего большего и не строй никаких планов. Живи в моменте.

Это был хороший совет. Часто ли с людьми случаются подобные вещи, в особенности в нашем возрасте? Здравый смысл подсказывал мне, что это не может длиться долго, ведь близилось Рождество, а за ним и мой неминуемый отъезд, поэтому я намерена была выжать из всего этого максимум. Из того времени, что у нас с ним оставалось.

В следующие выходные мы почти не виделись – все внимание без остатка пришлось уделить гостям, – но Реми засыпал меня смешными сообщениями, и я очень надеялась, что веду себя не как девочка-подросток, когда, почувствовав, что в кармане в очередной раз завибрировало, тут же хваталась за телефон, тщательно подбирая каждое слово, чтобы сформулировать идеальный ответ. Я была оживленной, глаза у меня сияли, с губ не сходила улыбка. Дельфина некоторое время внимательно за мной наблюдала, делая непроницаемый вид.

– Реми Гаспар.

Это был не вопрос, а утверждение.

При одном только звуке его имени меня охватил трепет.

– Да.

Старуха кивнула.

– Будьте осторожны.

– Почему? – Я забеспокоилась, что ей известно что-то такое, чего не знаю я.

– Это как наркотик. Э-э… – Она запнулась, подыскивая слово. – Le désir.

Вожделение. Я на мгновение замерла, ибо что-то в ее взгляде подсказывало мне, что ей доводилось испытывать то, что чувствовала я. А я знала, что советом более старшей женщины никогда не стоит пренебрегать.

– Это не просто вожделение, Дельфина, – заверила я ее. – Он очень мне нравится. Он забавный. И добрый. И с ним я чувствую себя в безопасности.

Дельфина ничего не ответила, и я была благодарна ей за то, что она не стала рушить мой воздушный замок. Потому что это был и правда воздушный замок. Но почему мы с Реми не могли насладиться пребыванием в нем? Позади у нас обоих было немало эмоциональных потрясений. Неужели мы не заслужили награду в лице друг друга за все наши тревоги и душевную боль? Я сказала себе, что до Рождества не стану ни о чем думать, а буду просто наслаждаться каждым мгновением, каждым поцелуем. К Рождеству я успею узнать его получше, а он меня, и мы сможем подвести итоги.

По вечерам, когда в шато не было гостей, я что-нибудь готовила ему, а он приносил что-нибудь выпить. Под его руководством я научилась гораздо лучше разбираться в винах и могла различить насыщенные и маслянистые ноты, шелковистые и гладкие, яркие и терпкие.

– Ну и какие оттенки ты улавливаешь? – спрашивал он, налив в бокал «Грюнер Вельтлинер» и протягивая мне.

Я поболтала его, понюхала, пригубила.

– Грейпфрут. Редис. Тархун. И легкий намек на… подмышку гориллы?

Он некоторое время смотрел на меня. Потом кивнул.

– Удивительно, – произнес он. – У тебя поразительно тонкий вкус.

И мы дружно расхохотались.

– Очень вкусно, – сказала я, не желая, чтобы он подумал, что я высмеиваю его профессию.

Мы с ним исследовали потаенные уголки Прованса, бродили по заброшенным деревушкам, в которых не было ни души, в поисках придорожного кафе, которое могло еще оставаться открытым, чтобы заказать на двоих croque monsieur[110]. Мы гуляли по крепостной стене полуразрушенного замка, принадлежавшего маркизу де Саду. Реми отвез меня в Камарг и держал перед моими глазами свой мощный бинокль, указывая на птиц, бродивших по лагуне, и на табуны белых лошадей, пасущиеся в солончаках. Пронизывающий ветер зыбил воду, хлестал меня по щекам.

– Это и есть знаменитый мистраль? – спросила я, натягивая капюшон пониже, и Реми серьезно кивнул.

– Attention![111] – произнес он. – Если тебя не сведу с ума я, это сделает мистраль.

Однажды вечером он повез меня в Марсель на вечеринку по случаю дня рождения кого-то из друзей. Я нервничала, поскольку, кроме него, не знала среди приглашенных ни одной живой души и отвыкла от многолюдных тусовок. В шато я, разумеется, общалась с гостями, но там у меня была определенная роль. Здесь же, на гламурной французской вечеринке, я боялась оказаться никем. Впрочем, это был неплохой тест, чтобы посмотреть, как будут работать наши отношения за пределами воздушного замка, к которому я так привыкла, так что я отправилась рыться в гардеробе Лизмей. Я знала, что она не стала бы возражать. Я позаимствовала черные шелковые брюки-палаццо и жакет, по стилю слегка похожий на смокинг, и приготовилась к бою.

Вечеринка проходила в пентхаусе. На террасе была установлена дровяная печь, где пеклась пицца, и бар, в котором нон-стоп наливали шампанское. Внизу играли огни ночного города, в воздухе пахло дымом, розмарином и морской солью. Грохотала музыка, до костей пробирая пульсирующими басами. Публика была экзотической и богемной, в нарядах, которые я даже не представляла, где можно купить, но каким-то образом я не чувствовала в них никакой угрозы для себя, поскольку общество Реми действовало на меня магическим образом. Он придавал мне уверенности в себе, ни на миг от меня не отходил, держал за руку, даже когда был поглощен разговором с кем-то, и все оживленно приветствовали меня и хотели поговорить.

– Давно я не видела, чтобы Реми так улыбался, – сказала какая-то женщина в шелковом брючном костюме цвета жженого апельсина. – С вами он явно счастлив.

– Очень надеюсь, – ответила я, все еще не в силах в это поверить, ведь ему ничего не стоило бы заполучить любую из этих утонченных тусовщиц.

– Наверное, это любовь, – заметила она.

Любовь. Было еще слишком рано произносить это слово. Но я наслаждалась тем, что мое воздействие на Реми не осталось незамеченным другими людьми. Между нами что-то было. Что-то ощутимое. Осязаемое. Это было восхитительно.

Будь осторожна, шепнул мне внутренний голос. Быть может, он принадлежал Дельфине? Мне вспомнилось ее предостережение.

Я отхлебнула шампанского, чтобы заставить его умолкнуть. Реми пил только воду: он был за рулем. Я подумала, что быть его спутницей на вечеринке оказалось значительно приятнее, чем быть спутницей Дэниела, который норовил при первой же возможности улизнуть от меня и начинал общаться со всеми подряд. Я могла провести весь вечер, ни разу с ним не заговорив, и нередко уезжала одна, отчаявшись убедить его покинуть вечеринку в положенное время.

В противоположность ему Реми повернулся ко мне в одиннадцать вечера и прошептал:

– Может, пойдем уже? Улизнем потихоньку, ни с кем не прощаясь.

– В Англии мы называем это «уйти по-французски», – сказала я.

– А мы – filer a l’anglaise[112], – засмеялся в ответ Реми.

Держась за руки, мы принялись пробираться сквозь толпу и через несколько минут уже сидели в машине. Мы ехали по ночным улицам, и, убаюканная плавным движением машины, я начала задремывать на переднем сиденье. Уже сквозь сон я почувствовала, как Реми взял меня за руку и сплел свои пальцы с моими. Сон принял меня в свои сладкие объятия, и я уплыла, не испытывая больше ни страха, ни тревоги, которые одолевали меня в последнее время. Я никогда не думала, что когда-то снова буду чувствовать себя так. Свободно. Легко. Это было блаженство.

– Я хочу познакомить тебя со своими родителями, – сказал Реми на следующей неделе.

У Гаспаров я пока что не появлялась – стеснялась. В шато мы с Реми могли не привлекать ничьего внимания, в особенности в отсутствие гостей, на винограднике же были бы у всех на виду и неминуемо стали объектом сплетен и пересудов, а перспектива встречи с его матерью вызывала у меня беспокойство.

– Они с Камиллой были очень близки, – сказал мне Реми. – Она была сильно огорчена, когда мы расстались.

Я поежилась при мысли о том, что мне придется соперничать со светлым образом Камиллы, с которой мадам Гаспар неизбежно будет меня сравнивать, но я напомнила себе: разошлись они не из-за меня. Поэтому имела полное право встречаться с ее сыном.

Встречаться? Этим словом описывались наши отношения? Для столь острых переживаний оно казалось слишком прозаическим. Я до сих пор не была уверена, куда все это зайдет. Но быть официально представленной родителям Реми казалось довольно серьезным шагом на столь раннем этапе.

– Джинсы и шелковая рубашка, – сказала мне Фиона, когда я в панике позвонила ей, не зная, что надеть.

Порывшись в гардеробе Лизмей, я наткнулась на ту самую рубашку, которую надевала на вечеринку в честь окончания сбора урожая двадцать с лишним лет назад, с которой мы с Реми ушли вместе. Лизмей всегда покупала самые дорогие вещи, какие только могла себе позволить, но зато носила их потом годами, и я подумала, что это правильный подход, когда мои плечи окутал тончайший кремовый шелк. С джинсами, замшевыми сапогами и диоровским шарфом, который она подарила мне на мой двадцать первый день рождения, мой наряд выглядел вполне шикарно.

Я сказала себе, что мне нечего бояться матери Реми. Я умная, привлекательная, успешная женщина, которая добилась всего сама, даже если в моей жизни временно наступила черная полоса. Впрочем, судя по всему, полоса эта подходила к концу. Сегодня утром я получила имейл от старой подруги, которая работала директором по маркетингу в одной сети пафосных бутик-отелей. Белинде нужен был главный редактор для их журнала, – возможно, эта позиция меня заинтересует?

Мне нужны статьи об интересных личностях во всех локациях, где есть отели, – о художниках, писателях, музыкантах. И о еде, почему, собственно, я и подумала о тебе. Ты такие можешь писать левой ногой. Уйма путешествий и, разумеется, бесплатное проживание в отелях сети. Если тебе это интересно, пришли мне свои условия.

Еще несколько недель тому назад это предложение было бы ответом на все мои молитвы. Сейчас же я чувствовала холодок, читая подробности. Я была бы полной дурой, если бы не приняла его. Денег было поменьше, чем мне платили в «Сердце дома», но намного больше, чем я зарабатывала статейками в последние пару лет, к тому же это была работа не на полный день, так что я смогла бы заниматься не только ею. Но предложение Белинды в очередной раз напомнило мне, как мало времени осталось у нас с Реми. Я вела себя как страус, который сует голову в песок, плыла по течению в надежде, что все само как-нибудь образуется, но ничего толком для этого не делая. Письмо, по сути, вывело меня из этого бездумного состояния. Пора было взглянуть в лицо реальности и сосредоточиться на своем будущем.

Я пришла к Реми, надеясь, что успею рассказать ему об этой новости до того, как появятся его родители. Он жил в крошечной переоборудованной голубятне на краю виноградника. Я знала, что у него есть еще квартира в Биаррице, где он жил, приезжая к Мими. Честно говоря, когда он сказал мне об этом, я испытала облегчение, потому что мне не нравилось думать, что он останавливается у Камиллы. В ее присутствии в жизни Реми я против воли чувствовала какую-то угрозу, несмотря на то что мы с ней никогда в жизни не встречались и он не выказывал ни малейшего интереса к ней. Но какая женщина не относится с подозрением к призракам прошлого?

– Ra-vi-ssante[113], – сказал он, открыв мне дверь в фартуке и с тесаком в руке.

Он клялся и божился, что не умеет готовить, однако же сейчас, как заправский повар, делал суши.

– Это не готовка! – заявил он, отточенными движениями нарезая огурец. Рядом с листками нори и горкой авокадо влажно поблескивало розовым боком филе лосося. Все это было разложено на белом мраморном острове посреди кухни-гостиной с каменными стенами и паркетом из вяза.

Он вручил мне запотевший бокал рислинга с минеральными нотками, и я принялась расхаживать по квартире, разглядывая современную живопись и минималистическую мебель. Она могла бы показаться спартанской и чересчур маскулинной, если бы разбросанные там и сям цветные пятна не спасали ее от стерильности, как и «Гориллаз», певшие из скрытых динамиков, и гигантский постер в раме с изображением сидящих рядышком на диване Тинтина и махараджи Быкопижамы[114], – я узнала их, потому что Гарри много лет сходил по Тинтину с ума.

– «Сигары фараона», – засмеялась я, указывая на постер бокалом.

– Мой герой, – отозвался Реми, приложив руку к сердцу.

– Мне предложили работу, – бухнула я без предисловий, глядя ему в глаза.

Выслушав подробности, он пожал плечами:

– Тут даже думать нечего.

– А как же мы?

– Мы современные люди, которые живут в современном мире. Самолеты изобрели уже давным-давно.

Мне показалось, что его моя новость совершенно не обеспокоила, и я задалась вопросом: а может, для него это все просто мимолетный романчик, который он закрутил, прекрасно зная, что он не будет долгим? Маленькое осеннее приключение, о котором Реми к Рождеству и думать забудет.

– Конни, – произнес он при виде выражения моего лица, целуя меня. – Courage, ma belle[115]. Для любви не существует преград.

Любовь. Он сказал «любовь». Это было серьезное заявление. Я была растеряна и испугана, но, может, мне следовало посмотреть на вещи шире? Шикарная работа и бойфренд с собственной винодельней – о чем я вообще волнуюсь? Я попыталась изобразить беззаботный вид, отнестись ко всему с французской легкостью, исповедовать подход laissez-faire[116].

Не успели мы продолжить разговор, как дверь открылась и вошли мадам и мсье Гаспар. Мсье выглядел в точности так, как, наверное, через тридцать лет должен был выглядеть сам Реми: с белоснежными волосами, в джинсах и темно-синей рубашке поло, – тогда как на мадам было платье-рубашка из черного денима и ботильоны с леопардовым узором, которые должны были бы выглядеть вульгарно, но были воплощением стиля женщины, облеченной властью. Я в своей рубашке с джинсами почувствовала себя букашкой. Она растопчет меня и не поморщится.

На самом же деле мадам Гаспар оказалась совершенно очаровательной. Да, она принялась суетиться вокруг Реми, выговаривая ему за то, что не подал в мою честь шампанское («Maman, это очень хороший рислинг. Plus intéressant»[117]), и неодобрительно щупая авокадо – по ее мнению, они были слишком твердыми, – но очень быстро расположила меня к себе и заставила почувствовать совершенно непринужденно.

– Лизмей так обрадовалась, когда вы приехали. Она спрашивала, нет ли у меня на примете кого-нибудь, кто мог бы помочь, но здесь нет никого, кто умел бы готовить. А Пирс… как он? Операция прошла удачно?

– Думаю, он совсем скоро будет как новенький.

– А они вернутся на Рождество?

– План у них был именно такой.

Мадам Гаспар одобрительно кивнула:

– Мы всегда встречаем Новый Год вместе. Пьем наши лучшие вина. Вы ведь все еще будете здесь на Новый год, non?

– Очень на это надеюсь.

– Отлично.

Она с улыбкой подняла бокал.

Я начала расслабляться. Рислинг и впрямь был вкуснейший и отлично сочетался с суши. Мне определенно нравилась такая жизнь. Но был ли какой-то способ за нее зацепиться? Реми прав. Самолеты изобрели давно. Может, в наш век отношения на расстоянии работают лучше, чем жизнь друг у друга на голове? У каждого из нас свои обязательства.

И я решила принять предложение. Мы с Реми что-нибудь придумаем.