1985

В среду Лизмей ехала в аэропорт Ниццы как на казнь. Она сжимала руль с такой силой, что костяшки пальцев были белее инея на газонах вокруг шато. Когда она проснулась, все сверкало и искрилось в лучах бледного зимнего солнца, делая шато еще больше похожим на сказочный замок. Фонтан весело журчал, когда она садилась в машину. Он сводил Лизмей с ума. Это была затея Пирса, и Лизмей приложила все силы, чтобы он заработал до Рождества, но, глядя на него, она злилась, а не радовалась. На мгновение у нее промелькнула мысль: пусть бы грянули такие морозы, чтобы вода замерзла и превратилась в лед, как она сама изнутри.

В ожидании Пирса Лизмей принялась расхаживать по залу аэропорта туда-сюда, не зная, что ему скажет. Обыкновенно она нетерпеливо высматривала его в толпе, и сердце у нее готово было выскочить из груди от радости, когда он появлялся в раздвижных дверях. Она бросалась ему навстречу, обвивала руками его шею, а он целовал ее в макушку, заставляя случайных наблюдателей таять от умиления. Сегодня бросаться в его объятия она не собиралась.

Наконец Пирс показался – в старом отцовском двубортном пальто, темно-синих вельветовых брюках и красном джемпере, в вырезе которого виднелся узел галстука. Архетипический англичанин за границей, неуклюже волочащий свой чемодан и выглядывающий в толпе ее лицо. Эмоции нахлынули вдруг на нее с такой силой, что она спряталась за спиной какого-то высокого мужчины. Пирс во всем этом не виноват, сказала она себе. И вообще никто не виноват. Лизмей сжала кулаки, сделала глубокий вдох и подошла к ограждению. При виде ее лицо Пирса немедленно просияло.

Он бросил чемодан и притянул Лизмей к себе.

– Вот ты где! Я уж думал, ты не приехала.

Она смогла лишь молча кивнуть в ответ. Да, он обнимал ее – здесь, где это было безопасно и ничего больше от него и не ожидалось. Но что будет, когда они приедут домой? Между ними вновь вырастет непроницаемая стена?

– У тебя все в порядке? – забеспокоился он. – Ты злишься, потому что я прилетел позже?

– Нет, конечно.

– Я ничего не мог поделать. Мы пытались заключить этот чертов контракт, и это означает, что я могу не возвращаться до второй недели января! У нас с тобой будет целых три недели!

– Три недели!

– Боже, до чего же я рад тебя видеть.

– И я тебя. – Лизмей заставила себя обнять его. – Давай-ка возьмем тележку для твоего чемодана.

Она отправилась на поиски тележки, оставив Пирса, слегка озадаченного ее froideur[92], плестись за ней следом. Лизмей чувствовала себя виноватой. Откуда ему было знать, что все это время было у нее на душе?

– Я поведу, – сказала она, когда они добрались наконец до машины. – Ты, наверное, устал.

– Да, я сегодня слегка вареный. Мы вчера просидели до полуночи, внося последние правки, и я толком не спал, так мне не терпелось поскорее тебя увидеть. – Он улыбнулся ей поверх крыши автомобиля. – Черт подери, ну и колотун же у вас. Куда холоднее, чем в Лондоне.

– Да, утром даже иней на траве был.

Иней. От нее веяло инеем. Лизмей плюхнулась на водительское сиденье, понимая, что не может так продолжать, что это нечестно с ее стороны, и в то же время отдавая себе отчет: если она сейчас сделает вид, что все в полном порядке, и будет вести себя как обычно, все так и останется навсегда, а ей невыносима была мысль о том, что их брак становится все меньше и меньше похож на тот, каким был когда-то. Им всегда было так здорово друг с другом, и ни один из них по большому счету не изменился. Просто после того, как они узнали ту ужасную новость, между ними что-то образовалось. А ей хотелось, чтобы все стало как прежде. Но как ему об этом сказать?

Может, после ужина, предварительно выпив для храбрости? Да, она так и сделает. Лизмей включила левый поворотник и, выжав педаль газа до предела, выехала на шоссе Ницца – Экс-ан-Прованс. Небо было прозрачно-голубым, пальмы темнели на фоне сверкающего моря. В любой другой день Лизмей пребывала бы в приподнятом настроении, сегодня же душа у нее уходила в пятки. На нее повеяло знакомым ароматом «Саваж», одеколона Пирса, – и ей захотелось плакать.

– Слушай, – храбро произнес он, пытаясь разрядить напряженную атмосферу, которую не мог не ощущать. – Я тут подумал, может, нам махнуть куда-нибудь покататься на лыжах, пока я здесь? Что скажешь?

Повинуясь какому-то импульсу, Лизмей свернула на обочину и ударила по тормозам.

– Что ты делаешь? – ахнул Пирс. – Здесь запрещено стоять.

– Тебе нельзя возвращаться в Лондон, – сказала она. – Если ты уедешь, случится что-то ужасное.

– Что? – Вид у него был совершенно озадаченный. – Я не могу не возвратиться.

– Я себе не доверяю.

Она смотрела прямо перед собой.

– В каком смысле не доверяешь?

– В том смысле, что я готова сделать нечто ужасное.

– Лизмей. – Он взял ее за подбородок и повернул лицо к себе. – Дорогая. Что случилось? Ты так странно сегодня себя ведешь.

В мозгу Лизмей крутилось столько мыслей, столько слов, столько страхов, что она не сразу смогла заговорить. У нее перехватило горло. Но она должна была что-то сказать. Что-то такое, что встряхнуло бы его и заставило одуматься.

– Я почти поцеловала одного человека, – произнесла она наконец. – А если бы я его поцеловала, то пошла бы и дальше. Я не сделала этого. Но мне хотелось. Очень-очень хотелось.

В глазах Пирса промелькнула растерянность, а потом его лицо исказилось. Дорогое, любимое лицо. Лизмей почувствовала себя виноватой в том, что причинила ему боль. Но разве это не было лучше, чем альтернатива? Она должна была донести до него, какие чувства испытывает. От этого зависело все. Ее счастье. Их счастье. Их будущее.

– Кто он? – спросил он наконец.

– О, – отозвалась она, – повар из кулинарной школы. И он был ни при чем. На его месте мог быть кто угодно.

– Кто угодно? – переспросил Пирс, не веря своим ушам.

– Да, кто угодно. Потому что мне невыносимо так жить. Невыносимо, что ты не… – Она попыталась подыскать нужные слова. – Что ты не прикасаешься ко мне.

Он некоторое время молчал, потом произнес:

– Ясно, – и опустил глаза, как нашкодивший мальчик, который понял, что отвертеться не удастся.

– Я чувствую себя нелюбимой, и, хотя знаю, что это не так, мне страшно. Я не хочу, чтобы что-то подобное повторилось. Не хочу смотреть на другого мужчину и думать о том, каков он в постели.

Пирс зажал уши ладонями, но Лизмей оторвала ту, что была ближе к ней, чтобы он выслушал ее.

– Единственный мужчина, с которым я хочу спать в одной постели, это ты. Но ты дал мне понять, что тебя это не интересует. А я не готова всю жизнь прожить в мертвом холодном браке. Я не готова смириться с тем, что люди будут смотреть на нас и думать, как прекрасна наша жизнь в шато и какая мы изумительная пара, в то время как все это лишь фасад. Мне надоело лежать без сна и задаваться вопросом, прикоснешься ли ты ко мне еще когда-нибудь или нет. И молиться, чтобы это оказалась та самая ночь, когда…

– Остановись.

Она повернулась к нему и увидела, что в глазах у него стоят слезы. Он дрожал. Может, она зашла слишком далеко? Может, она была чересчур жестока? Нет. Она всего-навсего сказала правду, чтобы спасти их от чего-то неизмеримо худшего.

– Мне страшно. – Когда он наконец заговорил, его голос был еле слышен. – Мне страшно, Лизмей. Мне страшно, что во мне что-то сломалось. Мне страшно, что, если я попытаюсь… – Он пожал плечами, не зная, как сформулировать то, что он пытался описать. – Что, если мы… то я просто… просто не смогу. – Он повесил голову. – Это все из-за меня. Я ни на что не гожусь. И если ты хочешь… найти кого-то другого, кто сможет дать тебе то, что тебе нужно, я не стану тебя винить. Только скажи мне об этом прямо сейчас.

Он был совершенно раздавлен. Сердце Лизмей рванулось ему навстречу. Все, чего ей хотелось, это утешить его.

– Пирс, – сказала она, – мне не нужен кто-то другой. Мне нужен ты. Но ты мне нужен весь, целиком. Мне нужно то, что было у нас всегда. В тебе ничего не сломалось. Я в этом уверена. – Она положила руку ему на щеку и повернула его лицо к себе. – Я просто хочу, чтобы мы снова стали прежними. Парой, какой были всегда. То, что произошло, не имеет никакого значения. Мы можем вернуться к нашему прошлому. Я люблю тебя так же сильно, как любила всегда. Пожалуйста, вернись ко мне.

Лизмей наклонилась, чтобы поцеловать его. Поначалу он не решался ответить, но она сперва легонько коснулась губами самого краешка его губ, потом двинулась дальше, все увереннее, пока их губы не встретились, и постепенно он начал понемногу расслабляться, и они уже целовались по-настоящему, обвившись руками и все крепче и крепче сжимая друг друга в объятиях. Этот поцелуй был таким же страстным, как в самый первый раз, как будто сейчас они лишь начинали узнавать друг друга. В конце концов они оторвались друг от друга, тяжело дыша, и Пирс со слегка ошарашенным видом откинулся на спинку сиденья.

– Боже, – выдохнул он. Губы его уже расплывались в улыбке. – Возможно, ты права. Возможно, во мне ничего не сломано. Мне было так плохо. Я так боялся, что ты захочешь чего-нибудь другого. Что ты уйдешь.

– Я не хочу ничего и никого другого. Я хочу быть с тобой.

Он кивнул на дорогу:

– Может, мы тогда… э-э… поскорее поедем домой?

Оба неуверенно рассмеялись, но атмосфера в салоне явно разрядилась. Лизмей завела двигатель, изумленная тем, что у нее хватило мужество заявить о своих чувствах вслух. Может, все еще будет хорошо? Настолько хорошо, насколько это вообще возможно. Она выжала педаль газа, и машина покатила вперед, оставляя позади милю за милей. Пирса почти сразу же сморил сон, но Лизмей не имела ничего против. Это давало ей возможность подумать, пока они едут. Ее не мучили угрызения совести за то, что случилось – или не случилось – между ней и Сириллом. В конце концов, он послужил тем катализатором, который дал ей мужество заговорить. И у него хватило ума и благородства понять, что ею двигало. Она будет до конца жизни благодарна ему за это. За то, что он оказался порядочным человеком и не поддался на сладкоголосый зов искушения.

Они подъехали к воротам шато, и Лизмей охватило ликование. С последнего приезда Пирса ворота заново выкрасили и отрегулировали.

Она похлопала его по руке:

– Просыпайся.

Он встрепенулся, потом увидел ворота и улыбнулся:

– Ого, как мы быстро доехали.

– Ты проспал час с лишним.

– Правда? Прости. Не очень-то хороший из меня вышел попутчик.

– Смотри.

Они въехали на подъездную дорожку, и она показала рукой вперед.

Там бил отреставрированный фонтан. Позади сияло в лучах зимнего солнца шато. Кипарис безмолвным часовым высился рядом. Над фасадом Лизмей все это время работала не покладая рук. Она выполола весь бурьян, а по обеим сторонам лестницы поставила по большой кадке с оливковыми деревцами. Их мечта наконец-то начинала обретать очертания в реальности.

– Сложно сказать, повезло нам или нет, – произнес Пирс негромко. – Правда?

Солнце уже понемногу клонилось за верхушки деревьев. Вечер вдвоем обещал быть уютным. Пирс принес дров и затопил в салоне камин. Лизмей заранее приготовила луковый суп и теперь, бросив в него наломанные куски багета и посыпав сверху натертым грюйером, поставила суп в духовку и пошла наверх переодеться. Шелковое белье она после прошлого раза постирала вручную и убрала обратно в комод. Лизмей улыбалась, когда надевала его, на сей раз чувствуя себя намного увереннее, потом нашла в шкафу свое любимое платье на бретельках из красного шелка, купленное в «Джигсо». Для него сейчас было слишком холодно, но ее это не смутило.

Одевшись, Лизмей спорхнула вниз. Ей казалось, что она ступает по воздуху, а на сердце у нее было так легко, как не бывало уже давно. Пирс здесь, на носу Рождество, шато начинает наконец походить на дом. Он сидел за кухонным столом и, водрузив на нос очки, листал какие-то документы, но при виде жены немедля сдвинул бумаги в сторону.

– О! – произнес он изумленно. – У нас сегодня ужин при полном параде?

– Ты можешь не наряжаться, – сказала она. – Мне просто так захотелось.

Он смотрел на нее во все глаза, совершенно завороженный. Потом снял очки и потер глаза, и она поняла, что он плачет.

– Ох, Пирс! – Она бросилась к нему. – Что случилось?

– Я поверить не могу, что так близко подошел к тому, чтобы тебя потерять, – сказал он.

– Нет. Нет, не подошел. Не потерял же.

– Ты просто невероятная, – сказал он. – Ты столько всего сделала тут без меня. Я никогда не верил в то, что шато может настолько преобразиться, но ты сделала это реальностью. А я вообще ничем тебе не помогал.

– Еще как помогал. Ты работал. Ничуть не менее усердно, чем я.

Она устроилась у него на коленях и обвила руками его шею.

– О, – сказал он. – Привет.

Не успела она опомниться, как они уже снова целовались. Сквозь шелк платья она ощущала тепло его ладоней, они скользнули по ее бедрам, сдвигая тонкий материал, пока не добрались до обнаженной кожи. Губы мужа переместились на ее шею, в то время как она, дрожа от наслаждения, расстегивала на нем рубашку. Все это было знакомо и привычно, но возбуждающе, этот внутренний жар, который разгорался в них обоих все сильнее и сильнее, пока не стал настолько нестерпимым, что Лизмей стянула платье, спихнула бумаги Пирса на пол и легла на кухонный стол.

Несколько минут спустя она села, взъерошенная, помятая и с ошалевшими глазами.

– Черт! – выругалась она. – Суп!

Пирс бросился к духовке и открыл ее. Багет и сыр превратились в угольки.

– Кажется, супа сегодня не будет, – сказал он.

Лизмей не смогла удержаться от смеха при виде его, совершенно голого, в стеганых рукавицах, с чадящей супницей в руках. Следом за ней и он тоже покатился со смеху, и вскоре они уже оба утирали слезы.

– А что, неплохой способ торжественно ввести кухню в эксплуатацию.

Лизмей удовлетворенно вздохнула.

– Придется нам с тобой обойтись на ужин остатками bûche de Nöel и сыром, – сказала она, натягивая платье.

– Звучит волшебно, – отозвался Пирс, подбирая с пола одежду. – Пойду-ка я, пожалуй, надену пижаму. Кажется, особого смысла одеваться все равно нет.

Лизмей проводила Пирса взглядом и отправилась в кладовку за рождественским поленом. Оно успело слегка размякнуть, но со взбитыми сливками сверху вполне сойдет. Накрывая на стол, она чувствовала себя совершенно умиротворенной. Нужно будет попросить Пирса: пусть пригласит рабочих пропустить по стаканчику в день окончания работ – ребята трудились на совесть, просто выше всяких похвал. Лизмей не знала, как бы без них справлялась. Может, она даже испечет им в благодарность что-нибудь английское – сосиски в тесте и пирожки с сухофруктами. Им будет приятно. И елку нужно купить. Может, в шато еще пока все вверх дном, но елка в холл просто напрашивается…

Она помедлила минутку. Если все и дальше пойдет примерно так же, она будет считать, что ее жизнь удалась. Лизмей передернуло при мысли о том, что всего несколько дней назад она стояла на этой самой кухне, поедая Сирилла глазами и готовясь пойти на отчаянный шаг. Лизмей вскинула глаза и увидела в дверях Пирса.

– Я только что позвонил Алистеру, – сообщил тот. – Сказал ему, что увольняюсь, но он не хочет меня отпускать. Тогда мы с ним договорились, что я буду три недели проводить здесь и одну в Лондоне. Да, это означает, что какое-то время у нас будет меньше денег, зато мы сможем быстрее запуститься, а после можно будет выставить на продажу дом. Как тебе такой вариант?