– Черт побери, старушка. – Пирс взгромоздился на кровать в их лондонской квартире. – Как же хорошо, когда ничего не болит. Ну то есть болит, конечно, после того как меня располосовали вдоль и поперек, но это не идет ни в какое сравнение с этим ужасным ощущением, когда тебе кажется, что твои кости гложут крысы.

Он с улыбкой откинулся на подушки.

– Надо было давным-давно это сделать. – Лизмей стащила с него туфли и поставила на пол.

– Знаю, знаю. Но я думал, что как-нибудь проскриплю без операции. Мне казалось, это все такая морока.

– Ну что, – сказала Лизмей. – Если все пойдет штатно, к Рождеству мы опять вернемся во Францию.

– Как там с хозяйством, порядок?

– У Конни все под контролем. – Она протянула руку и откинула волосы со лба Пирса. Челка слишком отросла, даже для него. – Наконец-то у нас с тобой будет время заняться собой. Подстричься. Сходить к зубному.

Они привыкли это все делать во время своих посещений Лондона. Не потому, что не доверяли французским парикмахерам, стоматологам – или хирургам, если на то пошло, – но это в каком-то смысле оправдывало поездки домой. Переводило их из разряда прихотей в разряд насущных необходимостей.

– Мне нужно прикупить новых рубашек. Пойдем тратить деньги в «Маркс и Спенсер».

Пирс поболтал ногами. Настроение у него было явно приподнятое, глаза сияли. Лизмей подозревала, что в последнее время его мучила не только боль, но и страх, а они способны совершенно изменить человека. Но теперь, когда все это осталось позади, он снова стал самим собой. А то Лизмей уже начала опасаться, что потеряла его навсегда, и надежда на возвращение мужа вот-вот готова была погаснуть, он к ней наконец вернулся.

Когда Лизмей в прошлый раз казалось, что она его теряет, все было еще более мрачно, потому что они толком не обсуждали причину, пока все не обострилось до предела. Это был слишком интимный, слишком личный, слишком болезненный для Пирса вопрос, чтобы говорить о нем вслух, и он предпочел отдалиться от нее и замкнуться в себе.

Она прекрасно видела все его увертки, попытки то отговориться занятостью или усталостью, то притвориться спящим, но понятия не имела, как подступиться к разговору. Пока не грянул кризис.

А ведь прошло почти сорок лет, потрясенно осознала Лизмей. Сорок лет минуло с того дня, когда лишь огромным усилием воли она удержалась от того, чтобы не поставить на муже крест.

1985

Стиснув руки, Лизмей ждала, когда Жерар пустит воду. Она стояла в окружении группки рабочих, которые, воспользовавшись передышкой, все как один достали сигареты. Дымя «Голуазом» и «Дискé блё», они сгрудились вокруг фонтана – в кепках, теплых тужурках, на одних мешковатые шорты, на других камуфляжные штаны. Лизмей закрыла глаза и представила, как поток воды устремляется по трубам. Чего ждать – протечки, засора или…

Послышались восторженные крики, и она открыла глаза. Вода била из фонтана триумфальной струей. Момент был символический. Поворотная точка для шато. Лизмей захлопала в ладоши вместе с остальными, и Жерар, широко улыбаясь, поклонился. Они восстановили водопровод исключительно из любви к искусству, но Лизмей не могла не признать, что Пирс был прав. Фонтан был великолепен и придавал шато бесстыдно роскошный вид.

За последние несколько недель так много всего произошло. Еще недавно Лизмей казалось, что они никогда не смогут довести все до ума, а теперь уже виднелась финишная прямая. Радиаторы излучали тепло, новые ванны, раковины и унитазы сияли первозданной белизной, отциклеванный паркет сверкал. Работы, разумеется, было еще море: оклеить обоями и покрасить стены, заказать шторы, купить мебель, – и Лизмей собиралась трудиться не покладая рук: наводить последние штрихи было ее стихией. Присмотр за рабочими отнял у нее немало сил, но ей повезло, они восприняли весь проект как личный вызов, и реставрация шато стала для них делом чести, хотя Лизмей поначалу боялась, как бы они не начали вставлять палки в колеса, лениться или тянуть резину. Впрочем, было в Лизмей нечто такое, что побуждало людей делать ей приятное. Видеть ее радость было для них наградой.

Она смотрела на шато сквозь каскад искрящихся капель. Может, жизнь Лизмей и приняла непредвиденный оборот, но, если судьба отдала шато в ее руки, в их с Пирсом руки, чтобы возродить его былое величие и вернуть людям, она поклянется заботиться о нем сколько сможет. Теперь это стало целью ее жизни.

Лизмей вынесла горячий шоколад, сдобренный каплей бренди, чтобы угостить Жерара и остальных: на дворе стоял декабрь, и пальцы у них, когда они работали, стыли от холода. Потом, собрав пустые чашки, она вернулась в кухню. Все шло по плану. Завтра прилетал Пирс, и Лизмей уже предвкушала, как он обрадуется, увидев фонтан! А в воскресенье к обеду были приглашены Марианна с Брэдом. И Сирилл. При мысли о нем сердце у Лизмей екнуло, как будто иголка проигрывателя зацепилась за крошечную зазубринку на пластинке. Она сказала себе, что не делает ничего зазорного. Обед – всего лишь жест благодарности за то, что он так многому ее научил. Ее кулинарные навыки определенно вышли на новый уровень: из умелой поварихи она стала искусной, а с опытом могла стать блестящей, как Джулия Чайлд, которая вознеслась на головокружительную высоту, бесконечно обучаясь, экспериментируя и никогда не боясь ошибиться.

Остаток дня Лизмей потратила на приготовления: варила насыщенный желированный бульон из костей для faisan chasseur[86] – в кладовке ждали своего часа две фазаньи тушки, подвешенные к балке, – пекла круглую песочную основу pâte brisée и бисквит для bûche de Noël[87]. Все эти операции стали для нее чем-то совершенно обыденным: она уверенно взбивала, снимала пену, мешала и процеживала.

В два часа дня она решила, что у нее недостаточно посуды для пира, который она готовила. Можно, разумеется, было одолжить недостающее у мадам КК или у Хьюго с Джерри, но ей почему-то хотелось иметь собственную. Тогда она мотнулась на машине в Л’Иль-сюр-ля-Сорг, крошечный городишко неподалеку, битком набитый антикварными лавками и комиссионками. Здесь она провела час в поисках, начисто выпав из реальности. Это напомнило ей времена работы в аукционном доме, тот азарт, с которым она копалась в чужом старье, – ведь ты никогда не знал, на какую жемчужину совершенно случайно можешь наткнуться.

Во время поисков ей то и дело попадались вещи, которые так и просились в шато: богато украшенные позолоченные зеркала, картины с животными, мраморные урны, хорошенький маленький шезлонг. Но обставлять шато было пока не время, так что ей приходилось обуздывать желание немедленно все это скупить. Вместо этого она откопала роскошную белую супницу с ручками в виде львиных голов. К ее неописуемой радости, нашлись и подходящие к ней глубокие тарелки. Она немедленно их схватила, поскольку суп неизбежно должен был занимать в меню важное место, в особенности в обеденное время. Окрыленная этим приобретением, Лизмей взяла еще белоснежную льняную скатерть с салфетками в комплекте, набор ножей с гравировкой, ложки и вилки с костяными черенками, связанные шнурком, а также дюжину хрустальных винных бокалов, сказав себе, что когда-нибудь ей все равно все это понадобится, так что она лишь немного забежала вперед.

Домой Лизмей ехала в приподнятом настроении. Не успела она зайти в кухню, как зазвонил телефон.

– Дорогая. – Это был Пирс, и по его голосу она сразу поняла, что ничего хорошего не услышит. – У нас тут настоящий завал, и Алистер упросил меня задержаться до среды. Мне придется отменить мой завтрашний перелет.

– Ясно. – Лизмей не знала даже, что и сказать. Жаловаться она не могла, потому что Пирс зарабатывал на все это. Да вот хотя бы на те вещи, которые она только что купила. – Ну вот. А я уже пригласила людей на воскресный обед.

– Придется тебе всем этим заниматься без меня. Мне очень жаль.

Вправду ли ему было жаль? В Лизмей закрадывались сомнения. Но она едва ли могла обвинить мужа во лжи. И потом, он ведь наверняка должен был по ней соскучиться? Она закусила щеку изнутри, охваченная внезапной неуверенностью в их будущем, хотя всего минуту назад ее переполняло радостное возбуждение.

– Ничего страшного, – делано бодрым тоном проговорила она. – Увидимся в среду. У меня для тебя сюрприз!

Фонтан во дворе продолжал бить. Когда она вернулась из Л’Иль-сюр-ля-Сорга, солнце уже заходило за горизонт, и при виде его последних лучей, пробивающихся сквозь хрустальную россыпь капель, Лизмей охватила острая радость. Но теперь возбуждение схлынуло, и ее одолели сомнения. Она положила трубку и присела за кухонный стол. Что стояло за этой задержкой? То, что она, Лизмей, была болезненным напоминанием о том, чего они лишились? Она чувствовала себя задетой. Это было болезненно и для нее тоже. Лизмей все это время была ему верна, делала все, что было в ее силах, чтобы его защитить, но она от многого отказалась. У него выбора не было, но у нее-то был, даже сейчас, даже если она и выбрала остаться с ним и строить новую жизнь здесь, во Франции. Шато придало ее жизни смысл, но только если он был с ней рядом.

Она посмотрела на свой безупречный песочный корж, на кувшин с бульоном, на золотистый бисквит и ощутила укол совести. Теперь, когда Пирс сказал, что его здесь в воскресенье не будет, мысль о присутствии в доме Сирилла вызывала у нее одновременно страх и возбуждение. Это было неправильно, и она это понимала.

Ей следовало отменить обед. Но она знала, что Марианна расстроится, к тому же это был ее последний шанс повидаться с ней и Брэдом перед тем, как те вернутся в Штаты. А просто попросить Сирилла не приходить Лизмей не могла. Это было бы невежливо. Может, позвать кого-нибудь еще? Чем больше будет народу, тем в большей безопасности она будет. Может, мадам КК – под ее пронзительным взглядом не случится ничего предосудительного. Или Хьюго с Джерри? Но они будут флиртовать с Сириллом и состязаться за его внимание, и, как бы Лизмей ни любила эту парочку, они имели склонность заполнять собой все пространство.

И потом, она все уже закупила и даже кое-что начала готовить. Отправить все это в помойку было бы непростительным расточительством, а до среды оно не доживет. Да, Лизмей вздыхала по Сириллу, но кто на ее месте не вздыхал бы? Она без труда справилась бы со всем этим, если бы вела себя как взрослая женщина, а не как глупая девчонка. Лизмей сказала себе, что хочет всего лишь получить от него одобрение ее кулинарного мастерства, и именно на этом ей и следует сосредоточиться. На том, чтобы все прошло идеально.

Чтобы успокоиться, она перьевой ручкой записала на подвернувшейся картонке меню:

Tartelettes aux poires et Rocquefort aux noisettes[88]

Velouté de champignons[89]

Faisan chasseur

Bûche de Nöel

Fromage

Лизмей прислонила ее к стоявшей на столе миске и некоторое время смотрела на перечень блюд. Да, все они достаточно праздничные, и в то же время ей вполне по зубам. Так почему же под ложечкой у нее сосало от ужаса?

С утра в воскресенье Лизмей проверила и еще раз перепроверила свой план с графиком приготовления блюд и закончила недоделанное накануне. Поскольку ехать в аэропорт за Пирсом в субботу было не нужно, она успела сделать практически все заранее. Осталось только приготовить pommes purées, которое она собиралась подать на гарнир к фазану. Сирилл научил их, что идеальное соотношение картофеля к сливочному маслу должно быть два к одному, и она до сих пор не могла до конца в это поверить, памятуя тот жалкий кусочек масла «Лурпак», который она раньше бросала в кастрюлю, готовя пюре. Но она пробовала то, что получалось на выходе, и это было потрясающе вкусно, поэтому намерена была попробовать сегодня соблюсти рецепт.

Стол она накрыла в столовой, хотя отделка там до сих пор не была завершена. Со стен клочьями свисали старые обои, на окнах не было штор, но она разожгла камин – здесь он был не таким роскошным, как в салоне, зато необыкновенно оживлял помещение. Развернув новую скатерть, она застелила стол, который остался от предыдущих хозяев, и выложила поверх все свои недавние приобретения: красивые столовые приборы, вышитые салфетки, суповые тарелки, хрустальные бокалы для вина. Потом нарвала в саду плюща и разложила по всей длине стола. Зимнее солнце просочилось в окна и облило эту сцену бледным светом, сделав ее похожей на натюрморт в серебристо-бело-зеленых тонах, и Лизмей ощутила прилив гордости.

Как бы ей хотелось, чтобы Пирс увидел все это, увидел доказательство того, что решение, которое они приняли, было правильным, – ну кто не захотел бы сидеть за таким столом? Она рисовала в своем воображении их будущих гостей, перебирающихся в столовую после аперитива в салоне, рассаживающихся за столом, восторженно восклицающих, с нетерпением ждущих, когда подадут еду. «Это будет чудесно», – хотелось ей прошептать ему, но его здесь не было. Как не было и в тот миг, когда заработал фонтан. Она знала, что его вины в этом нет, что он остается в Англии по необходимости, что по-другому никак, но в глубине души не могла отделаться от мысли, что для него это способ держать ее на расстоянии, что, пока Пирс вдали от нее, он может не вспоминать о…

Это не навсегда, твердо сказала она себе. Он прилетит на следующей неделе.

После полудня она взбежала на второй этаж, чтобы выбрать наряд. На занятиях в кулинарной школе Лизмей всегда была в джинсах, поэтому думала сейчас для разнообразия надеть платье, но потом ей пришло в голову, что Брэд с Марианной американцы и потому, скорее всего, придут, одетые буднично, а ей не хотелось, чтобы они почувствовали себя недостаточно нарядными. Она никак не могла выбрать и отвергла несколько вариантов, прежде чем остановиться на белой в розовую полоску шелковой рубашке и белых джинсах – этот вариант показался ей более торжественным, чем обычные, голубые.

Все это время Лизмей, разумеется, упорно делала вид, что старается не ради Сирилла. Он тут вообще ни при чем, убеждала она себя. Когда устраиваешь вечеринку, выбор наряда – половина удовольствия. Они с Жанной могли часами продумывать образы, одалживая друг у друга вещи, мотаясь в Кенсингтон, чтобы в одном из тамошних магазинчиков срочно купить пышную юбку или висячие сережки, сооружая друг другу прически, задыхаясь в клубах лака для волос и подпевая Джорджу Майклу.

Спохватившись, что на сборы осталось всего двадцать минут, Лизмей запрыгнула в ванну и наспех ополоснулась, затем, завернутая в полотенце, направилась к ящику с нижним бельем. Некоторое время она стояла, рассматривая его содержимое. В самом дальнем углу лежал маленький пакетик, обернутый папиросной бумагой. Никто не знал, кроме нее, сколько она выложила за этот комплект от Дженет Реджер на Бошан-плейс перед самым отъездом во Францию. Глупо, наверное, было покупать роскошное нижнее белье в Англии, когда французы были признанными экспертами по этой части, но Лизмей готова была на все, лишь бы привлечь внимание Пирса.

Комплект так и пролежал все это время в ящике, ни разу не надетый.

Она достала сверток и, разорвав папиросную бумагу, достала невесомое облачко бело-розового шелка. Когда они с Жанной только начали вместе снимать квартиру, та как-то раз сказала ей, что неправильно беречь вещи для особого случая.

– Ты должна носить все самое лучшее каждый день, – произнесла Жанна с французской будничностью. – Ради себя. Не ради кого-то еще.

С тех пор Лизмей старалась жить в соответствии с этим правилом, хотя этот комплект белья со времени покупки так и оставался нераспакованным. Ей все казалось, что момент неподходящий. Она слишком боялась быть отвергнутой. Но сегодня ей захотелось почувствовать шелк на своей коже. Ради себя.

Надев белье, она даже не бросила взгляд на себя в зеркало. Она не смогла бы посмотреть себе в глаза. Лизмей натянула джинсы, застегнула рубашку, добавила нитку жемчуга – натурального, мама подарила его ей на тридцатилетие – и побрызгалась духами. Потом взбила волосы. На занятиях она всегда стягивала их в хвост, сегодня же они блестящей волной бледного золота ниспадали на плечи.

За окном зашуршал гравий под колесами подъезжающей машины. Лизмей усилием воли удержалась, чтобы не броситься к окну узнать, кто приехал первым. Она и сама не очень понимала, кого надеялась увидеть.

Это оказались Марианна с Брэдом. Они выскочили из арендованной машины и принялись с восторженным видом оглядываться. Лизмей была тронута тем, что они оба принарядились: на Брэде был пиджак с галстуком, а на Марианне черное бархатное платье с открытыми плечами.

– Я еле в него влезла, – шепнула она Лизмей, когда они поднимались по лестнице. – Это, наверное, последний раз, когда я его надеваю. Я чересчур нарядная?

– Вовсе нет. Теперь я чувствую себя недостаточно нарядной. И я понятия не имею, зачем вырядилась в белые джинсы, если еще буду готовить.

Гости были разочарованы, узнав, что Пирс не приехал, но зато шато совершенно их покорило. Лизмей устроила им маленькую экскурсию, и они забросали ее вопросами о его истории и пришли в восторг, когда она рассказала им о его предполагаемой связи с Полиной Бонапарт.

– Сестра Наполеона? Не может быть!

Глаза у Марианны округлились от возбуждения.

– Это всего лишь слухи, – засмеялась Лизмей. – Но мне нравится думать, что ее дух до сих пор витает здесь, в этих комнатах. Хотя она была та еще вертихвостка. Умела жить с размахом.

– Непросто ей, наверное, было управляться с таким количеством любовников. Но может, ее муж пренебрегал ею?

Марианна сунула руку в ладонь Брэда и улыбнулась ему, как будто хотела уверить его в том, что он-то совсем не такой. Он засмеялся и, обняв ее за плечи, притянул к себе.

– Марианна же рассказала тебе наши новости? – спросил он Лизмей.

Та покосилась на Марианну, не уверенная, что Брэд не обидится, узнав, что она уже в курсе.

– Я сказала ему, что сказала тебе, – засмеялась Марианна. – Он знает, что я совершенно не способна что-то сохранить в тайне.

– Это чудесная новость. И вы будете замечательными родителями.

Лизмей стало грустно, что они завтра улетают. Она так привязалась к ним обоим за то время, что они провели вместе, бок о бок колдуя над плитой. Ей нравилась их независимость, нравилось, что у них хватило решимости на три месяца все бросить и переехать во Францию, чтобы исполнить свою мечту. Разумеется, такая роскошь была доступна не всем, и Лизмей подозревала, что оба они были достаточно успешны в своей карьере, если могли позволить себе три месяца не работать, но все равно для этого требовалось определенное мужество.

– Мы собираемся оборудовать на верхнем этаже детскую.

– О! – просиял Брэд. – Ты хочешь сказать, что…

Марианна метнула на него предостерегающий взгляд, и он осекся, сообразив, что неверно истолковал слова Лизмей.

– Для гостей, – поспешила добавить та, чтобы сгладить неловкость.

– Прости. – Брэд, пунцовый от смущения, вскинул руки.

– Ничего страшного, – улыбнулась ему Лизмей. – К сожалению, мы с Пирсом не можем иметь своих детей. Но мы с радостью будем принимать у себя чужих. Я хочу поставить на чердаке двухъярусные кровати. Не только же взрослые должны иметь возможность сюда приезжать, правда?

Она слишком много говорила, так бывало всегда, когда в разговоре возникала неловкость. Некоторое время все молча смотрели друг на друга, не понимая, как замять промах Брэда. У Марианны был такой вид, как будто она вот-вот заплачет. Да и у Брэда тоже. Лизмей подумала, что, наверное, пора предложить им выпить.

К счастью, из холла очень вовремя послышался голос:

– Ку-ку!

– Это Сирилл! – воскликнула Лизмей со смесью облегчения и еще какого-то более сладкого чувства.

Брэд с Марианной последовали за ней в холл. Сирилл стоял в дверях. Выглядел он гораздо более soigné[90], чем они привыкли видеть его на занятиях в кулинарной школе: в кремовых слаксах и темно-синем свитере, растрепанные кудрявые волосы аккуратно уложены. В руках он держал банку с консервированными фруктами, которую протянул Лизмей.

– Vieux garçon, – пояснил он. – Так во Франции мы называем мужчину, который завалялся на полке. Как я. – Он подмигнул. – Здесь вишни, абрикосы, персики, сливы, клубника, замоченные в алкоголе с сахаром. Только, чур, до Рождества не открывать. – Он погрозил ей указательным пальцем, потом прижал его к большому и поцеловал их. – На Рождество откроешь – и будешь наслаждаться.

– Это потрясающе, Сирилл. Спасибо. – Лизмей взяла банку. – К сожалению, Пирсу пришлось задержаться в Лондоне по работе, так что сегодня его не будет.

Сирилл никак не отреагировал на эту новость. Вместо этого он принялся оглядываться по сторонам.

– Так, значит, – произнес он, – это и есть твое маленькое шато.

– Не такое уж и маленькое, – заметил Брэд.

– Magnifique! – Сирилл восхищенно покачал головой.

– Ты пропустил экскурсию, Сирилл, – упрекнула его Марианна.

– Может, Лизмей повторит ее для меня чуть попозже?

– Идемте в салон, – сказала Лизмей гостям, чувствуя, как при мысли об экскурсии с ним один на один по дому внутри у нее поднялась волна жара. – Я как раз собиралась откупорить вино. Разумеется, ремонт еще не окончен. Не присматривайтесь слишком внимательно. Повсюду пыль. Но мы уже на финишной прямой. Все намного менее печально, чем когда мы въехали. Шато было в очень запущенном состоянии.

– Это просто преступление, – сказал Сирилл. – Как можно не заботиться о такой красоте?

Лизмей остановилась в дверях, пропуская Брэда с Марианной вперед, и Сирилл обнял ее за талию. Ей хотелось стоять так вечно, ощущая тепло его пальцев сквозь шелк рубашки, но она была хозяйкой дома, поэтому прошла в комнату, и при виде огня в камине, который она разожгла, бутылки шампанского, охлаждающейся в серебряном ведерке со льдом, блюда с тарталетками, ждущими своего часа на старинном кофейном столике, который она нашла в сарае, ее охватила гордость.

Она подошла достать бутылку, но Сирилл, опередив ее, раскрутил проволочку и аккуратно откупорил пробку, не снимая мюзле, так что хлопок был едва слышен. Стоя у камина, где ярко пылал огонь, он выглядел совершенно как дома, когда взял с подноса бокал и, наполнив его, протянул Марианне. Как хозяин.

За обедом они много шутили и смеялись. Лизмей была очень раскованной хозяйкой. На званых ужинах у них дома, в Лондоне, всегда царила непринужденная атмосфера, и Лизмей особо не церемонилась. Она всегда следила за тем, чтобы все выглядело красиво, а еда была вкусной, но как только вино было разлито и каждый брал в руки бокал, Лизмей позволяла вечеру идти своим чередом, не пытаясь загнать никого в рамки. Несмотря на величественную обстановку, такое неформальное отношение, казалось, прекрасно работало и здесь. Марианне с Брэдом она не позволяла даже пальцем пошевельнуть: «Вы почетные гости, к тому же завтра вам предстоит долгий перелет», но Сирилл каждый раз вскакивал, чтобы помочь ей убрать тарелки или принести следующее блюдо. Он передвигался по кухне так уверенно, как будто был у себя дома, и на миг Лизмей представила его у руля шато. Какое это было бы приобретение!

Она тут же устыдилась своей предательской мысли.

– Dix sur dix, – сказал ей Сирилл, когда она вынесла bûche de Nöel. Оно было украшено фундуком, оплетенным нитями сахарной ваты, изготовить которые было задачей высочайшей сложности. – Десять из десяти. Пожалуй, ты моя самая звездная ученица.

– Эй, заводить любимчиков нечестно! – запротестовала Марианна.

Лизмей погрузила в рождественское полено нож. Она была польщена, хотя и знала, что Сирилл шутит. Или она и впрямь была его любимицей – но совершенно по иной причине? Она видела, что от Марианны не укрылись проскакивающие между ними искры. Ее новая подруга вообще была очень проницательной, и всякий раз, когда Сирилл касался руки Лизмей или отпускал замечание, адресованное лишь ей одной, она чувствовала себя неловко.

– Я очень тобой горжусь, – поправился Сирилл, приложив руку к сердцу. В глазах его плясали озорные искорки.

Когда Лизмей подала сыр, Брэд с Марианной заговорили о том, что хотят вернуться, как только это будет осуществимо.

– И вы тоже должны непременно приехать к нам! – сказала Марианна. – Серьезно, приезжайте кататься на лыжах. В Вермонт. У семьи Брэда там совершенно чумовой старинный дом. Он почти развалился, но зато стоит почти рядом со склоном, и там так здорово! Хотя, наверное, в этом сезоне я на лыжах не покатаюсь…

Сирилл ничего не ответил, лишь подлил себе еще «Жигондаса».

– Приезжайте, когда захотите, – сказал Брэд. – Как только выпадет снег, дом в полном вашем распоряжении.

Лизмей поднялась, чтобы зажечь лампы и подбросить в огонь полено, поскольку уже начали наступать сумерки. За окнами без занавесок на небо выкатилась бледная луна и повисла за платаном. Где-то вдалеке ухала сова. Стол являл собой картину знатно проведенного вечера: пустые бутылки, остатки сладкого полена, тарелка с парой ломтиков сыра, и все это в обрамлении крошек, пятен пролитого вина и смятых салфеток.

– Кофе? – предложила Лизмей.

Она чувствовала, что близится конец праздничных посиделок, и не очень понимала, в какую сторону все повернется. Ей было не по себе. Что сделает Сирилл? Между ними искрило так, что атомы желания были практически видимы в воздухе, как пылинки.

– Вообще-то, нам уже пора, – сказал Брэд, отодвигая стул.

– Я не хочу уходить, – вздохнула Марианна. – Мне здесь хорошо, как дома. И потом, надо же помочь тебе все это прибрать.

– Нет-нет, что ты. Даже не думай об этом, – покачала головой Лизмей. – У вас и без того дел полно.

– Я помогу, – сказал Сирилл. – Я отлично мою посуду. И очень быстро.

– Спасибо, – кивнула Лизмей. – Я буду очень признательна. Ужасно обидно, когда после веселого застолья все расходятся, а ты остаешься убирать все в одиночку.

– Пойдем, солнышко. – Брэд положил руку Марианне на плечо. – Нам завтра с утра в аэропорт ехать, а у нас еще вещи до конца не собраны.

– Я просто как в сказке побывала. – Марианна снова вздохнула и неохотно поднялась. – Никогда этого не забуду. Когда вы доделаете ремонт, здесь будет просто потрясающе, Лизмей. Вам с Пирсом очень повезло.

– Я знаю. Мне постоянно хочется себя ущипнуть. Мы живем в сбывшейся мечте. Нам так повезло быть хранителями этого шато. Надеюсь, Полина сочла бы, что оно в хороших руках.

Эти фразы прозвучали так гладко, будто она их отрепетировала.

Все двинулись в холл, и Лизмей принесла Брэду с Марианной пальто, которые повесила на перила лестницы. Во дворе она обняла Марианну:

– Дай мне знать, когда малыш родится. И береги себя.

– Обязательно, – пообещала Марианна. – И будь осторожна, – добавила она sotto voce[91]. – Он страшно обаятельный. Но я ходока вижу с первого взгляда.

Лизмей покосилась на Брэда с Сириллом, которые обменивались рукопожатиями и хлопали друг друга по спине в знак мужской солидарности.

– О, не волнуйся. Я безжалостно припашу его помогать мне делать уборку, а потом выпровожу.

Ее смех прозвенел в холодном ночном воздухе, фальшивый насквозь.

– Ты уверена, что все будет в порядке?

Марианна сжала ее плечи. Во взгляде ее явственно читались обеспокоенность и сомнение.

– В полнейшем. – Лизмей отдавала себе отчет в том, что ответ звучит не очень-то убедительно.

Сирилл подошел и встал рядом с ней, глядя, как Брэд с Марианной садятся в машину и уезжают. Они стояли у подножия лестницы и махали вслед, пока задние фары не скрылись в темноте за воротами. Лизмей дрожала от холода – или это было предвкушение?

Сирилл повернулся к ней. Она ожидала увидеть улыбку, смеющиеся глаза или заговорщицкое выражение лица. Но вид у него был серьезный, и ей показалось, что он готов пойти на попятный.

– Мне тоже нужно ехать, – сказал он. – После того, как я помогу тебе все прибрать.

Она молча смотрела на него, ожидая, что он обнимет ее, впервые поцелует, запустит пальцы в ее волосы.

Осмелев, она протянула руку и положила ладонь ему на грудь:

– Неужели ты ничего не чувствуешь?

Чувствует, она знала, потому что сердце у него билось сильно и часто. Но он накрыл ее ладонь своей и отвел в сторону. Лизмей показалось, что сердце у нее в груди разбилось на тысячу осколков.

– У тебя здесь просто чудесно, – произнес он негромко. – Это настоящая сказка. Я не могу разрушить чужую сказку.

Он был прав, разумеется. Им с Пирсом необыкновенно повезло иметь что-то, чего не было у других, и это было невероятно захватывающе. Но, боже правый, как же ей хотелось прикосновения чьих-то рук, чтобы ее целовали, хотелось вновь испытать то блаженное беспамятство, по которому она так скучала. Все это когда-то было у них с Пирсом – дело вовсе не в том, что в их отношениях не было огня. В спальне они никогда не надоедали друг другу, даже когда полтора года пытались зачать ребенка и стало понятно: что-то не в порядке. Это никак не отражалось на Пирсе – до того рокового дня, когда врач вынес им окончательный вердикт. С тех пор он ни разу к ней не прикоснулся, только рассеянно обнимал в аэропорту, когда прилетал или улетал, или дежурно чмокал в щеку.

Время вдруг стало тянуться невероятно медленно, секунды превратились в часы, а она все никак не могла решить, что сказать. Сирилл, казалось, к месту прирос ногами. Вечерний ветер ерошил его кудри. Чего он ждал? Что она станет настаивать? Хотел, чтобы она сделала первый шаг, чтобы, если они бросятся друг другу в объятия, его ни в чем нельзя было упрекнуть? Лизмей прекрасно знала, что, если она сделает этот шаг, прижмется к нему, вопьется губами ему в губы, он не устоит. От его близости внутри у нее все трепетало. Ну почему желание всегда наводит на тебя морок, толкает на безумства, заставляет отбросить прочь благоразумие, требует немедленно отдаться целиком и полностью, нашептывая: это единственное, что по-настоящему имеет значение. У нее были считаные секунды на то, чтобы принять решение.

– Ладно, – произнесла она бодрым тоном, отступая от него. – Не надо ничего мыть. Честное слово. Я сама. Будет чем заняться вечером. – Она посмотрела на часы. – И в шесть будет звонить Пирс. Мы с ним всегда созваниваемся в воскресенье вечером. Это наш маленький обычай.

Упоминание Пирса разрушило чары. Миг был упущен; искра между ними погасла. Сирилл, похоже, был несколько ошарашен тем, что она не стала настаивать. Видимо, он все-таки ожидал другого.

– Хорошо. – Он кивнул. – Что ж, тогда спокойной ночи.

– Спокойной ночи, – ответила Лизмей. – И… спасибо тебе за все. Ты многому меня научил.

И не только в кулинарии, подумалось ей.

Целовать его на прощание было слишком опасно, даже в щеку. Вместо этого Лизмей неуклюже помахала ему рукой, взбежала по лестнице в дом, захлопнула за собой дверь и несколько секунд стояла, прислонившись к ней спиной. Вдруг он бросится за ней и забарабанит в дверь, чтобы она впустила его? Лизмей ждала, но ничего не происходило. Потом полышался шум заводящегося двигателя, и по гравию прошуршали шины. Он уехал, как преступник с места преступления. Шато ее, казалось, не одобряет, как будто знает, что у нее на уме.

– Ты наверняка видело и куда худшие вещи, – произнесла она вслух с вызовом, потом бросилась по лестнице вверх, к себе в комнату, оставив непогашенный камин и немытую посуду.

Она стащила с себя одежду, скомкав белье. Потом натянула ночную рубашку, забралась в постель и долго лежала, глядя в потолок. В висках у нее пульсировало от красного вина и разочарования. Плакать было нельзя. Если она начнет, то уже не остановится.

Потому что был миг, когда она посмотрела на Сирилла в свете луны – и увидела дверцу в иное будущее. Будущее, в котором могли быть дети. Родная кровь.

Что заставило ее отступить – трусость или верность?

Или это был страх, что этого шанса у нее нет? Что для Сирилла она станет лишь мимолетным увлечением, пустяковой интрижкой, способом доказать собственную неотразимость? Тогда она разрушила бы все ради непродолжительного романа, эгоистичной потребности получить подтверждение собственной привлекательности. Ведь не в последнюю очередь ее влекло к нему тщеславие. В глубине души она это понимала.

Марианна знала. Она чувствовала, насколько подруга уязвима, как сильно Лизмей изголодалась. Что плохого в том, чтобы хотеть быть желанной? Лизмей видела, какими глазами Брэд смотрел на Марианну, и ничего на свете ей не хотелось сильнее. Что она сделала, чтобы вот так ее обдавало холодом?

Она запуталась. Ей было грустно. Она чувствовала себя такой потерянной. Несмотря на то что у каждого ее дня была цель и она многого достигла, ей казалось, что она на всех парах летит в будущее, которое ей навязали, не дав ни единого шанса задуматься о своих чувствах, не говоря уже о том, чтобы их выразить. Лизмей внезапно почувствовала себя очень одинокой. Ей так хотелось, чтобы Марианна была рядом. Ей всегда казалось, что Марианне можно открыть душу, но теперь она этого никогда не узнает. Может, позвонить Жанне? Но одна мысль о том, что придется все ей объяснять, приводила Лизмей в ужас. Она не могла облечь в слова ту животную тягу, которую испытывала к Сириллу. Все это будет выглядеть как дешевая мелодрама и потворство своим низменным желаниям. Как она объяснит, что дело вовсе не в похоти, а в тоске по тому, что у нее могло быть?

Внизу надрывался телефон. Звонок эхом метался по шато, отскакивая от каменных стен. Ей не хотелось разговаривать с Пирсом. Не хотелось думать, не хотелось чувствовать. Все, чего ей хотелось, это провалиться в бархатную черноту сна и хоть на какое-то время получить благословенную передышку от неотступно бьющегося в мозгу вопроса, который будет терзать ее до конца жизни.

А что, если бы? А что, если бы? А что, если бы?