На утро, проснувшись, я первым делом проверила банковский счет шато. Эшли, разумеется, заплатил. Это стало для меня огромным облегчением. Кроме того, я получила многословное письмо от Колетт, в котором та еще раз рассыпалась в благодарностях за восхитительный уик-энд и обещала оставить пятизвездочный отзыв. Он был бы уже вторым с моего приезда, что должно было немного улучшить среднюю оценку шато. Все, что от меня требовалось, – это продолжать так и дальше. Так что мне очень нужны были Дельфина и Лилу.

По дороге в Барль я неожиданно поймала себя на том, что нервничаю. Несмотря на строптивый характер Лилу, я ценила ее и хотела вернуть, но в то же самое время была совершенно убеждена в том, что вернуться в ее же собственных интересах. Я могла многому ее научить, но важнее всего было то, что я могла дать ей уверенность в себе. Да, ее напускная бравада могла ввести не слишком проницательного наблюдателя в заблуждение, как и ее синие волосы и боевой раскрас вкупе с внешней непробиваемостью и упрямством, но Лилу необходимы были большая вера в собственные способности и цель, к которой она могла бы идти.

Ее дом находился на одной из извилистых улочек на окраине Барля. Его пыльно-розовые каменные стены и светлые ставни напомнили мне дом моей бабушки на другом конце городка. Я постучалась и стала ждать. Через несколько минут, когда я начала уже терять всякую надежду, дверь приоткрылась, и на меня настороженно уставилась крошечная пожилая женщина в стеганом халате.

– Bonjour, madame, – очень вежливо произнесла я, отдавая себе отчет в том, что в этой семье неожиданному стуку в дверь могут быть и не рады. – Я хотела бы поговорить с Лилу, если можно. Я Конни. Из шато.

– Чего вам надо?

В ее скрипучем голосе явственно слышалось подозрение.

– Я хочу извиниться. – Мне надо было выманить ее из дома. – Вчера между нами произошло небольшое недоразумение, и я хотела бы его прояснить.

Она медленно моргнула набрякшими веками, пытаясь осмыслить мои слова. Ее лицо прочерчивали глубокие морщины, каких не бывает только от старости или болезни. Они свидетельствовали о боли и тревоге. Как мать, я очень хорошо понимала эту всепоглощающую потребность защитить свою семью, даже когда ты не согласна с тем, как они себя ведут. Эди с Гарри были хорошими ребятами, но и они тоже делали глупости. Вытаскивать их было утомительно и стоило мне многих бессонных ночей. Если то, что я слышала о семье Лилу, было правдой, ее бабушка должна была не спать по ночам годами, мучительно обдумывая происходящее и ломая голову, как лучше поступить.

Она кивком пригласила меня проходить в дом, и я двинулась внутрь следом за ней. Мы прошли через крохотную кухоньку с кафельной плиткой на полу и массивными дубовыми шкафчиками и очутились в гостиной с двумя кожаными диванами и обеденным столом. Повсюду были развешаны и расставлены ничем не примечательные безделушки и картины, сервант ломился от глиняной посуды, а шторы на окошках были атласные, в бордово-белую полоску. Почетное место в углу занимал телевизор, громоздкий и старомодный, не современный с плоским экраном. Это ничем не напоминало злачное место. Дом как дом.

Отопление шпарило на полную мощность, поэтому в комнате было очень душно, и пахло разогретым супом минестроне из банки. Бабушка Лилу со вздохом опустилась на диван и жестом указала мне на противоположный край. Я села и стала ждать, когда она заговорит.

– Elle a disparu, – прошептала она, закрыв глаза.

– Лилу исчезла?

Она кивнула.

– Она рассказала мне, что произошло в шато. Я рассердилась на нее за то, что она ушла. Сказала ей, что она дура набитая.

Она откинулась на спинку, застеленную вязаной накидкой. Путешествие до входной двери и обратно явно ее утомило.

Сердце у меня гулко бухало. Мне невыносима была мысль о том, что этот самодовольный индюк Эшли сломал девчонке жизнь.

– Мне очень жаль, что она подумала… что мы подумали…

Мне не хотелось даже произносить это вслух. Это было так отвратительно. Так нечестно.

Grandmaman[83] поерзала на своем диване. Она была болезненно худа, из-под халата торчали костлявые старческие колени, ступни тонули в меховых шлепанцах.

– Она всегда жила в тени своей матери. Но Лилу – не мать. Я очень старалась вырастить ее хорошей девочкой. Но с Мари я напортачила, так что теперь живу в постоянном страхе. – Она приложила руку к груди. Ей было тяжело дышать, но был ли тому причиной недуг или волнение, я сказать не могла.

– Вы не знаете, где она может быть? Потому что мы хотим ее вернуть. Она нужна нам. – Я немного помолчала. – И я думаю, что мы тоже ей нужны.

– Oui. – Она снова открыла глаза и согласно кивнула. – Ей нужно строить свою жизнь, а не прыгать вокруг меня. Но она твердит, что меня не бросит, покуда я жива. – Она помолчала. – Вернее, твердила. До вчерашнего дня. Наверное, я наговорила лишнего. – Старуха поморщилась. – Я думаю, она поехала в Марсель. К брату.

– Вы знаете, где он живет? Мы можем поехать туда и найти ее?

Старуха покачала головой:

– Это плохая идея.

Она закашлялась, сотрясаясь всем телом. Я испугалась, что женщина сейчас задохнется, и вскочила на ноги, чтобы помочь, но она вскинула ладонь, чтобы я не приближалась, и в конце концов кашель утих. Я не знала, что тут еще можно сказать или сделать.

– Если она объявится, вы не могли бы передать ей мое сообщение? – попросила я, поднимаясь. – Передайте ей, что в пятницу к нам снова приезжают гости. И мне без нее не справиться.

Grandmaman кивнула, уткнувшись взглядом в колени. Мне показалось, что в глазах у нее блеснула слезинка, и сердце у меня защемило от жалости. Она понимала, что умирает, понимала, что не справилась, а теперь единственная живая душа, которую она любила, отвернулась от нее. Я должна была найти Лилу. Я представила, как сижу рядом с Фионой на переднем сиденье ее фургона, пока мы с ней методично наматываем круги, прочесывая улицы Марселя в поисках девушки. Не на это я подписывалась, когда соглашалась присмотреть за шато. Но у меня не было выбора. Это был мой долг перед всеми.

Я вернулась к машине, которую припарковала у каменной стены, откуда открывался вид на долину. Ее обрамляли аккуратно подстриженные лаймовые деревья, в эту пору совершенно голые. Внизу виднелись ресторанчики, закрытые на зиму. Летом в них было бы невозможно найти свободный столик на террасе, а улицы были бы запружены докрасна обгоревшими под палящим прованским солнцем туристами, фотографирующими живописную панораму. Я на миг остановилась. Было холодно и безлюдно, воздух отличался той прозрачностью, которая несовместима с дрожащим солнечным маревом летних месяцев. Я стояла неподвижно, вдыхала морозный воздух и, глядя на деревушки, рассыпанные здесь и там, на сколько хватало глаз, думала о том, как же сильно я люблю этот край: его пейзажи, его архитектуру, его искусство, его еду. Все они произрастали друг из друга, создавая то, что для меня было идеальным стилем жизни. Мне никогда не хотелось отсюда уезжать. Здесь я чувствовала мамино присутствие куда острее, чем в Англии. Возможно, именно грусть по ней порождала это щемящее чувство? У валлийцев есть для него даже специальное слово: hiraeth. Тоска по месту, где ты наконец почувствуешь себя дома. Смутное томление.

Я напомнила себе: ты и так здесь. Необходимости тосковать нет. Но наверное, я понимала, что вечно это не продлится. Что время моего пребывания здесь утекает. В какой-то момент мне придется взглянуть в лицо реальности и вернуться в Англию. Я обвела взглядом окрестности, и меня вдруг накрыло ностальгией по тем счастливым временам, которые мы провели здесь всей семьей. Мне представилось, как мама в льняном платье и эспадрильях идет по улице, неся на сгибе руки соломенную корзину, набитую всякими вкусностями, которыми она собиралась кормить нас в тот день: свежими хрустящими багетами, спелыми помидорами, маленькими баночками fromage frais[84], его ели мы с Арчи, посыпав сахаром… Желание хоть на миг оказаться рядом с ней снова никогда не покидало меня. Обыкновенно оно дремало где-то глубоко внутри, но порой накатывало с такой силой, что у меня перехватывало дыхание.

Сколько раз за последние недели я нуждалась в ней. Она всегда была такой мудрой, такой бескомпромиссной, но при этом доброй. И дураков она тоже не переносила. Будь мама жива, Дэниел ни за что не посмел бы так со мной обойтись, я была в этом совершенно уверена. Она высказала бы ему все, что думает о его поведении, не дала бы меня в обиду.

Вдруг с внезапным стыдом я поняла, что в последнее время совсем позабыла про Эди. Я знала, что с ней все в порядке, дочка наслаждается студенческой жизнью, но она находилась в том возрасте, когда, даже если все идет гладко, иногда хочется, чтобы тебя приободрили. Гарри, будучи постарше, уже работал и нуждался во мне не так сильно, а с Эди, с которой раньше мы созванивались по два-три раза в неделю, я толком не говорила с тех пор, как приехала в шато. Я вытащила телефон и отправила ей сообщение:

Не хочешь поболтать вечерком? Может, по «Фейстайму»? Я бы хоть шато тебе показала.

Не прошло и пары секунд, как в ответ прилетел смайлик в виде поднятого вверх большого пальца. Я представила, как она спешит по коридору, опаздывая на какой-нибудь семинар: рюкзачок на плече, подстриженные под каре платиновые волосы спутаны, на накрашенных перламутровым розовым блеском губах следы горячего шоколада. Сердце у меня защемило. Я скучала по моей девочке. Интересно, а она по мне скучала? Испытывала ли ко мне такие же чувства, как я к маме?

Я развернулась и зашагала по направлению к boulangerie, чтобы купить хлеб. Мне нравился этот ежедневный ритуал, нравилось, что меня тут уже узнавали, нравилось перекидываться шутками с продавщицами. Выходила я оттуда, снова чувствуя себя частью Барля, не заезжей туристкой, а местной, которую признавали если не за свою, то хотя бы как полупостоянную фигуру, заслуживающую уважения.

Подходя к машине, я увидела, что на капоте кто-то сидит. Я ускорила шаг, чувствуя, как меня затапливает облегчение. Это была Лилу в черных обтягивающих джинсах и дутой куртке. Ноги в ботинках на грубой подошве она пристроила на бампере. Волосы были собраны в высокий хвост. За это время она успела освежить цвет, и они сверкали яркой сапфировой синевой. Выглядела она как картинка с рекламного постера к какому-нибудь фильму: строптивая девочка-подросток на ошеломляюще красивом фоне. Опершись на локти, она ковыряла подошвами бампер и внимательно наблюдала за мной. Я поймала себя на том, что волнуюсь, и велела себе не глупить – с чего тут было нервничать?

А потом я вдруг поняла: у меня болит за нее душа, вот с чего. У меня болит душа за Лилу и ее будущее, несмотря на то что я знаю ее всего ничего, потому, что ей не так повезло в жизни, как моей Эди, потому, что, хотя она и живет в раю, я очень подозревала, что ей пришлось пройти через многое, столкнуться с предрассудками и чувствовать себя изгоем из-за своей матери. И потому, что, несмотря на свое происхождение, она обладала самым важным качеством из всех – верностью. Она пожертвовала возможностью начать жизнь заново в другом месте ради бабушки. И я хотела, чтобы она была вознаграждена за это – каким-то образом.

Я подошла и остановилась перед ней. Она с вызовом смотрела на меня.

– Я думала, ты в Марселе, – произнесла я наконец.

– Я вернулась вчера поздно ночью. Я была на втором этаже.

– Вот как? Значит, твоя бабушка мне соврала.

Я почувствовала себя слегка задетой тем, что повелась на бабушкины крокодиловы слезы.

– Non. Она не знала, что я там. Я слышала все, что вы говорили.

Я попыталась припомнить наш разговор. Что Лилу слышала? Ни одна из нас не сказала о ней ничего плохого. Напротив. Ей должно было быть совершенно очевидно, что мы обе на ее стороне.

– Ты вернешься?

– Это будет кое от чего зависеть.

– От чего?

– Дельфина вернется или нет?

Я вздохнула:

– Лилу. Когда начинаешь работать, приходится учиться быть частью целого. Не бывает так, чтобы все коллеги тебе нравились. Но тебе приходится находить способ сосуществовать с ними. Без этого невозможен никакой рост.

Она нахмурилась:

– Я не это имела в виду.

Я захлопала глазами:

– Да?

– Вы считаете ее старой и никчемной.

– Нет!

Я почувствовала себя виноватой, вспомнив, как жаловалась Лилу на Дельфину.

– Шато – это вся ее жизнь. Вы не можете просто выгнать ее.

Я нахмурилась, совершенно озадаченная:

– Я не понимаю тебя, Лилу. Вчера ты считала, что она обвиняет тебя в воровстве.

Лилу некоторое время молчала. Потом запрокинула голову и устремила взгляд в небо, закинув ногу на ногу и качая ступней. Сейчас, как никогда, казалось, что она позирует для фотосъемки.

– Она напоминает мне бабушку, – произнесла она наконец. – Мы постоянно ругаемся. Но я люблю ее.

– Ох, Лилу.

Мне хотелось обнять девчонку, но ее поза намекала на то, что не стоит этого делать. Вместо этого я протянула руку и похлопала ее по коленке. Она некоторое время смотрела на меня, потом села прямо и сползла с капота.

– Поехали, – сказала она.

– Куда?

– За Дельфиной. – Она подошла к пассажирской дверце и потянула за ручку. – Поехали, – повторила она нетерпеливо. – Пока не стало слишком поздно.

Мы подъехали к дому Эрве и Дельфины на задворках фермы за Барлем. Дом был обветшалый, но не романтическая развалюха того рода, которые так любят фотографировать англичане, а с оштукатуренными стенами, металлическими окнами и уродливой крышей, окруженный заасфальтированным двором. К нему примыкал садик. В эту пору года тщательно разровненная граблями земля была голой, но под ней наверняка дремали сотни семян, чтобы с наступлением весеннего времени бурно рвануть в рост. Эрве привозил корзины с овощами, которые не выращивали на территории шато. Мне вспомнились груды бледно-лиловых артишоков. Я представила, как зубами обдираю нежную мякоть с изнанки каждого листочка. И мясистую редиску, ядерно-розовую с белым, такую едкую, что невозможно было не чихать.

При нашем приближении бродившие по двору куры предупреждающе закудахтали. Мы с Лилу переглянулись, прежде чем постучаться в дверь. И лишь когда Дельфина открыла, я поняла, что все это время не дышала. При виде нас она замерла.

– Дельфина.

Бесстрашная Лилу шагнула к ней и положила руку ей на плечо.

– Чего вам надо? – угрюмо буркнула та.

– Нам надо, чтобы вы вернулись обратно, – сказала я. – Думаю, вчера мы все погорячились. Из-за часов. Но оказалось, что никакие часы не пропадали.

– Vraiment?[85]

Тон у нее был сухой. Она тоже это подозревала.

– Я прошу у вас прощения, – сказала я. – За то, что рассердилась на вас. Я переволновалась.

– И я тоже прошу прощения, – добавила Лилу. – Я испугалась. Всю мою жизнь люди считали меня испорченной – из-за матери.

– Вы вернетесь?

Я слишком поспешила с вопросом. Мы с Лилу еще не успели задобрить ее, но я была в отчаянии.

Дельфина издала вздох – словно из лопнувшего шарика вышел воздух. Она сама казалась сдувшейся, как шарик.

– Non.

Она начала закрывать дверь. Лилу поспешно вставила в щель ногу.

– Вы должны вернуться! – воскликнула она.

Я была удивлена горячностью Лилу, но не так сильно, как Дельфина. Она покачала головой и перевела взгляд с Лилу на меня и обратно.

– Я не могу, – произнесла она. – Я уже давно пыталась собраться с духом, чтобы уйти, но не хотела подводить Лизмей с Пирсом. Они были ко мне так добры. Но вчера… когда я пришла домой… и подумала, что мне не нужно больше туда возвращаться… я была счастлива. Я старая. И медлительная. И у меня все болит. Поглядите. – Она вытянула руки. Они были узловатые, как ветви старой яблони. Она уронила их и склонила голову. – Я хочу на покой. Я хочу сидеть у себя в саду. Я хочу нянчить правнуков.

Мы с Лилу переглянулись. Такого мы не ожидали. Меня охватила глубокая печаль, что мне могла прийти в голову мысль лишить Дельфину работы. Да, результаты ее уборки оставляли желать лучшего, но уборка была далеко не единственным, что она могла предложить, и представить шато без нее было невозможно. Мне вспомнилось лето, которое я провела в шато. Тогда ей было, наверное, примерно столько же, сколько мне сейчас. И не успею я глазом моргнуть, как окажусь в ее возрасте. Я надеялась, что ко мне будут относиться с бо́льшим уважением, если я все еще буду работать.

Как мне убедить Дельфину вернуться? Я посмотрела на ее ссохшееся лицо, на котором, казалось, отпечатались все тревоги мира, потом перевела взгляд на Лилу. Только благодаря этим двоим я смогла пережить недавний уик-энд со всеми его испытаниями. И все прошло без сучка без задоринки – до самого конца, в котором не было нашей вины.

– Дельфина, – сказала я мягко. – Я не могу заставить вас вернуться. Но может, вы могли бы приходить по утрам помогать на кухне? И научить Лилу делать выпечку? И майонез? И конфитюр?

– Да, – кивнула Лилу, стискивая руки. – Я хочу учиться. В моей семье никто не умеет готовить.

Эта мысль наполнила мое сердце надеждой. Мне понравилась идея о том, что Дельфина сможет передать свои знания и умения молодому поколению. А Лилу под ее руководством поймет, в каком направлении хочет двигаться дальше. В моем плане была замечательная симметрия.

Дельфина некоторое время молчала. Потом кивнула.

– Только до Рождества, – сказала она. – Пока Лизмей с Пирсом не вернутся. А там поглядим.

Обратно в шато я ехала с огромным облегчением. Лилу с Дельфиной пообещали выйти в четверг, чтобы начать работу в новом режиме, а это значило, что в среду мы с Фионой были свободны делать что захотим. Едва я вошла в холл, как она бросилась мне навстречу и потащила в салон.

– Ты только посмотри. Ты только посмотри, – повторяла она. – На одном из консольных столиков у стены красовался огромный букетище из темно-красных роз с осенними ветками, на которых алели какие-то ягоды, – куда более роскошный, чем тот, что я купила ко дню рождения Колетт. – Его принес настоящий великан. Сказал, что его зовут Реми.

– Реми?

Я уставилась на цветы.

– Да, – подтвердила она. – Почему ты о нем молчала? Уф!

Она принялась обмахивать лицо ладонью, как будто пытаясь охладиться.

Я молчала о Реми потому, что не хотела вываливать на нее еще и это. Я и так занимала слишком много ее времени разговорами о себе и своих проблемах. Приплетать ко всему еще и мимолетный романчик столетней давности казалось совсем уж глупо. Но теперь, когда его свидетельство во всей красе стояло перед нами, я видела, что ей отчаянно хочется узнать побольше. Я выдавила из себя смущенную улыбку:

– Нам с ним есть что вспомнить.

– Угу. Я догадалась об этом по выражению его лица, когда он упомянул твое имя. В общем, это, – она указала на цветы, – он принес в благодарность за людей, которых ты прислала к нему на винодельню в воскресенье. Похоже, они оставили там больше денег, чем кто-либо оставлял до них.

– О господи! Это очень великодушно с его стороны. Все равно не стоило, честное слово.

– Это был всего лишь предлог, Конни. Он хотел тебя видеть. Это было ясно как божий день. Знала бы ты, как он сник, когда дверь ему открыла я.

Я в этом очень сомневалась. Никто не мог сникнуть при виде Фионы. Сегодня она была с головы до ног во всем кремовом: вязаное мини-платье с узором из кос, длинный шерстяной шарф и светлые замшевые «тимберленды». Она выглядела так, как будто только что сошла со страниц глянцевого журнала о зимней моде и намеревалась затеять игру в снежки.

– Я надеюсь, у вас с ним все уже на мази?

– Нет уж, – отрезала я. – Я не вытяну сейчас никаких отношений. То, что Дэниел ушел от меня к женщине на десять лет старше, не пошло на пользу моей самооценке.

Это было еще слабо сказано. При мысли о том, чтобы подпустить к себе Реми, внутри у меня все сжималось. Я была невозможно далека от той юной гибкой девушки, которую он уложил в постель двадцать с лишним лет назад. А Реми по-прежнему выглядел как атлет. Он ни на йоту не сдал позиций. Я же…

– Конни. – Взгляд Фионы был устремлен на меня. – Ты будешь полной дурой, если хотя бы не сходишь с ним на свидание. Это именно то, что тебе сейчас нужно, чтобы в глазах появился блеск, в походке пружинистость, а на лице улыбка.

– Возможно.

– Если ты не пригласишь его на свидание, это сделаю я.

Я бросила на нее предостерегающий взгляд и лишь потом спохватилась. Эти двое смотрелись бы вместе потрясающе. Фиона, элегантная и излучающая уверенность, и Реми, мощный и атлетичный. При мысли об этом мне стало тошно.

– Да шучу я, шучу, – засмеялась Фиона при виде моего лица. – Я никогда не стала бы пытаться увести его у тебя. Я пока еще жить хочу.

Против воли я тоже рассмеялась. Скрывать свои истинные чувства я не умела никогда.

– И что мне надеть? – сказала я. – У меня ничего нет. Я привезла с собой только рабочую одежду.

Мне не нужно было даже заглядывать в чемодан, чтобы вынести вердикт, что там не найдется ничего подходящего к случаю.

– Мы поедем за покупками, – решительно произнесла Фиона. – В Экс. Нужно тебя приодеть. Но сперва ты должна ему позвонить.

– Я не могу!

– Ну, тогда напиши. Конни, твой порог обивает настоящий бог, который мечтает сводить тебя на свидание. Тебе нужно развеяться. Ты это заслужила. И ты прекрасно со всем справишься. Ты дерзкая, роскошная, сексуальная женщина. Я бы с тобой закрутила, если бы не играла за другую команду.

Она была права. После нескольких лет отвержения, предательства и затворничества, пусть даже последнее было в некоторой степени добровольным, я внезапно почувствовала готовность отбросить всякую осторожность и явить миру себя прежнюю. Ответственность за шато и общение с людьми вернули мне часть моей былой уверенности в себе. И Фиона тоже. Я знала, что она не стала бы подталкивать меня, если бы не считала, что я смогу с этим справиться.

Но самое главное, я не могла врать себе. Мысли о Реми не давали мне покоя с того самого дня, когда я столкнулась с ним в boulangerie. В моменты затишья, когда я давала им волю, они будоражили мое воображение, распаляемые воспоминаниями о той нашей единственной ночи. Он не мог продолжать жить исключительно в моих мыслях. Я должна была понять, есть ли что-то между нами до сих пор, и чувствовала, что у меня хватит на это сил. Ну, как только я придумаю, что надеть… Я засмеялась над собой, отлично понимая, что Реми едва ли обратит особое внимание на то, что на мне будет надето. Но женщины есть женщины. Без модных доспехов мы никуда.

Фиона буравила меня взглядом. Я со вздохом вытащила из сумки телефон. Она ведь не отстанет от меня, пока я не сделаю, что сказано. Я принялась набирать сообщение.

Привет, Реми! Спасибо большое, что приглядел за моими гостями в воскресенье. Они вернулись в полном восторге. И спасибо за цветы.

Я немного помедлила. Можно было на этом остановиться и оставить мяч на его стороне. А можно было проявить дерзость. Я подумала, что ему это понравится. Дерзость сексуальна. И могущественна. Я почувствовала, как внутри меня поднимается какая-то волна, затопляя леденящим ужасом, как бывает, когда готовишься слететь на лыжах вниз с крутого склона или нырнуть со скалы в море. Я была готова.

Если на следующей неделе у тебя найдется время поужинать со мной, я буду рада. Конни

К шести вечера он так ничего и не ответил. Ожидание было мучительным. Настроение у меня упало, мозг лихорадочно работал, представляя, как он придумывает какие-нибудь отмазки. Или настолько не заинтересован, что просто забыл ответить. Или, хуже того, пытается найти способ отвертеться от встречи со мной и пригласить на свидание Фиону. Я чувствовала себя уязвимой, подставившейся и немножечко глуповатой.

Когда в половине седьмого пришло сообщение, я едва из собственной кожи не выскочила. Я схватила телефон. Сообщение было не от него. Это была Лизмей. Она прислала фото Пирса в больничной пижаме в коридоре с палкой в руке. Он широко улыбался. Я немедленно ей перезвонила.

– Операция прошла хорошо, – сообщила она. – Его лечащий врач очень доволен. У меня просто камень с души упал, Конни. Я так волновалась, вдруг что-то пойдет не так.

– Я очень рада.

– Честное слово, ты себе не представляешь, насколько до того все было ужасно.

В ее голосе звучало нескрываемое облегчение. Я словно говорила с другим человеком. И снова я ощутила укол вины за то, что не пришла им с Пирсом на помощь раньше. Но я все-таки пришла. И усвоила этот урок. Нельзя забывать о тех, кого любишь, даже когда ты поглощен собственными невзгодами.

– Мне надо идти, – сказала Лизмей. – Пойду узнаю, не изволят ли их светлость чего-нибудь, пока меня не выставили на ночь из больницы. Если все пойдет штатно, завтра или послезавтра его выпишут и мы сможем начать потихоньку возвращаться к нормальной жизни.

– Передавай ему привет. – При мысли о них обоих у меня защемило сердце. Как и мои родители, Лизмей с Пирсом были для меня примером счастливой пары. В свои семьдесят с лишним они все еще были безумно влюблены друг в друга, несмотря на его больной сустав. Интересно, как им это удавалось? В чем заключается секрет отношений, способных выдерживать любые шторма? Было ли это простое везение, или они прикладывали огромные усилия к тому, чтобы противостоять трудностям? Я знала, что их жизнь тоже не была совсем уж безоблачной: когда мне было четырнадцать, мама рассказала мне, как они оказались в шато Виллет, и я долго плакала, потому что из них вышли бы замечательные родители, я знала это по тому, как они вели себя со мной; добрые и заботливые, они в то же самое время были неистощимы на всякие выдумки и всегда готовы меня выслушать, даже когда дел у них было невпроворот. То, что они не могли иметь детей, казалось чудовищно несправедливым. Но они оправились от этого удара судьбы и создали нечто чудесное.

Если они смогли после того, что случилось с ними, то и я смогу тоже.