На завтра в шесть утра я была уже на ногах. Всю ночь мой мозг лихорадочно работал, обдумывая блюда, которые я собиралась готовить вечером, и все мелочи, которые должны были сделать уик-энд незабываемым. Единственным способом унять эти мысли было встать и заняться делами. Я спустилась в кухню, чтобы ликвидировать последние следы прошедшей ночи и накрыть стол к завтраку, затем поехала в Барль в boulangerie. Вероятность встретить там Реми в такую рань была невелика, но сердце у меня, когда я открыла дверь, все равно замерло. Я вдохнула запахи свежеиспеченной сдобы, шоколада и ванили. Но не его одеколона. Я быстренько взяла круассаны, pains au chocolat, несколько багетов и хлеб с семечками, который очень хорошо сочетался с сыром.

Вернувшись, я с удивлением обнаружила, что гости уже встали и готовы завтракать, хотя накануне куролесили до двух часов ночи. Женщины были в велюровых спортивных костюмах в обтяжку и дорогих кроссовках. В планах у них было провести день в спа при ближайшем отеле, готовясь к вечернему банкету. Я вынесла коктейли «мимоза» и огромную коробку шоколадных конфет, которые купила в лавке в Барле в подарок Колетт.

– С днем рождения, – сказала я ей. – Надеюсь, мы сможем сделать его запоминающимся.

– Это очень мило с вашей стороны. Не стоило так беспокоиться. – Вид у нее был искренне тронутый. – Пятьдесят. У меня в голове не укладывается, что мне стукнуло полвека.

– Ну, это не так уж и страшно, – заверила я ее.

– Только не говорите, что вам тоже пятьдесят.

Она с изумлением посмотрела на меня. Временами мне и самой не верилось, что мне уже пятьдесят, но последние несколько недель я чувствовала себя столетней старухой, так что пятьдесят казались молодостью.

– Когда мне исполнилось пятьдесят, – сообщила Мартина, – я сказала себе, что не намерена никогда больше терпеть ничьих закидонов.

Колетт со смешком подняла бокал:

– Так выпьем же за то, чтобы не терпеть ничьих закидонов, девочки.

– Я понятия не имею, о чем ты говоришь, – закатил глаза Гэри. – Ты и так ничьих закидонов отродясь не терпела.

Мантра, впрочем, была хорошая, и я решила, что стоит взять ее на вооружение. Вернувшись в кухню, я достала телефон и несколько секунд на него смотрела, прежде чем написать Дэниелу.

Ты получил письмо от Саймона Левина?

Ответа ждать долго не пришлось:

Угу.

Я ненавидела это его «угу». Оно было грубое, отрывистое, неинформативное и пассивно-агрессивное. Впрочем, какого еще ответа я могла ожидать от Дэниела? Никакого продолжения не последовало. Ни ответа, ни реакции. Я досадливо скрипнула зубами. Зря я ему написала. Он выбил меня из колеи. Теперь я буду весь день об этом думать, а мне сегодня следует быть в форме. Мне нужно готовить банкет на восьмерых человек, перестилать постели (несмотря на то что мы не были отелем, мы все равно каждый день перестилали постели и мыли санузлы), а еще прояснить с гостями пару вопросов.

Эту задачу я решила отложить на время после завтрака. Эшли ушел в гостиную и, усевшись в кресло, уткнулся в телефон в ожидании, когда спустятся остальные: они пошли к себе наверх готовиться к выходу. Он не слышал, как я подошла к нему сзади. Я положила руку на спинку его кресла и, склонившись над ним, прошептала ему на ухо:

– Одна маленькая птичка сообщила мне, что у вас имеется на сегодняшний вечер особое пожелание.

Он обернулся ко мне, оживляясь.

– О да. Щепотку-другую. Все-таки у Колетт сегодня день рождения.

Я улыбнулась, но глаза мои были холодны, как осколки льда.

– Боюсь, мы здесь придерживаемся политики нулевой терпимости к наркотикам. И если вам в будущем понадобится что-то еще, рекомендую вам обращаться непосредственно ко мне, а не к младшим членам коллектива.

Он некоторое время молча смотрел мне в глаза. Взгляд у него был мертвый. Ни капли теплоты. Лишь пустота. Не глаза, а две черные дыры.

– Ладно, дорогуша, – произнес он наконец. – Не кипятитесь.

Он вновь уткнулся в телефон. Я распрямилась и сделала несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться.

– Вы все еще хотите, чтобы я организовала вам вылазку на виноградник?

Он вскинул на меня глаза, смерив взглядом, и по коже у меня пробежали мурашки. Потом его губы раздвинулись в улыбке, и он обрушил на меня всю силу своего обаяния.

– Это было бы замечательно.

Я ответила ему отрывистым кивком, который сделал бы честь актрисе Кристин Скотт-Томас, и выплыла из комнаты.

Вернувшись в кухню, я некоторое время собиралась с мыслями. Потом взяла телефон и, покрутив его в руках, вытащила визитку Реми из блокнота, куда ее запихнула. На ней значилось только имя и номер телефона. У него не было необходимости никому объяснять, кто он такой.

Возьми себя в руки, сказала я себе. Это бизнес, а не развлечение. С пересохшим ртом я набрала его номер. В трубке послышались гудки. Сердце у меня колотилось как сумасшедшее. Можно было еще успеть нажать отбой. Мой палец замер над красной кнопкой. Если уж прерывать звонок, то нужно, по крайней мере, выждать некоторое время, чтобы это не выглядело так, как будто я сперва позвонила ему, а потом запаниковала. Впрочем, откуда ему знать, кто звонил. У него не было моего номера.

– Реми Гаспар.

При звуке его голоса по моим венам разлилась какая-то сладкая истома.

– Реми! – делано бодрым и уверенным тоном произнесла я. – Это Конни. Из шато Виллет.

– Есть только одна Конни.

Голос его звучал шутливо, но, судя по всему, он обрадовался моему звонку.

Я решила придерживаться делового тона. Обмена любезностями я бы сейчас не вынесла.

– У меня тут гости, которые хотели бы завтра взглянуть на виноградник. Это возможно?

– Разумеется. Сколько их?

– Всего восемь, но я не уверена, что придут все. Я могу у них уточнить.

– Без проблем. Правда, на винограднике сейчас смотреть особо нечего, поскольку все ягоды сняли, но они могут осмотреть винодельню. И устроить дегустацию, разумеется.

– Думаю, это их более чем устроит.

– А ты к ним присоединишься?

Я осеклась.

– Боюсь, у меня очень много дел.

– Но ты можешь узнать что-нибудь новое.

При мысли о тех вещах, которым он мог меня научить, у меня перехватило дыхание.

– Давай как-нибудь в другой раз. – Этот разговор надо было сворачивать, пока я не совершила что-нибудь, о чем потом буду жалеть. – В середине дня пойдет?

– Более чем. Буду ждать их завтра.

С этими словами он повесил трубку, оставив меня в смятении, поскольку я все это время мучительно пыталась придумать, как бы так попрощаться, чтобы последнее слово осталось за мной. Вместо этого у меня возникло ощущение, что меня бросили в подвешенном состоянии. Чего, видимо, Реми и хотел. В этой игре он был намного искуснее меня. Мне вдруг вспомнилось то лето и как играли мышцы у него на спине, когда он выходил из озера. Как струйки воды стекали по каждому сухожилию. Я никогда ничего подобного прежде не видела.

– Bonjour.

Я подскочила от неожиданности. На пороге стояла Лилу. Вид у нее был слегка встревоженный. Должно быть, я, погруженная в свои воспоминания 18+, несколько выпала из реальности.

– Прости! Я была далеко. – «На озере, таращась на мускулатуру моего соседа, если быть точной». – Привет, Лилу! Как дела? Ну что, готова к безумному дню?

Следом за ней в кухню тяжелой походкой вошла Дельфина и, буркнув «bonjour», потащила в сад бачок с пищевыми отходами, чтобы вывалить их в компостную кучу, демонстрируя тем самым, что ей мои указания не нужны. Лилу переминалась с ноги на ногу: судя по всему, ей все еще не давали покоя события вчерашнего вечера.

– Займись, пожалуйста, постелями и уборкой санузлов, – попросила я ее. – Гости только что уехали, так что лучше разделаться с этим прямо сейчас. Ты управишься гораздо быстрее Дельфины. – Было ли это манипуляцией с моей стороны? Я решила, что нет. – А после этого мы сможем заняться более интересными вещами.

Она исчезла, а я открыла блокнот, чтобы просмотреть свои наметки. Нужно было проверить, что у меня есть все необходимое и не придется ехать ни за чем в Барль. Я со всем справлюсь, сказала я себе. Их всего восемь. В конце концов, устраивала же я ужины на двенадцать персон, не поведя даже бровью, притом что от Дэниела никакой особой помощи никогда не было. Да, его можно было отправить в магазин или попросить принести вина или льда, в остальном же толку от него было как от козла молока.

– Я вечно все делаю не так, – отговаривался он, когда я жаловалась, что он мне не помогает, и я принималась винить себя, поскольку была перфекционисткой и знала это. Хотя временами я начинала подозревать, что он нарочно делает все неправильно, чтобы я больше его не просила.

Я выкинула Дэниела из головы. Мне нужно было сосредоточиться. Я быстро составила расписание и раздала поручения моей команде. Подать в гостиную напитки мы планировали к половине восьмого, а ужин – к восьми пятнадцати. Когда это все закончится, оставалось только гадать.

– Где Лилу? – осведомилась вернувшаяся Дельфина, держа в руках бачок для пищевых отходов.

– Я отправила ее прибираться в спальнях. А мы с вами пока можем заняться столовой. Сегодня вечером она должна выглядеть по-настоящему празднично. Вы могли бы погладить скатерть и салфетки?

Дельфина некоторое время молчала. Руки ее несколько раз сжались и разжались на ручке ведра, плотно стиснутые губы придавали рту сходство с узкой щелкой. Вид у нее был совершенно несчастный, и я почувствовала себя виноватой в том, что она считает себя отодвинутой в сторону.

– Лилу нужно учиться, Дельфина. Ей нужен опыт, чтобы когда-нибудь она смогла найти работу где-нибудь в другом месте. Я не думаю, что нам удастся удержать ее здесь надолго. Как вас. Но я хочу, чтобы она ушла отсюда вышколенной.

Дельфина задумалась над моими словами. Я видела, что она меня не одобряет, что она не считает Лилу достойной чьей-то заботы или вложения усилий. В какой-то момент мне даже показалось, что она хочет что-то сказать. Или даже готова заплакать, потому что глаза у нее подозрительно заблестели и Дельфина несколько раз сморгнула. Потом она вздохнула:

– Я поглажу.

И пошла за гладильной доской.

Мне было невыносимо грустно, что ей так тяжело принять перемены. И вдруг подумалось, что ничто в жизни не остается неизменным. Что, даже если все идеально и в точности так, как тебе хочется, сохранить это навсегда не получится.

Эта мысль заставила меня задаться вопросом, когда был мой идеальный момент. Было ли в моей жизни время, когда я оставила бы все в точности так, как есть? Мне вспомнился наш первый дом в Актоне, с двумя спальнями и садиком размером с носовой платок. Дети жили в одной комнате, куда пришлось втиснуть двухъярусную кровать. Тогда жизнь была гораздо проще, несмотря на ежедневную гонку по утрам, чтобы успеть отвести их в школу, а потом самой добежать до метро и доехать до работы. Но зато у нас были чудесные друзья, и по пятницам мы по очереди ходили в гости друг к другу, и дети, наевшись чипсов и напившись газировки, упоенно бесились допоздна, пока мы пили вино и болтали. Тогда я относилась ко всему гораздо спокойнее. Я не была ни задерганной, ни вымотанной ни физически, ни финасово, ни эмоционально, и Дэниел был доволен жизнью и не воспринимал себя так серьезно. Все наши друзья жили точно в таких же крохотных домишках, как и мы. Все были равны. А потом Дэниел подцепил манию величия и уломал меня переехать в Челтнем, и все пошло наперекосяк, хотя тогда я тоже этого хотела. Большой дом. Не ради статуса, а ради комфорта и ради того, чтобы дети могли приводить в гости друзей и устраивать веселые вечеринки. Поэтому мы отказались от идеальной жизни ради превратной идеи о том, что сделает нас счастливыми. Почему мы не понимали, что уже счастливы?

О господи! Теперь в голове у меня безостановочно крутилась Барбра Стрейзанд, «The Way We Were». Это была любимая мамина песня. Она обычно включала ее в машине и принималась подпевать в полный голос, безбожно фальшивя, так что Арчи затыкал уши в ужасе, в то время как отец умиленно улыбался, глядя на нее.

У них с папой все было правильно. Они всегда были довольны тем, что имели, – и друг другом. А потом она взяла и умерла. Ну разве это справедливо? На глазах у меня выступили слезы. Дельфина с ее переживаниями выбила меня из колеи, и я совершенно раскисла. У меня не было сейчас времени предаваться самобичеванию.

Я усилием воли заставила себя собраться. Сейчас неподходящий момент впадать в сентиментальность или горько размышлять о том, как могла бы сложиться моя жизнь. Пора готовиться к вечеринке.

Пока Дельфина гладила скатерти, а Лилу до блеска натирала тарелки, бокалы и столовые приборы, я принялась украшать столовую. Я прошерстила шкафы и кладовки и вытащила свечи, вазы и чаши – все, что смогла найти. На каминной полке я расставила несколько разномастных вазочек с узким горлышком и набила их ярко-розовыми и оранжевыми георгинами разной высоты, решив, что в данном случае чем больше, тем лучше. Потом накрыла стол, выложив винтажные столовые приборы Лизмей – с костяными черенками, украшенные затейливой гравировкой. Накрахмаленные салфетки я перевязала ярко-розовыми и оранжевыми бархатными ленточками и вставила в каждую такой же георгин, чередуя цвета. Затем я повторила цветочную композицию с каминной полки в центре стола, добавив к ней еще роскошный букет, который поставила в медный самовар, найденный в чулане, и два посеребренных ведерка для охлаждения вина.

Лилу принесла подсвечники, которые я во время уборки откопала на одной из полок. Они почернели от времени, и Лилу пришлось немало потрудиться, чтобы вернуть им первозданный блеск. Мы вставили в них восковые свечи и украсили ножки лентами, красиво уложив свисающие кончики на столешнице.

– Ну как тебе?

Я отошла назад и сделала несколько фотографий на телефон, затем, придирчиво рассмотрев каждую, опубликовала их в «Инстаграме» с подписью: «Готовимся к вечеринке».

Лилу вздохнула:

– Как у людей получается так жить?

– Не знаю, Лилу. Это все не настоящее. Не настоящая жизнь. Это только на выходные.

– Моя мать отметила свой пятидесятый день рождения в тюрьме.

Она, не мигая, смотрела на цветы. В глазах у нее стояли слезы. Что я могла ей сказать?

– Мне очень жаль, – произнесла я так мягко, как только могла.

– Elle n’a eu pas de choix, – сказала она, утирая глаза. – Она защищала моего брата. У нее не было выбора.

Я молча обняла Лилу за плечи. Мне не хотелось лезть к ней с расспросами, слишком уж личным казались все эти перипетии ее семейной жизни. Видимо, брат Лилу совершил какое-то преступление, а их мать взяла вину на себя. Принимая во внимание наш с ней вчерашний разговор, возможно, это были наркотики. Мне представились нагрянувшие к ним в дом полицейские, брат Лилу, выскальзывающий через черный ход, мать, вскидывающая руки над головой. Все это пронеслось в моем сознании, точно кадры из фильма. Из какого-нибудь атмосферного французского фильма с массой мрачных взглядов, черной кожи и погоней на машинах. И возможно, перестрелкой. Я поежилась, задавшись вопросом о том, на что походила жизнь Лилу. Все постоянно на взводе.

Или дело было куда прозаичнее? Например, мать подделала какие-нибудь бумаги от имени сына? Или занималась отмыванием денег?

Все это не имело значения. Единственное, что было для меня важно, это дать Лилу шанс на лучшее будущее. Что это с моей стороны? Идеализм? Или, хуже того, снисходительная жалость? Что двигало мной, когда я решила, что могу дать этой юной девушке шанс на лучшую жизнь, если буду ее опекать? По крайней мере, судить Лилу я точно не собиралась.

– Идем, – произнесла я. – Они скоро вернутся.

* * *

Ужин вышел на славу. Все было просто, но с изюминкой. Для затравки я подала шампанское с устрицами – классику французских банкетов. К устрицам я сделала три соуса: миньонетт с луком-шалотом и красным винным уксусом, смесь соевого соуса и сладкого чили и еще один, с лаймом и халапеньо. Затем последовал роскошный côte de bœuf[78], зажаренный почти до черноты снаружи и нежно-розовый внутри, с порционным гарниром из pommes dauphinoise[79] и стручковой фасоли на медных тарелках.

Пока они ели главное блюдо, мы втроем как раз успели собрать на кухне croquembouche[80]. Профитроли были еще хрустящими, к ним я сбила crème pâtissière и сдобрила его гран-марнье. Дельфина аккуратно начиняла каждый кремом, ловко поворачивая кондитерский мешок в руке. Затем Лилу обмакивала их в растопленный белый шоколад, а я приклеивала к пенопластовому конусу, пока у нас не получилась внушительных размеров пирамида. Мы вставили в щелочки ядрышки миндаля в золотой сахарной глазури и крохотные засахаренные розочки. Завершающим штрихом стал десяток миниатюрных бенгальских огней, которые я собиралась зажечь прямо перед тем, как вносить наш десерт в комнату. Выглядел он умопомрачительно. Даже Дельфина улыбнулась, оглядев наше творение. Остатки профитролей мы доели, с наслаждением облизывая липкие от крема пальцы.

Я улыбнулась членам моей маленькой странной команды, каждый из которых находился на разных стадиях жизни: пожилая женщина, женщина в середине жизненного пути и совсем юная, только начинающая жить. Мне подумалось, что всем нам было чему поучиться друг у друга и, если бы у нас это получилось, мы были бы непобедимы.

Я взглянула на Лилу. Она смотрела на крокембуш во все глаза, как будто никогда ничего подобного не видела. Потом протянула руку и одним пальчиком потрогала розочку.

– Какая красота! – произнесла она.

В ее голосе мне послышались тоскливые нотки. Сердце у меня защемило. Неужели никто никогда не делал для нее красивого торта? Я решила, что непременно испеку для Лилу торт, когда у нее будет день рождения. Если к тому моменту все еще буду здесь.

Я внесла крокембуш с зажженными бенгальскими огоньками в столовую под громогласные аплодисменты, восхищенные возгласы и несколько фальшиво исполненное «С днем рождения!». Мартина принялась бегать вокруг стола, снимая наше творение со всех сторон, и настояла на том, чтобы сфотографировать нас с Колетт рядом с ним.

Колетт обняла меня за талию.

– Это был лучший день рождения в моей жизни, – сказала она. – Мы собирались поехать в шикарный отель на Лазурном Берегу, но тут оказалось гораздо круче.

– Я получила большое удовольствие, – ответила я, и это действительно было так. Задача передо мной стояла амбициозная и захватывающая, и я с ней справилась.

Потом Колетт попросила меня щелкнуть их всех вместе на телефон, поэтому мне пришлось заменить бенгальские огни новыми и снова зажечь для пущего эффекта. Они сгрудились в кучку, обнявшись, группка старых друзей, радуясь обществу друг друга и возможности как следует повеселиться. Мужчины в своих смокингах выглядели сногсшибательно, а дамы при свете свечей казались ослепительными. Фон подходил этой компании как нельзя лучше: натертые до блеска деревянные панели, вазы, наполненные охапками осенних цветов, роскошные гобеленовые шторы.

– В «Инстаграме» это будет выглядеть просто бомбически. – Колетт забрала у меня свой телефон и одобрительно посмотрела на фото. – Вас отметить на фотографии?

– Это было бы здорово.

– Так, значит, шато принадлежит вам? – спросила она, выставляя метки под публикацией.

– Нет, что вы. Я приглядываю за ним по просьбе моей крестной, пока они с мужем в отъезде. Ему заменяют тазобедренный сустав.

– О! – Она склонилась ко мне. – В таком случае я могу вам сказать… Поначалу я не была уверена относительно этого места. Оно показалось мне слегка… – Она наморщила нос, не желая быть невежливой. – Ну, сами понимаете. Мы привыкли останавливаться в пятизвездочных отелях. Но на самом деле мне весь этот шебби-шик даже нравится. Кажется, что можно положить ноги на мебель. Кажется, что все это может быть твоим. Понимаете, что я имею в виду?

Я кивнула:

– Именно такой атмосферы мы и добивались.

Чтобы раскрыть весь потенциал шато Виллет, сделать еще нужно было очень много. Список в моем блокноте был длиной в милю. Но сегодня вечером, глядя на улыбающиеся лица за столом, слушая смех, видя остатки приготовленного мной угощения на столе, я чувствовала себя уверенно.

Я не смогла удержаться от того, чтобы не заглянуть в «Инстаграм» Колетт и не посмотреть на фотографию, которую она опубликовала. Четыреста два лайка – она была популярной женщиной! – а у шато прибавилось девятнадцать подписчиков. Может, это было не так уж и много, но я испытала прилив гордости.

Довольные гости. Триумфальный праздничный ужин. Профиль в социальной сети. У меня все получилось!