Такси из Хитроу привезло Пирса с Лизмей на окраину Лондона уже под вечер, когда начали зажигаться фонари. Знакомые улицы, фонарные столбы, автобусы, такси и почтовые ящики, приветливый золотистый свет кафе и ресторанов и толпы людей, спешащих с работы домой, а может, совсем наоборот, действовали на Лизмей успокаивающе.

Они каждый год приезжали в Лондон во время отпуска – пройтись по магазинам, поесть в ресторанах, погрузиться в городскую жизнь. И повидаться с друзьями, по которым скучали, несмотря на то что те время от времени навещали их в шато. У них была скромная квартирка в Хаммерсмите, которую они купили, когда продали дом в Фулеме, чтобы Пирсу было где остановиться, когда он приезжал в Лондон по работе. Квартира оказалась отличным вложением денег, и, несмотря на крошечные размеры, Лизмей любила ее, потому что она была уютной и невероятно удобной.

Едва переступив порог, Лизмей почувствовала, что начинает расслабляться. И дело было не в том, что она не любила шато. Она по-прежнему обожала его, каждый его камешек, каждую травинку. Проблемой были гости. Пытаться предвосхитить их требования и угадать настроения было мучением. Все стали такими требовательными! Пирс с Лизмей всегда придерживались принципа «принимайте нас как есть», но он больше не работал. Возможно, это было очаровательно, когда они были моложе, теперь же, когда им перевалило за семьдесят, это выглядело далеко не так привлекательно. У них были другие ценности, другие стандарты, другие требования, не те, что у нынешних клиентов, которые желали, чтобы любой их каприз исполнялся по щелчку пальцев.

Пирс был исполнен решимости ни перед кем не прогибаться. Он исповедовал подход «не нравится – поезжайте в другое место» и весьма недвусмысленно давал это понять. Слишком недвусмысленно. Беда состояла в том, что люди начали именно так и поступать. Лизмей разрывалась между попытками удовлетворить гостей и не вывести из себя мужа. Впрочем, в ближайшие несколько недель это будет не ее забота. И она твердо верила, что ее крестница справится со всем лучше некуда. Какое же это было облегчение!

Она включила свет и улыбнулась, настолько все вокруг было привычное и знакомое. Это была всего лишь однокомнатная квартирка с кухней-гостиной и небольшой спальней, а также балконом, куда впритык влезали круглый столик и два стула, чтобы в хорошую погоду можно было посидеть с чашечкой кофе или бутылкой вина. Зато здесь у них не болела голова по поводу того, достаточно ли хорошо работает Интернет и есть ли у них самый последний модный бренд безалкогольного джина или безглютеновые круассаны. И не нужно сидеть в гостиной до двух ночи, дожидаясь, когда последний пьяный гость отправится в постель, чтобы она могла наконец затушить огонь в камине, убрать бокалы и накрыть стол к завтраку.

В Лондоне они могли быть самими собой. Заботиться о себе. Ни в чем себе не отказывать. И хотя их беспокоила предстоящая операция, Лизмей была полна оптимизма и надеялась, что, когда она будет сделана, все наладится. Ей больно было смотреть, как мужчина, которого она любит, не может найти себе места от боли. Пирс всегда был веселым и жизнерадостным, неизменно готовым пойти людям навстречу. Она не узнавала того угрюмого брюзгу, каким он сделался на протяжении последних полутора лет, и так и не научилась справляться с перепадами его настроения, с его неожиданной вспыльчивостью, нежеланием никому уступать, потому что все это было совершенно на него не похоже. И она знала, что он сам себе отвратителен.

– Это не я, – сказал он ей как-то ночью, скрипя зубами. – Это чертова боль. Она сводит меня с ума.

Тянуть на себе в одиночку дом и хозяйство было очень тяжело. Временами ей хотелось плюнуть на все и уйти. Временами у нее не было сил даже улыбнуться гостям, спускающимся к завтраку. Хотелось швырнуть корзину с выпечкой в стену, а следом за ней запустить туда же бесчисленные баночки с конфитюром, сваренным ею любовно из абрикосов, голубики и черной смородины, которые приносил из сада Эрве. Но разумеется, она всегда была само очарование, отчаянно стараясь загладить вспышки Пирса.

Нужно только разобраться с его суставами, и все опять пойдет своим чередом. Как только его перестанет мучить боль, он снова будет веселым и жизнерадостным.

И жизнь в шато потечет как прежде.

Пирс плюхнулся на темно-синий диван и со вздохом включил телевизор.

– До чего же приятно, – произнес он, – когда не нужно никому готовить никакие напитки.

И тут позвонили в домофон. Они переглянулись, потом Лизмей вскочила и подошла к трубке.

– Это Дуги, – раздался бесплотный голос.

– Дуги, дорогой! Проходи скорее! Открываю!

Несколько мгновений спустя они уже приветствовали своего самого старого и дорогого друга. Даже лицо Пирса озарилось радостью, когда они принялись хлопать друг друга по спине. Дуги протянул ему бутылку «Сансерры».

– Это, конечно, все равно что в лес дрова везти, но я подумал, вдруг вы еще ничего не закупили. Я на десять минут, у меня сегодня в восемь книжный клуб. Но я не мог не заскочить поздороваться.

– Книжный клуб? Однако. – Вид у Пирса стал встревоженный.

– В нашем возрасте нельзя позволять мозгам ржаветь. И это не так ужасно, как звучит. Мы разрешаем только легкое чтиво. Чтение ради удовольствия. Никаких букеровских лауреатов. Сегодня у нас «Сёгун». Я его тебе одолжу, когда будешь восстанавливаться.

Лизмей принесла из кухни бокалы.

– Ох, Дуги, как мы рады тебя видеть. И твоя дочь оказалась просто подарком небес. Я не могу даже выразить, как мы ей благодарны.

Дуги помрачнел:

– Как она, кстати? Только честно. Я знаю, что она пытается все от меня скрывать, чтобы не расстраивать, но я-то вижу. Да только как ее защитить, когда она старательно делает вид, что все хорошо?

Пирс с Лизмей переглянулись.

– Я думаю, это стало для нее серьезным ударом, – сказала Лизмей, тщательно подбирая слова. – Но мне кажется, что без него ей будет лучше. Не уверена, что Дэниел вообще способен любить кого-то, кроме себя.

– Вот и Жанна тоже всегда так говорила.

– Что ж, в шато ей ничего не грозит, – сказал Пирс. – У нее не будет ни минуты свободной на размышления. Пожалуй, это именно то, что ей сейчас нужно.

– Оказаться от него подальше. – Дуги кивнул. – Это идеальное место для нее, чтобы снова встать на ноги.

– Пока я тут встаю на свои, – просиял Пирс.

– Touché[57]. – Дуги вскинул бокал. – Поверь мне, ты себя просто не узнаешь. Вот помяни мое слово, на Новый год ты у себя перед фонтаном чечетку отплясывать будешь.

– Может, сходим к Луиджи поужинать?

Прошло полчаса, и Дуги отправился на заседание книжного клуба. Лизмей думала, что ей захочется прямиком в постель, но мысль о том, чтобы съесть что-то, не приготовленное ее руками, оказалась слишком соблазнительной. Назавтра им предстояла поездка в больницу на консультацию и приготовления к операции, а потом одному богу известно, сколько пройдет времени, прежде чем Пирс сможет самостоятельно передвигаться, так что сегодня был их последний шанс поужинать à deux[58].

– Давай, – сказала она, и Пирс просиял, мгновенно став похожим на себя прежнего.

Дела в ресторане Луиджи по-прежнему шли как нельзя лучше, только теперь в нем заправляли его дочь с зятем. Там было как всегда простецки и шумно, интерьер практически не изменился – даже рисунок Лизмей по-прежнему украшал стену террасы. Они заказали баклажан пармиджано с чесночным хлебом, и Лизмей наслаждалась каждым кусочком, к приготовлению которого она никаким образом не была причастна. На мгновение она подумала о Конни, в одиночку держащей оборону в четырехстах милях от Лондона, но ей удалось прогнать угрызения совести.

За ужином Пирс расчувствовался. Без сомнения, он тоже был рад на время оказаться вдали от шато.

– Если что-то пойдет не так… – начал он за сабайоном[59], заказанным на десерт.

– Не пойдет, – твердо заявила Лизмей. – Это очень простая процедура.

– Если что-то пойдет не так, – повторил он, – потому что бывает всякое, никогда нельзя знать заранее, – так вот, если что-то пойдет не так, я хочу, чтобы ты знала, как я благодарен тебе за все. Ты просто чудо.

– Не говори глупостей. – Она улыбнулась ему, облизывая ложку. – Ты сам чудо.

Он немного помолчал, потом накрыл ее ладони своими.

– Ты многим пожертвовала ради нас. И я помню об этом каждый божий день. О жертве, которую ты принесла.

– Никакая это не жертва. – Черт! Сейчас она расплачется. К счастью, они сидели за столиком в уголке, вдали от глаз, но все равно. Ей хотелось сохранить хладнокровие. – Это был мой сознательный выбор. Я этого хотела. Я хотела прожить свою жизнь рядом с тобой. Вдвоем. В шато.

Он внимательно посмотрел на нее, словно пытался понять, правду ли она говорит.

– И ты никогда не думала, что для тебя все могло бы быть по-другому?

– Никогда. – Если она об этом и думала, то ему об этом знать было вовсе не обязательно. Зачем его ранить? Разумеется, ей иногда случалось грустить, в особенности когда в гости приезжали Жанна с Конни и Арчи, но она сделала правильный выбор. – Я никогда ни о чем не пожалела. Ни на миг.

Она обнаружила, что это он собирается заплакать, уткнувшись взглядом в недоеденный сабайон. Может, его страшила предстоящая операция? Лизмей не думала, что ему стоит чего-то бояться. У них самый лучший хирург. Ради него они и приехали на операцию сюда, в Лондон.

– Я едва тебя не потерял, – произнес он внезапно, вскидывая на нее глаза.

Она глубоко вздохнула, вспоминая.

– Едва. – Она кивнула. – Но не потерял же.