Это было долгое жаркое лето – лето, проведенное мной в шато Виллет. Привычная к капризной погоде Англии с ее дождями, перемежаемыми то холодом, то теплом, то редкими набегами пекла, которые прекращались столь же резко, как и начинались, и становились отдаленным воспоминанием, я наслаждалась постоянной жарой Прованса. Здесь солнце прокаливало все мои косточки до единой. Оно заставляло меня выскакивать из постели утром, и, хотя я научилась не жариться на солнцепеке днем, все равно старалась выжать максимум из каждой солнечной капли.

Работы было невпроворот, июль и август в шато – самое горячее время, посетители шли потоком. Некоторые останавливались только на ночь, как в «Ночи в шато» изначально и предполагалось, но тут было так божественно, что многие задерживались дольше, и вскоре идея «одной ночи в шато» отмерла как бы сама собой. Концепция непринужденной домашней вечеринки оказалась попаданием в яблочко, и люди возвращались сюда год за годом. Разумеется, атмосфера непрекращающегося праздника возможна лишь при условии, что за кулисами все работает как часы. Лизмей с Пирсом превратили гостеприимство в высокое искусство, но никто из нас ни на секунду не мог расслабиться. И вскоре я узнала, что быть милой с людьми постоянно с утра до ночи – это очень тяжелый труд.

Тем не менее мне там нравилось. По сравнению с той работой, которой я занималась в Лондоне, с ее токсичной офисной политикой, выматывающей социальной жизнью и постоянной подковерной грызней, это был настоящий рай. Здесь я, по крайней мере, могла быть собой. Мне нравилась моя комнатка на верхнем этаже башни, мне нравился бассейн, где время от времени я могла окунуться после долгого рабочего дня. Мне нравились даже льняные платья, которые мы купили с Лизмей на рынке. Они превратились в нашу ежедневную униформу, в сочетании с эспадрильями: на плоской подошве – чтобы бегать по делам днем, и на платформе, с ленточками вокруг щиколоток – для ужина.

Что же касается еды, даже простейший салат из спелых помидоров в оливковом масле приводил меня в экстаз. Я не представляла, как смогу вернуться к пресной и безвкусной английской пище после того, как все лето каждый день ела солнце на тарелке. Глянцевые баклажаны, бархатные персики, золотистый лук – вскоре я научилась позволять ингредиентам говорить самим за себя. Готовить уверенно – значит делать меньше, а не больше.

Разумеется, я знала, что по соседству с нами располагается виноградник, поскольку мы подавали их розовое вино в качестве домашнего – оно было доступно в любое время дня и ночи, бесплатно. За более изысканные напитки из погреба Пирса нужно было платить отдельно. Розэ, впрочем, было отменное – бледно-розовое, легкое, с клубничными нотками. Я с нетерпением ждала возможности выпить бокальчик на исходе дня, когда с приготовлениями к ужину было покончено. Меня всегда приглашали к столу, поскольку я хорошо умела поддерживать беседу и делать так, чтобы гости общались между собой.

Реми я впервые увидела, когда он привез нам с виноградника новую партию вина. Я обрабатывала в кухне зеленую фасоль, когда он появился на пороге. Мне в глаза бросилась густая грива темных волос, сильные загорелые руки, без труда удерживавшие два ящика с вином, и длинные крепкие ноги, выглядывающие из штанин обрезанных выше некуда джинсов.

– Bonjour. – Он широко улыбнулся мне, потерявшей дар речи. На нем были солнечные очки-авиаторы, за стеклами которых было не видно глаз. Он выглядел как греческий бог, снизошедший к смертным в облике рок-звезды, и если мне когда-либо доводилось видеть физическое совершенство, то вот оно, в нем – в Реми. Я же была замотана в фартук, с волосами, наспех стянутыми в хвост, и без грамма косметики на лице. Как-то так. – Я принес вино.

Прежде чем я успела что-либо ответить, в кухне откуда-то материализовался Пирс и радостно его поприветствовал.

– А, Реми! Ты наш ангел-спаситель. Поставь на стол и пойдем принесем все остальное.

Какое-то время я стояла столбом с ножом в одной руке и пучком фасоли в другой и смотрела ему вслед. Потом швырнула нож и фасоль обратно в дуршлаг и побежала следом. Мне нужно было выяснить, кто он такой. Во дворе стоял открытый белый фургон, в недрах которого громоздились ящики. Я протянула руки.

– Ты уверена? – спросил Реми, явно сомневаясь в том, что у меня хватит сил.

– Конечно!

– Спасибо, Конни, – сказал мне Пирс. – Реми, это Конни, крестница Лизмей. И наверное, моя тоже, если подумать. Почетная.

– Привет, – единственное, что пришло мне в голову.

В шесть рук мы разгрузили фургон и перетащили ящики в погреб. Все это время я задавалась вопросом, как это я никогда прежде не видела Реми. Впрочем, я подслушала его разговор с Пирсом. Он приехал к родителям на сбор урожая, который должен был начаться на следующей неделе, раньше обычного, – из-за жары виноград уже налился и поспел.

– А потом я поеду в Биарриц.

Реми снял очки, чтобы тыльной стороной локтя утереть пот со лба, и меня обожгло его взглядом.

– Молодчина. – Пирс хлопнул его по спине, и я задалась вопросом, что это означает.

– Мне надо ехать. – Реми кинул в мою сторону прощальный взгляд. – Нам нужно еще много сделать до начала сбора. И если у вас тут вдруг найдутся свободные руки, мы будем благодарны за любую помощь.

– Конни может помочь. – Пирс кивнул в мою сторону. – У нас тут на следующей неделе будет поспокойнее. Летний наплыв гостей закончился.

– Конечно, – сказала я.

– Отлично, – улыбнулся мне Реми благодарно, и я почувствовала себя так, как будто, кроме меня, на свете никого больше нет.

Когда он уехал, я вернулась к своей фасоли, испытывая чувство, которое французы называют bouleversé[47]. Да и кто на моем месте его бы не испытывал? У Реми наверняка не было недостатка в поклонницах. Стоя над раковиной, я чувствовала себя Золушкой. Как будто прекрасный принц заскочил на огонек, но позабыл предложить мне примерить хрустальную туфельку.

В кухню, ухмыляясь, вернулся Пирс.

– Кажется, Реми положил на тебя глаз, – сообщил он.

– На меня?

– Он спрашивал, на сколько ты приехала.

– О!

Щеки у меня порозовели, как то самое розэ с виноградника Гаспаров.

– Только он здесь ненадолго. Он профессиональный регбист и только что подписал контракт с новой командой.

Пирс одобрительно кивнул.

Ну разумеется. Теперь все встало на свои места. Эти широкие плечи. Эта физическая мощь. Я попыталась вспомнить, что мне известно про регби. Сама я всем видам спорта предпочитала теннис. Мы все играли: я, брат, родители – и очень серьезно относились к Уимблдонскому турниру, но, наверное, не так серьезно, как французы – к регби.

Глупо было по нему вздыхать. Я тут ненадолго. Он тут ненадолго. Но я решила, что помогу Гаспарам на сборе винограда. Это будет интересный опыт. Дополнительный пункт в резюме. И потом, смотреть на него мне никто запретить не может.

В неделю сбора урожая стояла страшная жара. Я узнала, что выбор момента, когда нужно снимать грозди, – дело тонкое: снимешь слишком рано – виноград будет недостаточно сладким и спелым, слишком поздно – высохнет и скукожится. На сбор прибыла разношерстная команда: члены семьи, постоянные сборщики, приезжавшие каждый год, и немногочисленные случайные люди вроде меня, которых подрядили помогать, чтобы ускорить процесс.

Реми с отцом руководили сбором, и я сразу поняла, что мне будет не до флирта. В какой-то момент я даже начала сомневаться, что с моей стороны было такой уж хорошей идеей участвовать. Я не могла тягаться с опытными сборщиками, к тому же мне приходилось прикрываться, чтобы не сгореть на солнце. Но я была полна решимости не сдаваться, поскольку на винограднике царили товарищество и командный дух и мы наперегонки наполняли корзины.

Реми приглядывал за тем, как грозди винограда вываливали из корзин в кузов грузовичка, и я отметила, как непринужденно он общается со сборщиками. Почему-то в его присутствии все собирали виноград проворнее и усерднее, желая заслужить его одобрение. Меня в моей дурацкой широкополой шляпе, намазанную толстым слоем солнцезащитного крема, он, казалось, не замечал, но, возможно, это потому, что время поджимало. Прогноз сулил в конце недели сильную грозу. Нужно было успеть собрать виноград до того времени.

Работа была физически тяжелая, никогда в жизни я не уставала так сильно. Каждый вечер я приползала обратно в шато, наскоро принимала душ и падала в постель. Пирс с Лизмей вполне обходились без меня, поскольку в ту неделю у них была всего лишь пара гостей. Они любили немного расслабиться под конец лета, поскольку самая горячая пора у них приходилась на июль и август, а потом можно было сделать короткую передышку.

В тот день, когда содержимое последней корзины было пересыпано в грузовик и виноградник огласили ликующие возгласы, Пирс пригласил всех искупаться в озере. На закате все наперегонки бросились через поля и устремились к воде. Я не была уверена, что Реми присоединится к нам, но он был в гуще рабочих, похлопывал их по плечу и благодарил, широко улыбаясь от облегчения.

На берегу мы оказались поблизости друг от друга.

– Браво, – сказала я. – Похоже, это всегда забег наперегонки со временем.

– Так оно и есть, – согласился он. – Кстати, я хотел сказать тебе спасибо. Как впечатления? Все-таки твой первый vendange[48].

– Жарко.

Он стащил футболку поло и бросил ее на землю.

– Да уж, – сказал он и кивнул в сторону пруда. – Ты идешь купаться?

И, не дожидаясь ответа, бросился в воду и поплыл на глубину. Я не очень понимала, что делать. Возвращаться в шато за купальником было бы чересчур по-английски. Наверное, мои трусики с лифчиком сойдут за бикини? А в воде все равно никто ничего не разглядит. Я сжала зубы, скинула одежду и прыгнула в воду, наслаждаясь прохладой.

Вокруг царило безудержное веселье, все дурачились и брызгались друг в друга. Но, без сомнения, все взгляды были прикованы к Реми. Мужчины с завистью косились на его спортивную фигуру: рядом с ним они чувствовали себя тщедушными задохликами. Женщины наблюдали за ним с вожделением. Он же словно ничего не замечал. Все, чего ему хотелось, – это плескаться и веселиться, расслабившись после долгого рабочего дня. Он со всеми обращался одинаково. Со всеми был очарователен. Я не могла не таращиться на него – на его мускулистую спину, рельефные плечи, на струйки воды, стекающие по груди. Я была совершенно уверена, что он не обращает никакого внимания на застенчивую английскую девочку в нижнем белье, переминающуюся с ноги на ногу в воде.

Хотя потом, когда мы обсохли и смели все pissaladière[49], которые Лизмей вынесла нам на подносах, он подошел и опустился рядом.

– Через час начнется гроза, – сказал он, глядя на небо.

В это невозможно было поверить. Солнце по-прежнему жарило как сумасшедшее, на небе не было ни облачка.

– Ты это серьезно?

Он потянул носом воздух.

– Неужели ты не чувствуешь по запаху?

Я попыталась последовать его примеру, но не уловила ничего, кроме запаха нагретой земли. И влажной кожи.

– Нет.

Он засмеялся:

– Так ты городская? Из Лондона?

– Вроде того.

Ну разумеется, я была из Лондона. До мозга костей. Ну, вернее, из Чизика.

– Хотелось бы мне побывать в Лондоне.

Он ждал от меня приглашения? Что-то в его взгляде наполняло меня теплом.

– Ну, если ты когда-нибудь там окажешься, я могу показать тебе город.

– Ты скоро едешь обратно?

– Через две недели.

– А я еду в Биарриц. – Он негромко вздохнул. – Dommage[50]. – Он немного помолчал, и сердце у меня ушло в пятки. – Я хотел попрактиковаться с тобой в английском.

– О!

Это было не совсем то, что я ожидала услышать.

– Ты и так очень хорошо говоришь по-английски, – выдавила я, обмякнув от разочарования.

– Я хочу быть идеальным.

Ты и так идеальный, подумала я. Он лежал на спине по-прежнему в мокрых шортах. Я уже успела натянуть брюки и сидела, обхватив руками колени. Он лениво потянулся и небрежно положил ладонь мне на спину. Я не знала, что мне делать. Его пальцы скользнули по моей коже.

– У тебя сгорела спина, Конни. Тебе нужно намазаться кремом.

Я не отваживалась ответить. Я не отваживалась вздохнуть. Я надеялась, что, если я не буду шевелиться, он не уберет руку. А потом я почувствовала на своей коже тяжелую каплю дождя. И еще одну. И еще.

– О господи! – воскликнула я, оборачиваясь к нему. – Ты был прав.

В считаные мгновения полило как из ведра, с небес низвергались потоки воды, которые неминуемо погубили бы урожай, не сними мы его вовремя. Все похватали свою одежду и поспешили прочь. На расстоянии вытянутой руки ничего было не разглядеть. Это был не тот дождь, под которым можно ликующе танцевать. Это был какой-то библейский потоп. В этом хаосе я совершенно растерялась и не знала, как быть. И я потеряла из виду Реми. Хотя что я стала бы делать? Помчалась бы за ним… куда?

Вместо этого я побежала обратно в шато и ввалилась в дверь, промокшая до нитки, уставшая, обгоревшая на солнце и по уши влюбленная.

– Черт побери, – сказал Пирс. – А ну марш переодеваться в сухое, а я пока заварю тебе чашку старого доброго английского чая.

С понедельника шато на неделю закрылось для гостей: Лизмей с Пирсом уехали в свой ежегодный отпуск, а меня оставили на хозяйстве. После их возвращения я поеду обратно в Лондон, где у меня уже было назначено несколько собеседований, они же до Рождества будут открываться только на длинные выходные, а потом закроются уже до Пасхи. В таком режиме они работали с тех самых пор, как открылись. В их отсутствие я занималась генеральной уборкой: проветривала пуховые одеяла, снимала летние шторы и вешала вместо них более плотные зимние, выбивала ковры – в общем, наводила порядок.

Пирс и Лизмей оставили мне приглашение на вечеринку у Гаспаров на выходных.

– Они всегда отмечают конец сбора урожая. Это очень весело. Бери из моего шкафа все, что хочешь, – сказала мне Лизмей, укладывая в чемодан вещи для отпуска.

Перспектива вечеринки интриговала и возбуждала меня. И разумеется, возможность увидеть Реми тоже.

Тот день выдался восхитительно теплым: в окрестностях шато воцарилось бабье лето, тени удлинились, свет стал более мягким, поскольку солнце палило уже не так безжалостно, как в разгар сбора урожая. Я перепачкалась с ног до головы, весь день разбирая полки в кладовке, чтобы протереть их и вернуть все их содержимое на место: запасы консервированных анчоусов, кассуле и томатов, банки с абрикосовым и клубничным джемом и вишневым вареньем, упаковки langues de chat[51] и слоеных ушек. Оливковое масло, уксусы и всевозможные виды горчицы. Я составила списки всего, что необходимо было докупить. Я вся была в паутине и в пыли, и к пяти вечера меня очень тянуло окунуться в бассейн и пораньше завалиться в кровать. Приглашение меня немного пугало, а Реми там вообще могло и не быть. Но я представляла шато Виллет и Лизмей с Пирсом, и, наверное, мне нужно было там показаться.

Я не спеша приняла ванну и отправилась в комнату Лизмей, чтобы выбрать наряд. Ее шкаф ломился от всевозможных платьев, юбок и блузок в пастельных оттенках желтого, лилового и голубого, женственных и изысканных. Ничего общего с ворохом джинсов, брюк карго и толстовок, который я привезла с собой. Я перебирала шелка, шифон и букле, вытаскивая вешалки с тем, что меня привлекло больше всего, не уверенная, влезу ли во все это.

В конце концов я остановилась на блузке из кремового шелка с потайной застежкой и юбке с запа́хом из смеси льна с шелком грубого переплетения. Этот наряд был куда более утонченным, чем все то, что я обыкновенно носила, но мне нравилось, что шелк облегает меня в нужных местах, а юбка при ходьбе ненавязчиво открывает мои загорелые ноги. Волосы я оставила распущенными – все лето я сбивала их в хвост, чтобы не лезли в лицо во время готовки, – и впервые за несколько недель слегка подкрасилась. Вид у меня был куда более здоровый и отдохнувший, чем у того бледного, замученного работой в офисе существа, которое приехало сюда в июне. Кожу покрывал золотистый загар, на фоне которого выделялись веснушки. Утренние заплывы в бассейне окупились сторицей: мое тело стало стройным и подтянутым. Я выглядела совершенно другим человеком. Знающим. Опытным. И честно говоря, очень даже сексуальным. Я расстегнула еще одну пуговку на блузке, нацепила принадлежащую Лизмей нитку жемчуга и побрызгалась духами.

Все это время я старательно делала вид, что одеваюсь не ради Реми.

Дойдя до конца территории шато, я двинулась вдоль границы виноградника. Солнце клонилось к горизонту, отбрасывая длинные тени сквозь виноградные лозы. В воздухе пахло нагретой землей и терпкой листвой, которую ерошил вечерний бриз. Дом Гаспаров был сложен из того же камня, что и шато, но выглядел не таким нарядным. Прочный, практичный дом, построенный для людей, которые собирались трудиться на земле, а не красоваться перед соседями. Я нажала на кнопку звонка и подумала, что за дверью как-то подозрительно тихо. Может, я перепутала дату?

В следующий миг послышался стук каблуков, и дверь распахнулась. На пороге стояла мадам Гаспар, ослепительная в черном кружевном платье и туфлях на шпильке. Я знала, что она – главная движущая сила, стоящая за виноградником. Именно она налаживала связи и занималась продажами.

При виде меня мадам слегка растерялась, поэтому я поспешила протянуть ей руку.

– Я Конни, – объяснила я. – Из шато.

– Конни-и-и! – воскликнула она. – Лизмей предупредила, что вы можете прийти. Я так рада вас видеть. Проходите!

Она сделала знак следовать за ней, и мы, процокав по плитке холла и миновав просторную гостиную, вышли через распахнутые стеклянные двери на террасу, где толклись с полсотни человек с бокалами бледно-розового розэ. С террасы открывался вид на виноградник – ряд за рядом безупречной виноградной лозы расчерчивали пейзаж, озаренный косыми лучами заходящего солнца. Я подумала о том, какую гордость Гаспары, должно быть, испытывали, глядя на свою землю, и почувствовала, как встает в горле ком.

– Вы, наверное, так рады, что весь виноград уже собран, – сказала я ей, когда она взяла с ближайшего подноса бокал и протянула мне.

– Всегда приятно закончить дело. – Она прижала ладонь к груди. – Теперь можно перевести дух. Но ненадолго. Ну, кого бы выбрать вам в собеседники?

Мадам Гаспар обвела толпу взглядом в поисках вдохновения, и ее глаза просияли. Я проследила направление взгляда, и едва стоило мне увидеть ее потенциальную жертву, как внутри у меня все затрепетало.

– Реми, – пропела она, и я различила в ее голосе материнскую гордость. – Мой сын приглядит за вами.

Она взяла меня под руку и повела сквозь толпу к нему. Он был в белоснежной рубашке, грива блестящих темных волос касалась воротника. Под бронзовым загаром на щеках угадывался намек на щетину. Мадам подвела меня к нему, и во мне возникло такое ощущение, что меня оценивают, словно мы с ним только сегодня впервые встретились.

– Реми, это Конни. Лизмей ее… – Она запнулась, подыскивая слово. – Marraine. Comment dis-tu cela en anglais?[52]

– Крестная, – подсказал он, протягивая мне руку.

Я взяла ее, и меня вдруг обдало жаром.

– Я помню. – Голос у Реми был хрипловатый, а его взгляд скользнул по моему лицу вниз, к нитке жемчуга, потом медленно вернулся по шее вверх, к моим губам. Я совершенно онемела. – Enchanté[53].

– Я тоже, – выдавила я из себя. – Ну, то есть enchanté.

Должно быть, выглядела я иначе, не как тогда, когда он в последний раз меня видел, мокрую и розовую от солнца. Он все еще держал мою руку. Его большой палец скользнул по кончикам моих пальцев, прежде чем Реми выпустил мою ладонь.

Я сделала глоток вина, чтобы скрыть смущение, и немедленно закашлялась, потому что поторопилась.

– Неужели наше вино настолько отвратительное? – спросил он.

– Нет-нет, оно очень вкусное, – прохрипела я. – Просто попало не в то горло.

Я постаралась как можно скорее взять себя в руки.

– Прошу прощения, – проронила мадам. – Кто-то снова звонит в дверь.

Она оставила нас таращиться друг на друга. Я пыталась не оглядываться по сторонам в поисках его потенциальной спутницы. Наверняка где-то поблизости обреталось неземное создание, готовое в любой момент предстать передо мной и предъявить свои права на него. Какая-нибудь Изабель, Шарлотта или Женевьева.

Я кивнула в сторону виноградника:

– Празднуете?

– Да. Мы всегда устраиваем вечеринку по окончании сбора урожая. Мой отец такое любит. Но я завтра уезжаю, чтобы начать тренировки.

– Ах да. Регби, – с умным видом произнесла я.

– Ты играешь? – поинтересовался он, и я с удивлением посмотрела на него, но потом поняла, что он надо мной подтрунивает.

– Не так часто, – в тон ему ответила я. – Готовка в шато отнимает почти все время.

– Ты тоже скоро уезжаешь.

Я состроила гримаску:

– Мне надо найти приличную работу.

Это прозвучало так отвратительно по-английски. «Приличная работа». Но было правдой. Пора выруливать обратно на какой-то карьерный путь. Но теперь я, по крайней мере, имела куда большее представление о том, чем хочу заниматься. Чем-то, связанным с едой. А вовсе не телефонными продажами. Я успела вырваться оттуда, пока эта работа окончательно не убила во мне все живое.

В толпе сновали официанты с устрицами на серебряных подносах, и я, взяв одну, запрокинула голову, чтобы съесть. Среди собравшихся я опознала нескольких человек из Барля. Я была почти уверена, что один из них – мсье мэр. Все приоделись и выглядели куда более элегантно, чем в повседневной одежде. И тем не менее для меня все они сливались с фоном, превращались в одно далекое размытое пятно, и оттуда доносился нечленораздельный гул голосов. Я способна была сфокусироваться исключительно на Реми, стоявшим передо мной.

– Скажи мне, Конни, это правда, что сестра Наполеона прятала в шато своих любовников?

– Я не знаю, но, если бы кому-то понадобилось где-то спрятать любовника, лучше шато места не сыщешь.

– Ты так думаешь?

Он посмотрел мне в глаза, и в ответ я с улыбкой в упор посмотрела на него. Я знала, что до исхода ночи между нами непременно что-то произойдет. Я чувствовала себя дерзкой. Теплый воздух на моей коже, аромат мимозы, сладкое розэ и солоноватая устрица на моем языке, его голос, низкий и хрипловатый, у меня в ушах – все мои чувства были обострены, и я ощущала, как глубоко внутри меня что-то пробуждается.

– Хочешь, приходи и сам убедись.

Он улыбнулся, окрыленный моим подкатом. Его нельзя было даже назвать особенно тонким.

– Я должен общаться с гостями, а не то матушка меня убьет. Ты подождешь?

Подожду ли я? Да я готова была ждать до скончания веков. Никогда еще меня не тянуло ни к кому с такой силой, что было крайне странно, ведь у нас с ним не было практически ничего общего. Но поскольку времени ходить вокруг да около у нас не было, это не имело особого значения.

– Конечно, – сказала я ему.

Остаток вечера я провела как в тумане, бродя среди гостей и пытаясь заводить с ними разговоры. Когда солнце начало садиться, в саду зажгли фонарики, и в их свете все вокруг показалось еще красивее. Гул голосов стал громче, мой бокал снова наполнили вином, и понемногу я начала расслабляться, наслаждаясь первой за долгое время вечеринкой.

– Les anges à cheval? – произнес над моим ухом бархатный голос.

Я обернулась, ожидая снова увидеть Реми, но это оказался его отец с блюдом канапе: ягоды чернослива, обмотанные пластинками бекона. «Ангелы на лошадях». В синем бархатном пиджаке и джинсах, он нависал надо мной в точности как и его сын. Так вот от кого Реми унаследовал богатырское телосложение и хрипловатый голос.

– Merci, – поблагодарила я и взяла одну штучку, осторожничая, чтобы не обжечь пальцы.

– Надеюсь, вам понравится. Вы хорошо готовите. Еда в шато просто…

Он поцеловал сложенные щепотью кончики пальцев.

– Не так хорошо, как Лизмей. Но я учусь.

– О, Лизмей. – Его взгляд слегка затуманился. Все обожали мою крестную. – Нам очень повезло иметь таких прекрасных соседей.

– Они тоже вас любят, – сказала я ему. – Они жалели, что не смогут быть на вечеринке.

Через его плечо я увидела приближающегося Реми и порадовалась, что в полумраке его отец не сможет заметить, как порозовели мои щеки.

– Папа́, – сказал Реми, – думаю, лучше будет, если я провожу Конни до шато. Не стоит ей ходить одной в темноте.

– Ну разумеется, – отозвался мсье Гаспар. – Как иначе?

– Благодарю за прекрасный вечер, – пролепетала я, в очередной раз мучительно осознавая, как по-английски чопорно выражаюсь.

Реми взял меня за локоть и повел к выходу. Мне казалось, что все смотрят на нас и прекрасно понимают, что у нас на уме. Голова у меня кружилась от вина и предвкушения. Мы вышли из дома и, окунувшись в темноту, двинулись через виноградник той же тропинкой, по которой я сюда пришла. В темноте все вокруг казалось совсем другим.

– Я спокойно дошла бы сама, – сказала я тем не менее.

– Нет. Тут водятся дикие животные. Sangliers.

Я поежилась при мысли о встрече с диким кабаном.

– И совы, наверное, – добавила я, представив, как она пикирует на меня сверху и вцепляется когтями мне в волосы.

– И бельки.

– Бельки?

Он нахмурился:

– Такие маленькие рыженькие зверьки с пушистыми хвостами?

Я расхохоталась:

– Белки!

– Ну да. Бельки. Я так и сказал.

Я против воли расхохоталась. Он сделал вид, что рассержен, и наставил на меня палец.

– Ладно. Теперь ты скажи «écureuil»[54].

Я попыталась выговорить это слово, но получилось так, как будто я силилась прожевать полный рот согласных, и он расхохотался еще сильнее, передразнивая мое ужасное произношение.

– Ах так? – возмутилась я. – Тогда скажи «хорёк».

– О-гёк[55].

– Х. Хо-рёк.

– Хххо-рррёк.

Он сипел и булькал, как астматик во время спирометрии.

Мы смеялись всю дорогу до шато и не могли остановиться. Когда мы проскользнули в сад, оно выросло перед нами, серебристое в лунном свете. Налетел ночной бриз, и листья зловеще зашелестели в темноте. Я вдруг порадовалась тому, что он здесь, со мной рядом. Что произойдет между нами? Мы молча поднялись по ступеням, и перед дверью он взял меня за руку. Мы вместе переступили порог, и я повела его в кухню, включая по дороге лампы и торшеры вместо верхнего света. Я нашла бутылку кальвадоса и два бокала и налила чуть-чуть нам обоим.

Мы стояли, молча глядя друг на друга и прихлебывая жгучую жидкость. Потом он поставил свой бокал на стол и ладонями обхватил мои виски, зарылся пальцами в мои волосы. Я вздохнула и прижалась к его широкой груди. Я слышала, как бьется под мягкой рубашкой его сердце.

– Конни, – прошептал он.

– У нас всего одна ночь, – сказала я ему.

Он вздохнул:

– Я знаю. Завтра мне нужно уезжать.

– Это все. Одна ночь. И ничего больше.

Я вскинула на него глаза. Мы оба все понимали. Никому не хотелось отстраняться.

Я повела его наверх, к себе в комнату.

Никогда еще у меня не было такого любовника, как Реми. Несмотря на силу и внушительные размеры, он был невероятно нежен, не позволял мне торопиться и сам никуда не спешил. Я привыкла к английским мальчикам, слишком нетерпеливым, вечно торопящимся, и каким-то образом каждый раз поддавалась их азартным и горячечным атакам. Заканчивалось все неизменно тем, что я, запыхавшаяся, потная и обессиленная, оставалась неудовлетворенной.

С Реми же все было похоже на сон. Он уложил меня на постель, и его пальцы запорхали по моей коже, как тогда, на озере, легкие, точно перышки, и каждое его прикосновение отзывалось во мне трепетом. Я закрыла глаза и расслабилась, а он принялся исследовать каждый квадратный дюйм моего тела, не давая мне даже прикоснутся к нему в ответ. Я позволила ему делать все, что он хочет, и в какой-то момент поняла, что на смену пальцам пришли его губы: мягкие и теплые, они ласкали сгибы моих локтей, шею сзади под волосами, живот, внутреннюю сторону бедер. А потом его язык – боже правый! Медленный и неторопливый. А потом быстрый. Дразнящий. Щекочущий, словно бабочкино крыло. Я притянула его к себе, внезапно не в силах больше терпеть, и почувствовала, как внутри меня дрожит его смех, всем своим существом ощутила радость, которой отзывалось в нем мое отчаянное желание, заставившее меня запустить пальцы в его волосы и крепче, крепче прижимать его к себе. И что-то взорвалось во мне миллионом звезд, отправив меня в путешествие в беспредельность, откуда хотелось никогда не возвращаться, а потом он внезапно оказался внутри меня, и мы сделались одним целым, и звезды никуда не делись – они мерцали, сверкали, переливались, разлетаясь ослепительным фейерверком. И тогда я заплакала, потому что знала: никогда больше не испытаю ничего подобного, ведь такие мгновения случаются в жизни раз, и завтра он исчезнет.

И он исчез. Я проснулась на рассвете и обнаружила, что постель пуста. Я знала, это был не сон, потому что каждая мышца, каждая клеточка в моем теле ныла, а моя кожа все еще хранила его запах, запах пота и одеколона. Я забралась под одеяло, чтобы согреться, дрожа не от холода, а от потрясения, которым стала для меня эта ночь, от потрясения, которое перевернуло мой мир с ног на голову, а меня саму вывернуло наизнанку. Я знала, что мы с ним больше не увидимся. Таков был уговор, и я согласилась на это добровольно.

Одна ночь в шато. Ночь, которая останется в памяти до конца жизни.