На следующий день после отъезда Жанин и компании Пирс с Лизмей готовы были выдвинуться в Лондон. Муж мадам КК должен был отвезти их в аэропорт.

– Поезжайте и ни о чем не беспокойтесь! – напутствовала я Лизмей. – Я со всем справлюсь. У меня отличная команда.

Тут я слегка приукрасила действительность. Над этой разношерстной троицей предстояло еще работать и работать. Эрве с Дельфиной придерживались весьма твердых взглядов на то, как и что следует делать, Лилу была слишком молода и неопытна, и между ними определенно существовали некоторые трения.

– Не позволяй Дельфине третировать Лилу, – сказала мне Лизмей в первый же вечер. – Она недолюбливает девчонку, потому что мать у нее сидит в тюрьме. Все твердили мне, что я сошла с ума, когда взяла ее на работу, что у Лилу вся семья пропащая, а брат приторговывает наркотиками. Отец у нее, кажется, умер.

Я некоторое время переваривала эту информацию.

– Так вот почему она живет с бабушкой.

– Да, и у бабушки какое-то заболевание легких. Она с трудом передвигается и почти не выходит из дома. Поэтому Лилу и вынуждена работать. Им нужны деньги.

– Бедняжка. Это слишком большая ответственность для такой юной девушки.

– Вот именно, – согласилась Лизмей. – Поэтому я и хочу ее поддержать. Но она еще совсем желторотая.

– Я всему ее обучу. Не переживай.

Понаблюдав за девчонкой на выходных, я пришла к выводу, что из нее выйдет толк. Да, характерец у нее был еще тот, но она схватывала все на лету, была ловкой и отзывчивой на похвалу. Я намерена была сделать из нее другого человека – разумеется, не ломая. В ее строптивости мне виделся потенциал, который нужно было просто направить в правильное русло.

– Ты точно уверена, что все будет в порядке? Дэниел не объявлялся?

Лизмей против воли сощурилась, произнося его имя. Я не позавидовала бы ему, столкнись он с ней нос к носу.

– Нет, – сказала я. – Даже не думал. Да и черт с ним.

Я поймала себя на том, что за выходные ни разу о нем не вспомнила. Это многое говорило о состоянии наших отношений. Наверное, причиной являлось то, что здесь я никому ничего не должна была объяснять; никто не знал, что он от меня ушел. Я могла быть собой, а не брошенной женщиной. И мне плевать, если это было лишь бегство от реальности.

Перед отъездом Пирс вручил мне бизнес-кредитку.

– Покупай все, что сочтешь нужным, – сообщил он. – Я никогда не боялся инвестировать. Мы тут все запустили. Я знаю, что это так.

В его взгляде был стыд. Мне невыносимо было видеть его настолько униженным.

– Не вини себя, – ответила я. – Вернешься как огурчик.

– Даю тебе полный карт-бланш. Если ты найдешь способ вернуть сюда гостей, я выплачу тебе комиссию. У нас всегда была полная бронь до самого Рождества.

– Ловлю тебя на слове, – отозвалась я, уже испытывая азарт.

– Нет, правда. Делай все, что считаешь необходимым.

– Хоть вертолетную площадку? – пошутила я.

– Если понадобится. У тебя полная свобода действий, Конни. Нет никого, кому я доверял бы больше, чем тебе.

– Спасибо. Это огромная честь для меня. Ты же знаешь, как я сильно люблю шато.

– Это тебе спасибо. Не знаю, что бы мы делали, если бы ты не пришла нам на помощь.

– Может, Лизмей мне и крестная, но ты всегда был для меня как крестный отец. Правда, большая честь иметь возможность отплатить тебе за все, что ты для меня сделал.

Пирс явно растрогался.

– Ну, ты же… ты всегда была нам как дочь, Конни.

Теперь уже я готова была расплакаться. Я крепко обняла его, этого дорогого мне человека, у которого в жизни наступила черная полоса. Я была полна решимости помочь ему выбраться из нее.

Я провожала их машину взглядом со смешанными чувствами. Теперь, когда они уехали, я могла взяться за спасение шато, не беспокоясь о том, чтобы не задеть их за живое и не заставить чувствовать себя недостаточно компетентными. Но у меня было всего три дня до приезда восьми человек на пятидесятилетний юбилей. Кроме обычного питания, предстояло организовать праздничный банкет, в том числе испечь две сотни профитролей для крокембуша.

Я была довольна тем, что прошлые выходные прошли как нельзя лучше и Жанин уехала удовлетворенная отдыхом, который организовала. Конечно, чтобы вернуть шато к прежним пятизвездочным стандартам и восстановить его былую репутацию, сделать нужно было еще очень много, но я была совершенно уверена: мне это по силам. Самое же лучшее состояло в том, что я чувствовала себя счастливой впервые за несколько недель. Месяцев. Может, даже лет, поняла я вдруг. Иногда нужно посмотреть на ситуацию с расстояния, чтобы увидеть ее в истинном свете. Теперь я понимала, что не справлялась с собой уже довольно давно.

Зато здесь я чувствовала себя в безопасности – вдали от сплетен, домыслов и чужих решений. Вдали от Дэниела. И я помогала двум очень дорогим мне людям. К тому времени, когда они вернутся из Лондона, шато снова станет притягательным местом, излюбленным блогерами и инфлюенсерами и забронированным на месяцы вперед.

Как только их машина скрылась за воротами, я поспешила обратно в дом.

– Так, ладно, – сказала я Лилу. – В ближайшую пару дней мне понадобится подручная. Ты хочешь подработать или мне поискать кого-нибудь еще?

Она уставилась на меня своими глазищами в обрамлении таких густых накладных ресниц, что непонятно было, как ей вообще удается держать глаза открытыми. Потом небрежно пожала плечами, что я истолковала как «да». Я попыталась вспомнить, как будет по-французски «генеральная уборка», но, так и не преуспев, принялась объяснять ей на пальцах. Она кивнула.

– Oui. C’est degoûtant. – Она повела рукой и брезгливо наморщила нос.

«Отвратительно» – поняла я и сказала:

– Можешь для затравки разобрать холодильник. Я видела там продукты, которые скоро начнут шевелиться, если мы их не выбросим. Я в магазин. Вернусь через час.

Я поехала в супермаркет на окраине Барля. Купила хлорку, полироль и средство для мытья полов. Швабры, щетки и тряпки. Резиновые перчатки. Воск. Средство для мытья окон.

На обратном пути я заехала в boulangerie[46] за круассанами: у меня уже выработалась привычка макать их в утренний кофе. Я встала в очередь за двумя элегантными дамами – ни одной выбившейся из прически прядки, помада, духи и все такое, – остро осознавая, что с утра так и не приняла душ и на мне легинсы и старая растянутая футболка с надписью «Аэросмит» на груди – наряд, в котором ни одна уважающая себя француженка не показалась бы никому на глаза даже под страхом смерти. Волосы у меня были собраны в гульку и перехвачены бархатной резинкой, на лице – ни грамма косметики.

– Bonjour, bonjour.

Я улыбнулась, и со мной сухо поздоровались в ответ. Неодобрение было таким осязаемым, что я изо всех сил постаралась не съежиться еще больше. Или я все это просто себе напридумывала и им не было никакого дела до того, как я одета? А потом я услышала мужской голос, вскинула голову – и земля ушла у меня из-под ног.

Реми Гаспар. Это был он, собственной персоной. Стоял у прилавка и шутил с продавщицей Вивьен, вскинув пальцы, чтобы показать, сколько pains au chocolat ему нужно. Мой взгляд скользнул по обтягивающему кашемировому свитеру, небрежно заправленному в темно-синие джинсы – тонкий трикотаж облегал торс, подчеркивая широкие плечи, облепляя грудь и плоский живот, – и уперся в узкие бедра и длинные мускулистые ноги. В них по-прежнему угадывалась мощь. Серебра в черных волосах было еще больше, чем на той фотографии, которую я видела, но они были густыми и блестящими и ниспадали до середины шеи, и он время от времени поднимал руку и откидывал их со лба, чтобы не лезли в глаза. Я обратила внимание на часы у него на запястье, скромный винтажный «Патек Филип». Обручального кольца на пальце не было.

Я застыла, не зная, куда смотреть, а он между тем как ни в чем не бывало продолжал перечислять все, что хотел купить. Вивьен со смехом складывала в пакеты выпечку. Оба явно чувствовали себя совершенно непринужденно, как старые знакомые. Он набрал гору хлеба, и я предположила, что это для работников на винограднике. Когда он упихал багеты в полотняную сумку, которая была у него при себе, и протянул руку с телефоном к терминалу, чтобы расплатиться, я ощутила подступающую панику. Я не хотела, чтобы он меня заметил.

Он развернулся и двинулся мимо очереди к выходу – хвост за мной успел за это время слегка подрасти. Ждущие своей очереди покупатели все вдруг как-то один за другим встрепенулись и дружно заулыбались, по очереди отвечая на его «Bonjour», которым он удостоил каждого. Я поспешно отступила в сторону и принялась рыться в сумке, делая вид, что ищу что-то страшно необходимое. Не ответить на его приветствие было неучтиво, но это было лучше, чем если бы он скользнул взглядом по моему лицу, не выказав ни малейших признаков узнавания или интереса. Он держался с непринужденностью очень привлекательного человека, давно привычного к тому, что все вокруг смотрят на него с тоской или завистью, но при этом в нем не было ни намека на заносчивость. Каждая женщина в очереди оживала, когда он обращался к ней, расцветая под его взглядом.

Я хорошо помнила это чувство. Помнила, как в тот вечер почувствовала себя живой, ощутила, как по всему моему телу разлилось тепло, когда его глаза встретились с моими. И это была еще только разминка, легкий вздох в сравнении с тем, что я испытала позже в его объятиях. С тех пор я никогда больше ни с кем и никогда не испытывала ничего подобного. При одном воспоминании колени у меня едва не подогнулись, в глазах потемнело от желания.

Когда подошла моя очередь, я была не в состоянии вспомнить, что собиралась брать. В совершенном смятении я наобум заказала что-то, на что упал взгляд, надеясь, что никто не заподозрит, что присутствие Реми Гаспара имеет какое-то отношение к моей неспособности связать два слова. Я выскочила из булочной и, дойдя до машины, плюхнулась на сиденье. Каким образом я превратилась в ту, которая шарахнулась от того самого человека, который придавал перчинку всем моим снам с того самого дня, когда я с ним познакомилась? Почему я стушевалась? Почему не встретилась с ним взглядом, не ответила на его приветствие с радостным возгласом, не подставила ему щеку для поцелуя? Разве не так поступила бы на моем месте взрослая опытная женщина? А я вместо этого повела себя как неуклюжий подросток.

Это все Дэниел. Он разрушил мою уверенность в себе, заставил чувствовать себя никчемной. Я ощущала себя униженной и не заслуживающей ничего хорошего. Во мне не осталось никакой воли к сопротивлению, ни капли моей былой жизненной энергии. Я попросту погасла. Последнее, чего мне хотелось, это увидеть потрясение во взгляде Реми, когда, узнав меня, он задастся вопросом, как я могла до такого докатиться.

Я рассеянно жевала уголок круассана, обдумывая нашу случайную встречу. Я подозревала, что она не останется единственной. Барль – городок маленький. Я не собиралась ездить за едой за тридевять земель. Почему я должна? Нет, мне просто нужно морально подготовиться к следующему разу. Позаботиться о том, чтобы быть на высоте, когда это случится снова. Она же никуда не делась, сказала я себе, та смешливая загорелая сексуальная девушка двадцати трех лет. Нужно просто извлечь ее наружу, отряхнуть от пыли и вернуть обратно на пьедестал, чтобы она могла встретить Реми с присущими ей дерзостью, смелостью и во всем блеске.

Но если я хотела вернуть себе себя, сперва нужно было кое-что сделать. Я прочитала черновик адресованного Дэниелу письма, которое составил Саймон Левин. Он излагал в нем требование вернуть мне сумму, полученную от родителей, прежде чем делить выручку от продажи дома. К нему было приложено заявление моего отца о том, что эти деньги всегда предназначались мне и моим детям. Саймон сказал, что это усилит мою позицию. Каждый раз, когда я смотрела на письмо, мне становилось тошно. Оно было таким окончательным, таким хладнокровным, к тому же меня пугала реакция Дэниела: когда что-то было не по его, он мог взорваться. Но я не намерена была позволять ему и дальше мной помыкать. На кону стояло мое будущее, а мое требование не было нерезонным. Ни в малейшей степени.

Я взяла телефон и начала набирать письмо Саймону:

Я ознакомилась с черновиком письма и была бы Вам очень признательна, если бы Вы отправили его Дэниелу, когда сможете…

Потом нажала «Отправить» и с чувством выполненного долга сунула в рот остатки круассана. Я очень старалась сохранять твердость, не впадая при этом в мстительность, все-таки он был отцом моих детей, но это была битва, которую я была намерена не проиграть.

Я бросила взгляд на свое отражение в зеркале заднего вида и отметила, что глаза у меня блестят почти так же, как прежде, а на щеки вернулась краска. Высоко подняв голову, я выехала с парковки, на мгновение притормозив, чтобы пропустить вперед темно-синий глянцевый джип. При виде водителя, чьи глаза были скрыты за темными очками, а локоть покоился на кромке открытого окна, сердце у меня снова екнуло.

Реми.

На этот раз я кивнула в ответ на небрежный взмах рукой в знак благодарности. Интересно, он меня вообще видел? А если видел, то узнал или нет? А если узнал, что подумал? Помнил ли он ту нашу ночь так же ярко, как помнила ее я?