Герти сочла, что лучше «Ко-оптимистов» сроду ничего не видала. Фреда как профессионал сцены нашла представление слабоватым, но не стала охлаждать энтузиазм Герти. Когда на сцене появилась Черри Эймс, Фреда легонько толкнула Герти локтем и сказала: «Это моя подруга», чем безмерно впечатлила ее. Фреда думала, что, доведись ей сыграть роль, которую исполняла Черри, она справилась бы намного лучше, но, когда актеры вышли на поклон, Фреда щедро кричала и свистела, пока Черри кланялась, да так, что та заметно встревожилась и стала вглядываться в зал, пытаясь понять, кто там шумит.

Герти, впечатленная звездами, настояла на том, чтобы пойти к служебному входу посмотреть на выходящих актеров. Они не успели дойти до цели, когда Фреда заметила Черри, которая уже спешила наружу, все еще в сценическом гриме и в дорогой с виду меховой накидке. Черри направилась прямиком к машине, припаркованной снаружи, и к мужчине в вечернем костюме, который держал для нее дверцу. Он по возрасту годился Черри в дедушки, вот только целовал ее определенно не как дедушка, Фреда это точно знала, хотя у нее дедушки никогда не было. Должно быть, это тот самый «инвестор», с которым Черри собиралась ужинать, предположила Фреда. Она гадала, как часто от Черри ожидают ужинов с людьми. С мужчинами. Фреда ощутила неожиданный прилив благодарности к Нелли Кокер. Нелли дала ей работу и не потребовала ничего взамен.

– Похоже, твоя подруга нашла себе папика, – сказала Герти. Фреда никогда раньше не слышала этого выражения, но догадалась, что оно означает. – Ты не поздоровалась с ней, – добавила Герти.

– Похоже, и впрямь не поздоровалась.

– Ну, в любом случае я пошла.

Герти сказала, что у нее есть свое жилье, и пригласила Фреду заходить в гости.

– Обязательно, – ответила Фреда, сомневаясь, зайдет ли.

Она проводила Герти до Севен-Дайалс, там они обнялись на прощание, и Фреда сказала: «Будь осторожна», а Герти ответила: «Ты тоже».

* * *

Все случилось так неожиданно, что Фреда не успела осознать происходящее. Только что она шла через Тауэр-корт, думая о том, чем бы поужинать перед «Сфинксом» (яичницей с картошкой, как раз решила она), и вдруг страшный удар сбоку по голове свалил ее на булыжники.

Удар обездвижил ее, но она слишком хорошо осознавала, что ее тащат. Она не могла говорить, не могла звать на помощь и чувствовала себя ужасно тошно. Слышала она тоже плохо, но откуда-то издали доносился женский голос: «Девушке нехорошо?» – и тащивший Фреду мужчина поднял ее на руки и уверенным голосом представителя власти сказал: «Потеряла сознание на улице. Боюсь, наркоманка. Я прослежу, чтобы ее доставили в больницу».

Фреда пыталась закричать, пыталась вывернуться из его рук, но его хватка только усилилась. Он прижимал ее лицо к грубому сукну пиджака, и она жалобно скулила от отчаяния – тихо, беспомощно, пока он не рявкнул прямо ей в ухо: «Заткни хайло, шлюшка гребаная!»

Она слышала его голос раньше, но не могла вспомнить где, и, прежде чем успела покопаться в памяти, ощутила болезненный острый укол, и волна темноты накрыла ее и унесла. Последнее, что она услышала, был его смех.

* * *

Когда Фреда очнулась, у нее болела голова – так сильно, как никогда не болела ни у кого за всю мировую историю. Фреда не сразу вспомнила, что произошло. Потребовалось еще мгновение, чтобы понять, что она заперта где-то в темноте. Это ящик? Гроб? Ее похоронили заживо? Она запаниковала и звала на помощь, пока не охрипла, все это время колотя и пиная стенки гроба, и тут раздался шум заводящегося двигателя и ноздри наполнил резкий запах бензина. Машина. Она в багажнике машины. Не лучшее место, но хотя бы не гроб.

Поездка была, к счастью, короткой. Когда багажник резко открыли, Фреда хотела выпрыгнуть и убежать, но руки и ноги не слушались. Прежде чем она успела разглядеть лицо похитителя, он снова ударил ее, и она провалилась обратно во тьму.

* * *

Очнувшись снова, Фреда обнаружила себя в реке. Крещение в грязной ледяной воде Темзы привело ее в чувство лишь для того, чтобы утопить. Она погрузилась так глубоко, что казалось, коснулась речного дна. Она вспомнила ловцов жемчуга, про которых рассказывал Дункан. Должно быть, на илистом дне Темзы лежат сокровища – римские монеты и средневековые ожерелья, беспечно потерянные за многие годы, – но это не заботило Фреду. Она всплыла, захлебываясь речной водой, и, как ловцы жемчуга, набрала полную грудь воздуха и втягивала в себя еще и еще, пока ей не показалось, что легкие сейчас лопнут, как воздушные шары.

Она пыталась плыть, но ноги все еще не слушались как следует, и течение, безжалостный хищник, крепко держало ее в своих водных объятиях, а потом вдруг потеряло к ней интерес, и она во второй раз пошла ко дну. Я хорошо плаваю, напомнила она себе. Она стала вспоминать обо всяких призах, которые выиграла на соревнованиях в бассейне Йерсли. Она вспоминала мистера Птицесвиста и ужасную мастерскую модистки на Кони-стрит. Вспомнила, как стояла на продуваемой ветром платформе на вокзале Йорка, ожидая прибытия поезда, который увезет их в Лондон. Брошь с синей птицей. Похотливая ухмылка Оуэна Вэрли. Церковь Тела Христова. И Флоренс. Милая, добрая, глупая Флоренс.

Ведь так говорят, правда? Что перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Не такая уж большая эта жизнь, когда разворачивается перед тобой вот так. Фреда вдруг рассердилась. Она еще не готова уйти, она хочет большего, намного большего, и лучшего. Она все била и била ногами и снова обрела воздух.

* * *

Фробишер шел через мост Саутуорк, погрузившись в размышления о том, как воздать Мэддоксу и Оуксу по закону, чтобы они точно не вывернулись.

Утреннего матадора (каким давним казалось сегодняшнее утро!) опознали. Это был некто Вивиан Куинн, он вел одну из тех светских колонок, которых Фробишер избегал как чумы. К стыду полиции, его опознали не они, а – что раздражало – журнал «Джон Буль». Когда Фробишер вернулся к себе в контору после посещения морга в Саутуорке, ему позвонил редактор «Джона Буля» с просьбой написать для них что-нибудь об убийстве. «Правдивы ли, – спросил редактор, – слухи о том, что одним из последних, кого видели с Куинном, был Рамзи Кокер, сын „печально известной Мамаши Кокер“? Думаю, что-нибудь вроде „Сын Королевы порока замешан в ужасающем…“».

Фробишер повесил трубку. «Довлеет дневи злоба его»[119], – устало подумал он.

На мосту его мысли вернулись к Гвендолен Келлинг. Она обратилась к нему по имени. Стоит ли искать в этом какой-то смысл? Она уже не та веселая энергичная душа, что пару недель назад. Он почувствовал укол раскаяния. В их первую встречу инспектора поразил – даже очаровал – ее солнечный нрав. А инспектор каким-то образом умудрился омрачить его, затмить ее сияние своими тенями. Он развивал метеорологические метафоры – темные тучи, сбивающий с пути туман и так далее, – когда зацепился глазом за какой-то предмет в воде. Предмет несло течением, как обычный мусор и грязные обломки, которыми покрыта Темза.

Не мусор – девушка. Тело крутилось и кувыркалось, словно лодка на перекатах. Вода в Темзе стояла высоко, только-только начался отлив с быстрым течением, но девушка пыталась плыть, пыталась в одиночку бороться с рекой. Но она слишком маленькая, а вода наверняка слишком холодная (мы называем это «гипотермия», вспомнил он слова Уэбба). Фробишер не колебался и не размышлял здраво о том, что собирается сделать. Позже он думал, что это был поступок безумца, а не героя. Он сбросил пальто, стянул ботинки и нырнул в убийственную реку.

Он догнал девушку у Лондонского моста, и их понесло параллельным курсом. Она что-то крикнула ему, но он не разобрал слов. Он слабел, с трудом удерживая голову над водой, – девушка сильней его, но вода такая холодная, что они оба долго не продержатся. Он тянулся к девушке, но их несло слишком быстро.

Тауэрский мост приближался с огромной скоростью, и, если девушку не схватить в ближайшие секунды, ее уже будет не остановить – унесет к болотам, в море, навсегда. Он вдруг предельно четко увидел ее лицо, а потом вода сомкнулась над ней. Последним сверхчеловеческим усилием он дотянулся и подцепил ее за волосы, потом за руку, потом перевернул тело и обхватил одной рукой сзади за шею, и теперь, когда течение уже помогало, а не мешало, направил себя и ее к опорам моста, к ступеням, к Дыре Мертвеца.

Они ударились о выступающий бетон. К сожалению, никаких признаков служителя с багром. Фробишер схватился за большое железное кольцо, вмурованное в стену, и каким-то образом, собрав последние крупицы воли, сумел вытолкнуть себя и девушку из воды и втащить на площадку. Он проглотил половину Темзы и теперь выкашливал ее обратно. Как и девушка – она задыхалась и хрипела, словно крупозная. Фробишер чувствовал, как бешено колотится сердце, готовое пойти вразнос. Мой мотор, подумал он. Обессиленные, оба обмякли и лежали на спине. Как две камбалы, подумал Фробишер.

Они пришли в себя не сразу – сначала девушка, потом Фробишер. Их заметили, и вот несколько человек уже спускались по ступеням и толпились в тесноте. Вызвали карету «скорой помощи» – Фробишер отказался для себя, но поехал с девушкой, когда ее, закутанную в одеяла, погрузили в машину. Он наклонился к ней, пока они громыхали в сторону больницы Святого Фомы.

– Как вы себя чувствуете, мисс?..

– Мёргатройд, – слабо прошептала она, не открывая глаз. – Фреда Мёргатройд.

Фробишер рассмеялся – редкий звук, достойный записи, как песня соловья, хотя Фробишер и не был певчей птицей.

– Фреда, вас повсюду ищут.

Она не была похожа на фотографию, которую дала ему Гвендолен, но он был уверен, что видел ее раньше. Он видел ее повсюду. Она была каждой пропавшей девушкой Лондона, чей призрак преследовал его в часы бодрствования.

– Мисс Мёргатройд, вы пытались утопиться? – осторожно спросил он, когда они подъезжали к больнице.

Она широко распахнула глаза.

– Утопиться? – Она выдала шквал гневных слов, суть которых сводилась к тому, что некий полицейский пытался ее убить. Мэддокс, подумал Фробишер, но она добавила: – В форме. Он смеялся надо мной.

Значит, Оукс.

– Я поймаю его и накажу, – торжественно пообещал Фробишер, но ярость истощила силы девушки. Ее глаза были закрыты, и он не понял, услышала ли она его слова.

* * *

Фреда была «в на удивление хорошей форме», сказал доктор, хоть и истощена. Сон ее вылечит, сказал он.

– Вас тоже, – добавил он, проверяя пульс Фробишера. – Слишком частый, – объявил он, а затем что-то про «мужчину вашего возраста», на чем Фробишер перестал слушать.

Ночная медсестра дала ему сменную одежду.

– У нас есть запас для экстренных случаев, – сказала она. – Подержанная – иногда очень выручает.

Фробишер гадал, откуда взялась одежда и не принадлежали ли грубые бумазейные брюки, рубашка без воротничка и поношенный пиджак, что надеты на нем теперь, мертвецу. Он посмотрелся в зеркало в сортире и поразился тому, как не похоже на себя выглядит. «Мы все мертвецы, – подумал он, – с самого рождения».

Он дежурил у кровати Фреды. Медсестра сказала, что девочке дали снотворное и она не проснется еще несколько часов. С вопросами придется подождать до утра. Где она была? Как попала в реку? И, может быть, важнее всего – где ее подруга Флоренс?

Ему до смешного не терпелось рассказать Гвендолен, он представлял ее изумление и восторг при виде давно пропавшей Фреды, хотя и предполагал, что ее благодарность будет омрачена его неспособностью найти также и Флоренс. Все же синица в руках.

– Со мной была собачка, – сказал он ночной медсестре, когда та проверяла пульс спящей Фреды во время одного из обходов.

– Как мило, – рассеянно сказала она.

Он решил, что выяснять судьбу бедной собаки бесполезно. Должно быть, она или убежала с моста Саутуорк, или в порядке неуместной верности прыгнула за хозяином в Темзу и навсегда скрылась под водой. Может быть, на неких весах высшего правосудия собака стала ценой, которую пришлось уплатить за спасение Фреды. Сердце инспектора сжалось при мысли о такой маленькой собачке в такой большой реке.

– Вы хорошо себя чувствуете, господин старший инспектор? – спросила медсестра.

– Да, да, вполне, – сказал он.

– Тогда идите домой.

* * *

Было три часа ночи, когда он добрался до Илинга на такси, уплатив бешеные деньги. Завтра придется взять себя в руки и снова начать борьбу с «остином».

Лотти, конечно, спала, и он не стал ее будить. Она не знала о его приключении, а он вряд ли расскажет ей.

Когда он проснулся, ее не было рядом. Он не мог припомнить, чтобы она когда-нибудь вставала первой, но потом посмотрел на часы и увидел, что уже далеко за полдень. Он никогда в жизни не спал так долго. Это пошло ему на пользу, он чувствовал себя исцеленным, почти целым, хотя его слегка тошнило, а в легких было мокро, словно они впитали Темзу.

Лотти тоже была в хорошем настроении. Она сварила ему кофе в маленькой французской кофеварке, которую он нашел для нее в магазине в Сохо. Нарезала хлеб и намазала маслом, даже предложила яйцо, от которого он отказался. Он снова почувствовал вину. Это Лотти он должен был взять на ту прогулку в «остине». Свою жену.

* * *

В последний момент он отпрянул от «остина». Возможно, ему не суждено быть водителем. Он сел в трамвай. Но поехал не на Боу-стрит, а в больницу Святого Фомы, навестить Фреду.

– Боюсь, здесь нет никакой Фреды Мёргатройд, старший инспектор, – сказала старшая медсестра. Ее вызвали, когда никто из дневных медсестер не узнал это имя.

– Она поступила вчера вечером, – настаивал Фробишер. – Я сам вытащил ее из Темзы. Она спала, когда я ушел.

Ну, девушку действительно привозили, сказала старшая медсестра, морща лоб и изучая записи отделения, «но она выписалась сегодня утром».

– Она оставила адрес?

– Нет, но ее звали не Фреда Мёргатройд. Она сказала, что ее зовут мисс Фэй Ле Монт.

Он отправился на Боу-стрит, заново осознавая свое поражение. На миг он задумался, не приснился ли ему весь этот эпизод.