Рамзи надеялся, что хотя бы дурацкий «Детский праздник» даст ему свежий материал. Золотая молодежь – тупые лотофаги[110], но их бессмысленные излишества могут послужить источником едко циничной главы в «Эпохе блесток». Не говоря уже о возможности устроить кучу трупов, потому что кто-то же должен убить этих ужасных людей, пускай только на страницах книги.
Мимо Рамзи проехал женственный юноша, неуклюже втиснутый в большую детскую коляску, которую толкала нянька повышенной волосатости, смахивающая на пароходного кочегара. Юноша в ползунках, явно сшитых на заказ, сосал детскую бутылочку. Неподалеку девушка, которую Рамзи знал как дочь видного кабинет-министра, ползала по траве с соской во рту. Время от времени она вынимала ее, чтобы завопить «Уа-уа-уа!», словно зовя на помощь. В конце концов ее «спасла» другая нянька, на самом деле мужчина из Гвардейской бригады – Рамзи встречал его в «Сфинксе», – облаченный в форму няньки, очевидно реквизированную из Норлендского колледжа[111].
Нянька, которой эта форма принадлежала изначально, должна быть просто огромной, подумал Рамзи. Но среди нянек и впрямь попадаются великанши. У самих Кокеров в далеком шотландском детстве, задолго до рождения Китти, одно время была такая. Эту женщину-гиганта позже осудили за попытку убить кого-то из своих подопечных. На месте несчастной крошки легко мог бы оказаться один из детей Кокеров. «Удачно пронесло», – невозмутимо сказала Нелли.
«Детский праздник» проходил в огороженном частном саду перед одним из самых роскошных домов Лондона на Лаундс-сквер. Сад ярко освещали гирлянды лампочек, озаряя причудливый парад гостей, которые всё прибывали – в колясках, на самокатах и трехколесных велосипедах, в ползунках и слюнявчиках, с сосками во рту, размахивая погремушками, сжимая в руках разнообразных кукол, плюшевых мишек, игрушечные лодки и прочее, словно только что после налета на магазин «Хэмли». Очутившись в саду, гости катались на деревянных лошадках-качалках и самокатах, играли в серсо или по очереди ездили на жалких замученных осликах, словно пригнанных откуда-то из курортного города. Гости при этом вопили от восторга.
Рамзи держался в стороне от этого откровенного идиотизма. В широко разрекламированном (самим автором) романе Вивиана Куинна «Мишура» (от повторений название не становилось менее дурацким) речь идет о том, как «золотая молодежь тускнеет», что-то в этом роде, правда ведь? Если у Куинна получилось, то и у Рамзи тоже получится. А если он поторопится, то успеет первым, и все будут думать, что роман Куинна – просто подражание, ну или оммаж, что на самом деле было бы еще лучше.
Громко заревел осел (а может, один из гостей вечеринки – разница была малозаметной). Эти люди – эгоистичные болваны. Эдит однажды наткнулась на группу женщин того же круга – они ползали на коленях по грязному тротуару на перекрестке Севен-Дайалс. Тогда золотая молодежь увлекалась квестами с охотой за сокровищами. «Послушайте, – спросила одна из девушек, – вы, случайно, не видели чучело вомбата?» Хитрая Эдит мигом сориентировалась и сказала, что, по ее мнению, одно такое хранится в кладовой Тауэра. Получив эту наводку, девы с визгом помчались к набережной, как безумные фракийские менады в погоне за Орфеем.
«А в Тауэре правда есть чучело вомбата?» – спросила Китти. Она понятия не имела, что такое вомбат, и представила себе что-то вроде ром-бабы с лапками.
Наутро газеты сообщили, что группа представителей золотой молодежи едва избежала ареста, когда пыталась проникнуть в Тауэр, – очевидно, пранкеры, желающие похитить драгоценности британской короны. Их отругали и отпустили.
«А надо было отрубить им головы», – вынесла приговор Нелли.
Когда квесты приелись, омерзительная золотая молодежь перешла к устройству вечеринок – чем нелепей и вычурней, тем лучше. Вот как этот детский крик на лужайке с дресс-кодом из слюнявчиков, распашонок и чепчиков. Рамзи скорее умер бы, чем предстал бы в таком виде.
Конечно, не только золотая молодежь была одержима легкомысленными развлечениями. Вечеринки были повсюду, все время – «снежок» в Мэйфере, поездки целых толп любителей опиума на пароме из Вест-Энда в Лаймхаус, оргии в Сохо, коктейльные вечера в Найтсбридже и вакханалии всех видов за закрытыми дверями частных домов, как, например, костюмированное сборище на Пикадилли, куда Ролло водил Ширли накануне. Фишка этой конкретной вечеринки, по ее словам, заключалась в том, чтобы тебя как можно дольше не узнали, и для этого гости приносили с собой несколько смен костюмов.
Ширли, которая благодаря знакомству с Ролло вращалась в более изысканных кругах, чем остальные Кокеры, неделю назад посетила другую вечеринку на Пикадилли, где принц Уэльский начал вечер в образе «Красавчика принца Чарли», потом облачился в белый балахон ку-клукс-клановца, а закончил китайским кули. Три слепые мыши, пара белых страусов, лорд Блэндфорд в образе пловчихи, пересекшей Ла-Манш, лорд Берн в роли «обезьяны-невесты» под фатой, Уинстон Черчилль в виде Нерона.
– Декаданс на декаданс лезет и декадансом погоняет, – радостно сказала Ширли. – О, и, конечно же, там был твой друг Вивиан Куинн.
– Он мне не друг, – буркнул Рамзи.
Когда Рамзи прибыл, на «Детском празднике» все уже были сильно пьяны. Спиртное подавали в кружечках с миленькими картинками, а бар был оформлен как манежик. Рецепт коктейля для этого мероприятия был якобы специально разработан барменом «Рица». Коктейль назывался «Материнское молоко» – крем-де-какао, джин, сахар и сливки, – и от одного названия Рамзи затошнило, особенно при мысли о собственной матери; хотя на самом деле только Нивен сосал грудь Нелли, остальные выживали как могли на «Кау энд гейт»[112] и детской смеси «Нестле»: Нелли решила, что и так достаточно обременена в жизни, чтобы на ней еще постоянно висел ребенок, вроде устрицы на скале.
Вопреки названию, напиток легко скользнул в горло Рамзи, коварно маскируя свое алкогольное содержание. В детскую кружечку много не нальешь, и он уже осушил «Маленькую мисс Маффет» и «Матушку Хаббард» и цеплялся за Мэри с ее барашком, как за спасательный плот. Пока ему – слава богу – удавалось избегать встречи с Памелой Бероун, хозяйкой праздника.
Как же отвратительно было бы это безумие его брату, подумал Рамзи, когда вокруг завели энергичную игру в салочки. Рамзи завидовал уверенности Нивена – у того за спиной был Пашендаль, придающий вес его клокочущему гневу, тогда как у Рамзи – только швейцарский санаторий и жгучее желание быть признанным на более широкой сцене. Или хоть на какой-нибудь.
Он укрылся в уединенном уголке живой изгороди, собираясь делать заметки. Теперь он повсюду носил с собой блокнот, хотя в этот момент был слишком пьян, чтобы написать что-нибудь связное, и заметки состояли в основном из многократно повторяющегося слова «ИДИОТЫ!» заглавными буквами. Проходивший мимо официант с подносом обнаружил Рамзи и невозмутимо спросил: «Еще „Материнского молока“, сэр?» Рамзи снял с подноса кружку «Джек и Джилл». «Как бы я организовал здесь убийство?» – подумал он. Вымышленное убийство, но тем не менее нужно как-то разложить его в голове, правда? Удушение в кустах, бомба на расчерченной сетке для игры в классики? Самый простой вариант – яд в «Материнском молоке».
Яд достать легко, нужно только пойти в аптеку или скобяную лавку и сказать, что у тебя крысы. Рядом с «Аметистом» как раз была скобяная лавка, часть тайного запасного пути на волю, и Рамзи решил завтра купить немного яда. Стрихнин, подумал он. Или мышьяк. Возможно, цианистый калий. Все эти слова звучали очень заманчиво. Он хотел знать, каково это – покупать то, что, по сути, является орудием убийства. Почувствует ли он укол вины? Но в покупке яда нет ничего незаконного, – в конце концов, у них действительно водятся крысы, и нельзя ожидать от Филлис, чтобы она и дальше продолжала забивать их до смерти сковородками, хотя, похоже, ей нравится это занятие, что самую малость пугало Рамзи.
До Рамзи очень медленно доходило, насколько он пьян. Он уже успел выпить почти все оглавление «Матушки-Гусыни», а также употребил пакетик дури за пять шиллингов, которым разжился перед приходом сюда. Он больше не был в безопасности в живой изгороди, поскольку на него вдруг напали люди с дурацкими именами вроде Банни, Бинго, Пинго и Понго, приняв за участника игры в прятки. Они вытащили его на открытое место, и потребовался короткий, но яростный раунд кулачного боя. Рамзи дрался не так хорошо, как Нивен, но в «Феттесе» занимался боксом, не всегда проигрывая, и, натренированный братом, не боялся встретить врага лицом к лицу, если не было другого выхода.
Праздник тянулся, и сад все больше напоминал бедлам. Когда Рамзи обнаружил, что помогает младшему дворецкому «большого дома» выдворять упрямого осла из библиотеки (нелегкий подвиг), он решил, что этот фарс ему больше не по силам. Он уже собирался смыться, но тут заметил приближение врага – его брали в клещи, причем Памела Бероун скакала к нему с левого фланга, а Вивиан Куинн приближался медленнее с правого, с обычной самодовольной усмешкой на лице. Куинн, как заметил Рамзи, был в костюме испанского матадора.
Требовались маневры для уклонения. Рамзи помчался через сад, и Памела, заливисто лая, погналась за ним. Ему пришлось преодолевать полосу препятствий из случайных предметов – бессердечно брошенных пупсов, полозьев от лошадки-качалки, коляски, сломанной во время гонок на тачках, – и он только что перепрыгнул через серию живых изгородей, как ловкий стипльчезер, и почти добрался до железной внешней решетки сада, когда запнулся на полном ходу о валяющийся игрушечный самокат и распластался на траве.
– Мой, я думаю, – сказал торжествующий Куинн Памеле Бероун, ставя ногу на растянувшегося Рамзи, как торжествующий охотник на крупную дичь. Или (да, действительно) матадор на побежденного быка.
Памела сдалась и потопала прочь. Рамзи казалось, что она слишком легко признала поражение. Он был рад, что избежал ее ухаживаний, но ему хотелось бы думать, что, будь он неравнодушен к кому-нибудь, он бы не сдался без борьбы.
– Ничего я не твой. И не твой тоже, – раздраженно сказал Рамзи, пока Куинн помогал ему подняться на ноги.
– Нет, ты прав, Кокер, ты не мой и не ее, – сказал Куинн. – Ты собственность Аццопарди.
– Как безумен род людской[113], а, Кокер? – сказал Куинн, когда они закуривали на краю площади.
– Почему ты одет матадором? Дресс-код был «младенец».
– Я потом иду в другое место, где будут взрослые.
– Кстати, о взрослых, Куинн, скажи, пожалуйста, почему ты бросил меня в «катране» на прошлой неделе? Мне любопытно, как это ты работаешь на побегушках у Аццопарди. Как лакей. Или комнатная собачка. Что это было – мальтиец заплатил тебе, чтобы ты притащил меня в Белгравию?
Куинн сохранял невозмутимость. Его было трудно оскорбить: он, казалось, воспринимал все слова Рамзи как комплимент.
– Я думаю, вся эта тема со злодейским преступным миром довольно заманчива, тебе не кажется? Аж до мурашек! – Он притворно задрожал, как бездарный актер. – Особенно если использовать это в романе.
Он сделал паузу, чтобы гарантированно произвести впечатление на Рамзи.
– Как я и сделал, знаешь ли.
«Нет!!!» – беззвучно взвыл Рамзи. У Куинна не было никаких прав на преступный мир, никакого понимания его, тогда как Рамзи жил в этом мире еженощно. Владел им. Но Рамзи ничего не сказал. Он не доставит Куинну удовольствия своим возмущением.
– Или для разоблачительной статьи, – беспечно продолжал Куинн. – «Таймс» заказала мне большую статью – у меня в редакции связи. «Злодеи, правящие лондонским преступным миром» – что-то в этом роде. Серьезная журналистика.
– Ты – серьезный журналист?
– Каждый из нас к чему-нибудь да стремится. Некоторые цели более достижимы, чем другие. Посмотри на себя, ты вот надеешься стать модным писателем. Удачи, что я могу сказать. – Куинн расхохотался и приобнял Рамзи за плечи. Рамзи раздраженно стряхнул его руку.
– Так твой роман приняло издательство? – Рамзи решительно отказывался произносить дурацкое название.
– Нет, его никто не видел, ни единая душа. Я ни за что не сдам недоработанный текст. Он лежит на моем столе, ожидая финальной шлифовки. Это не проблема, он гениален, хоть себя хвалить не принято. Ты не сказал, нравится тебе мой костюм? Он называется traje de luces – «костюм огней». Ты бывал в Испании, Кокер? Ведь не бывал, да? Кстати, когда я был в Париже, у меня вышел интересный разговор о корриде с одним американским чуваком, фамилия Хемингуэй, он журналист и пишет рассказы. У него в этом году выходит роман, весь про los toros[114], к нему стоит приглядеться, он прославится…
– Иди в задницу!
– Вообще-то, я должен передать тебе сообщение от Аццопарди, – невозмутимо сказал Куинн. – Он тебя ищет.
– Небось денег хочет, – уныло сказал Рамзи.
– Это было бы слишком банально.
– Что тогда?
– Не знаю. Какой-то фант.
– Фант? Что это значит?
– Тебя, я полагаю, Кокер. Он, вероятно, хочет тебя. Ну, знаешь – старая королева желает пощупать молодого принца. Наверное, просто провести с тобой ночь в качестве оплаты.
Циничная маска Куинна соскользнула на миг, и открылось страдальческое лицо. Неужели Аццопарди имеет власть и над ним тоже? У Куинна странные вкусы, – возможно, Аццопарди помогает ему их утолить. Или шантажирует. Такой человек, как Куинн, прямо-таки напрашивается на шантаж.
– В любом случае мне пора, – сказал Куинн, возвращая на лицо маску озорного эльфа. – У меня колонка, ее нужно чем-то заполнить. Золотая молодежь сегодня превзошла себя в причудливых забавах. В детском крике на лужайке среди участников веселых игр был замечен Рамзи, младший сын известной владелицы ночных клубов Нелли Кокер. Как тебе?
– Не смей обо мне писать! – Рамзи наконец взорвался и ударил, но мимо, поскольку накачался «Материнским молоком». Удар пришелся в пустоту, а Куинн, на удивление легкий на ногу, ловко увернулся.
– Тебе лучше уйти, Кокер, пока ты себе чего-нибудь не повредил, – рассмеялся он. – В любом случае я возвращаюсь на праздник. Пинго обещал поиграть со мной в мяч. Или это был Бинго? Все равно, думаю. Я уверен, что матч выйдет просто огонь. Спокойной ночи, Кокер.
Он по-дурацки подпрыгнул и двинулся в направлении садов, которые они только что покинули.
Рамзи подумал, что мог бы убить Куинна. Ударить ножом в сердце и смотреть, как до Куинна доходит весь масштаб собственной глупости, пока жизнь вытекает из него по капле.
Как только Рамзи расстался с Куинном, начался дождь, и, как назло, ни одного такси не оказалось рядом.
Рамзи завернул за угол и заметил машину, припаркованную под фонарем, в свете которого блестел желтый кузов. Рамзи прекрасно знал, чья это машина. Он запаниковал и развернулся, готовый бежать, но, как в кошмаре, сам Аццопарди преградил ему путь.
– Куда-то собрались, мистер Кокер? – Он ухмыльнулся и погрозил Рамзи пальцем.
Этот жест каким-то образом был одновременно ужасно смешным и очень страшным. Расплата настигла меня, подумал Рамзи, его желудок взмыл ввысь, а затем рухнул в бездну. Аццопарди открыл дверь машины и сказал:
– Давайте прокатимся, мистер Кокер? У меня для вас радостная новость: я придумал, как вы сможете со мной расплатиться.
Аццопарди высадил Рамзи на том же месте, где подобрал, и уехал. Рамзи так ослабел, что ему пришлось сесть на бордюр, чтобы прийти в себя. Он пообещал Аццопарди выплатить всю сумму, сказал, что пойдет к Нелли и попросит у нее. (Даст ли она? Вполне возможно, нет.) Или к Нивену, у Нивена есть деньги, брат вытащит его из этой ямы. Ведь правда? Но нет, для всего этого уже слишком поздно, сказал Аццопарди.
Куинн ошибался – Аццопарди не вожделел Рамзи в качестве фанта. (Согласился бы Рамзи, если бы взамен ему простили долги? Этот вопрос остался без ответа.) Но в одном Куинн был прав – Аццопарди не хотел денег. Ему нужно было нечто гораздо более ценное. Ему нужны были бумаги.
Рамзи закурил, и, когда поднял взгляд от пламени спички, его внимание привлекло кое-что на другой стороне улицы. Снова та проклятая египетская мумия, с которой он столкнулся десять дней назад. Только она не ковыляла комично, как в прошлый раз, а шагала вполне целеустремленно в сторону Лаундс-сквер, будто опаздывала куда-то. На «Детский праздник», надо полагать, хоть и с нарушением дресс-кода. Кто бы ни был внутри всех этих бинтов, он, должно быть, очень любит свой ужасный костюм.
Фигура больше не внушала Рамзи сверхъестественной жути – разве можно бояться такого глупого костюма, подумал он. Но тут, словно услышав его мысли, мумия остановилась как вкопанная, повернулась и уставилась на него. Ее глаза были почти полностью скрыты бинтами, но все равно Рамзи чувствовал злобу во взгляде. А затем – о ужас! – мумия сошла с бордюра и двинулась через дорогу, приближаясь к Рамзи. Он не стал дожидаться, чтобы выяснить ее намерения, а кое-как поднялся на ноги и побежал.
Куинн медленно обходил Лаундс-сквер. Он тоже хотел проветрить мозги. Он употребил изрядно дури, и теперь ему становилось совсем нехорошо. Кто-то говорил, что сейчас попадается паленая дурь, и он подумал, не в этом ли дело.
А может, дело в том, что он чувствовал вину, – раскаяние было для него непривычным. Он добыл голову Иоанна Крестителя.
Он привез Рамзи в тот картежный притон в Белгравии по просьбе Аццопарди. Аццопарди, конечно, имел власть над ним. Тайно сделанные фото и всякое такое. Попади они в руки его коллег из прессы, и ему крышка. Он закончит свои дни в грязной мансарде в Сохо, живя на подачки какой-нибудь старой «королевы», или, что еще хуже, в родной глуши, в Кеттеринге, живя на подачки своих стареющих, пришибленных жизнью родителей.
Подошел кто-то в маскарадном костюме. Человек-невидимка. Или, скорее, египетская мумия, ведь сейчас все сходят с ума по Египту. Куинн предположил, что это мужчина – из-за высокого роста.
– Хороший костюм, – вежливо сказал Куинн, когда тот приблизился.
Он чего-то хочет от Куинна? Незажженная сигарета свисала у незнакомца изо рта, вернее, из дыры в бинтах, где, как предполагал Куинн, находился рот.
– Огоньку? – спросил Куинн. Мумия не ответила, но Куинн чувствовал, что нужно продолжить разговор. – Ты на «Детский праздник» идешь? – спросил он, кивнув на сады. – Они все там одеты как малыши. И ведут себя так же. Самая большая куча болванов в Лондоне.
Мумия заговорила, слегка приглушенно из-за бинтов.
– Прошу прощения, я не совсем расслышал. О, ты спрашиваешь, я ли Вивиан Куинн? Да, да, конечно это я, единственный и неповторимый. – Он слегка разволновался – ему льстило, когда его узнавали. – Мы знакомы? Ты…
Вопрос остался незаконченным. Куинн недоверчиво смотрел на большой нож, торчащий у него из живота. Удар милосердия. На сей раз проткнули не быка, а матадора.