Прошло чуть больше недели с тех пор, как Рамзи Кокер пригласил Фреду перешагнуть порог «Аметиста» и оказаться в «стране фей». Фреда очень быстро избавилась от прежнего заблуждения, что ночной клуб – волшебная страна.

Хотя Фреда, естественно, об этом помалкивала, она еще никогда не танцевала с мужчиной. В танцевальной школе, куда она ходила в Йорке, ученицы осваивали все новейшие танцы в субботу днем после уроков чечетки, но практиковались друг с другом, по очереди ведя и следуя. А теперь партнерами Фреды стали представители противоположного пола, что было непривычно и не особенно приятно.

«Аметист» оказался шумным местом, ужасно жарким, безо всякого притока воздуха. Фреда удивлялась, как гости не умирают от удушья. Мужчины, затянутые в вечерние костюмы, потели, казалось, всеми порами, отчего окружающее их облако перегара и табачной вони становилось еще плотнее. И все они выглядели огромными по сравнению с Фредой – и все время наступали на ее бедные ноги. И все же она, кажется, пользовалась успехом, если успех измерять количеством мужчин, которые искали ее общества.

– Малышка – популярная штучка, – сказала Бетти Кокер матери. – Настоящая конфетка.

– Новинка, – добавила Ширли.

«Я не то, не другое и не третье, – подумала Фреда. – Я девушка».

Теперь у нее накопился кое-какой опыт общения с мужчинами постарше. Оуэн Вэрли не шел из головы, но на этот раз Фреда, по крайней мере, была готова к любому натиску, хотя самое худшее, что ей пришлось пережить, – к концу первого вечера большой палец ноги превратился в сплошной синяк.

– На войне как на войне, – сказала миссис Кокер.

Ерунда какая-то, но Фреда не возражала, потому что, когда клуб закрылся, хозяйка выгребла из жестянки десять шиллингов мелочью и все отдала Фреде. Десять шиллингов! Миссис Кокер сказала, что это от доброты ее сердца, так как обычно она платит девушкам в конце недели, но еще не решила, брать ли Фреду на работу. Она, очевидно, была «на условном сроке». Фреда думала, что такое бывает только с преступниками.

– Что ж, можешь прийти завтра, – сказала Нелли Кокер, – посмотрим, как ты справишься.

Удивительно было то, что на чаевых Фреда заработала еще больше. Она и знать не знала, что девушкам дают чаевые, пока первый неуклюжий партнер по квикстепу не сунул ей в ладонь шиллинг, задержав влажную лапу чуть дольше, чем хотелось бы Фреде. А потом ей дал на чай другой мужчина, и еще, и еще. Не то чтобы несметное богатство, но достаточно, чтобы не умереть с голоду, хотя на самом деле ей больше никогда не придется голодать, если она будет работать в «Аметисте», потому что там есть боковая комнатка, куда танцовщицы ходят, когда в зале затишье (чего никогда не бывает) или когда уже падают с ног от изнеможения. На столе лежат ветчина, сыр, сливочные крекеры, стоят кувшины с водой и большой чайник. «Лошадок надо поить», – говорит Нелли. (Я не лошадь, я девушка!) Еще два вида варенья. И печенье. Флоренс была бы счастлива в клубе – конечно, за исключением танцев. Где же она? Вдруг застряла где-то без еды? Даже без леденцов.

В первую ночь Фреде негде было спать, но благодаря умелой игре в прятки (она вспомнила Ванду, исчезающую в ящике фокусника) ей удалось остаться в клубе, когда его закрыли, и свить себе гнездышко в теплом уголке кухни. Спать среди больших кастрюль и сковородок и запахов прогорклого жира было гораздо менее тревожно, чем коротать ночь среди старых надгробий в садах Друри-Лейн.

Наутро она выскользнула раньше, чем в клуб пришли первые работники, и позавтракала в кафе на Дин-стрит, прямо за углом от «Аметиста». На заработанные деньги она могла позволить себе сколько угодно сосисок и потому в конце трапезы едва встала из-за стола.

Разумнее всего было бы начать поиски жилья, но вместо этого Фреда решила вернуться в ломбард на Мирд-стрит с намерением выкупить брошку в виде синей птички. Фреде казалось, что это необходимо, будто сама Флоренс должна была вернуться, если предъявить бережно хранимый ломбардный билет.

Флоренс в ломбарде, конечно, не оказалось, но и броши-птички тоже. Мало того, человек за прилавком клялся, что никогда никакой брошки на комиссию не брал. «Но у меня квитанция», – сказала Фреда, помахивая мятым клочком бумаги. Несмотря на вещественное доказательство, ростовщик заявил, что она ошиблась. Фреда хотела завизжать от досады, что и сделала, но ростовщик достал из-за прилавка крикетную биту и пригрозил «вышибить из нее дух», если она не покинет заведение. «Недовольна – иди в полицию», – язвительно сказал он. Нет, спасибо, подумала Фреда, вспомнив мерзкого полицейского, который отнял у нее полкроны и отправил на Тисбери-Корт.

Ростовщик, конечно, продал брошь. Он должен был хранить ее месяц, но продал при первой же возможности. Какой подлый поступок! Теперь какая-то другая женщина, не миссис Ингрэм, щеголяет маленькой птичкой. Фреда представила себе, как огорчится миссис Ингрэм из-за потери. Конечно, это не так страшно, как потеря Флоренс, но подруга и брошка неразрывно слились в голове у Фреды, пока она уныло брела по Уордор-стрит.

И все же, почем она знает, вдруг Флоренс уже вернулась домой, взяла и села на поезд и уехала обратно в Йорк, потеряв интерес к Лондону и Фреде. Эта мысль обрадовала Фреду. Ингрэмы простят все, даже потерю жемчуга и маленькой синей птички, а Флоренс продолжит жить с того же места, где остановилась. Может, когда-нибудь станет рассказывать своим детям, как однажды сбежала в Лондон.

Потому что, конечно, Флоренс выйдет замуж и заведет детей (Фреда представляла их себе аденоидными, с большими ступнями), и никогда не будет нуждаться в деньгах, еде и крыше над головой, потому что все нужное ей всегда обеспечит кто-нибудь другой. И к сцене она будет иметь какое-то отношение, лишь когда поведет этих самых детей на рождественскую пантомиму в Йоркский королевский театр. Вспомнит ли она Фреду, глядя, как деревенские дети танцуют и поют вокруг Аладдина с лампой или Джека с волшебными бобами в кармане?

Фреда совсем убедила себя в таком будущем Флоренс и уже начала злиться на нее за то, что та не удосужилась сообщить о своем благополучном возвращении в лоно семьи. Могла бы хоть черкнуть одну из своих треклятых открыток с достопримечательностями Лондона. Но открытку доставили бы на Генриетта-стрит, и миссис Дарлинг, вероятно, бросила бы ее в огонь.

Однако теперь, когда у Фреды есть деньги, она может позвонить Ингрэмам, правда ведь? Позвать к телефону Флоренс и успокоиться. Чем больше она представляла себе эту картину, тем больше проникалась уверенностью, что Флоренс вернулась домой и сидит на плюшевом мокетовом диване Ингрэмов, запуская руку в маленькую серебряную вазочку с засахаренным миндалем. «Филигрань», – подумала Фреда.

Она пошла на Брод-стрит, к новым телефонным будкам, установленным на тротуаре, и опустила два пенни в глотку висящего внутри аппарата. Она вздрогнула, когда мистер Ингрэм ответил сразу, будто стоял рядом с телефоном в прихожей, обитой дубовыми панелями.

– Кто это? – крикнул он, не успела Фреда и слово сказать. – Флорри, это ты? – В голосе слышалось отчаяние. А потом он еще больше напугал ее, выкрикнув: – Это ты, Фреда? (Он ведь не видит ее по телефонным проводам, правда?) – Ты знаешь, где Флорри? Фреда! Фреда?

Она не нажала «кнопку Б», чтобы поговорить с ним, а только бросила трубку. Даже не потрудилась забрать свои два пенса.

* * *

Ей было слишком грустно ходить по улицам в поисках жилья на съем, и оставшуюся часть дня она сидела то в одном, то в другом «Лайонсе», поскольку там было вероятнее всего встретить блудную Флоренс, хотя в глубине души Фреда знала, что та, как и брошь-птичка, упорхнула.

На Пикадилли, бредя из одного «Корнер-хауса» в другой, она прошла мимо автосалона рядом с «Рицем». Салон, как и отель, сиял лакированным богатством. Фреда праздно размышляла, как удалось запихать машину за стеклянные витрины, и вдруг ахнула при виде одной из них. В точно такой же автомобиль села Флоренс на Стрэнде в день рокового прослушивания Фреды.

Увидев автомобиль, она не могла не зайти в салон. Она подошла и встала, словно загипнотизированная. Невозможно было не протянуть руку и не погладить сияющий капот, и, лишь когда подошел высокомерный продавец и чрезвычайно саркастически спросил: «Простите, мисс, я могу вам чем-нибудь помочь?» – Фреда очнулась от транса, в который ее ввела машина.

* * *

В назначенный час она явилась в «Аметист», и Бетти сказала ей идти в «Сфинкс», потому что там не хватало одной-двух танцовщиц. Фреда узнала, что Нелли Кокер владеет пятью клубами, и спросила себя, будут ли ее бесконечно перебрасывать между ними.

– Ах да, и вот, возьми это, – сказала Нелли, протягивая сверток в коричневой бумаге. – Новое платье, ты же не можешь все время носить этот нелепый наряд.

– Новое? – переспросила взволнованная Фреда.

– Не новое, – уточнила Нелли. – Новое для тебя.

Фреда все еще радовалась, думая, что это может быть что-то с плеча Бетти или Ширли, но платье оказалось старым: его сносила до дыр одна из танцовщиц и бросила в клубе, когда «ушла», хотя, когда и куда именно, не уточнялось.

– Ее сожрут в «Сфинксе», – сказала Бетти.

– Как ягненка в стае волков, – добавила Ширли. (Я не ягненок, а девушка!)

Оказалось, что «Сфинксом» заведует Рамзи Кокер. Фреда считала его отменным болваном. Он вечно витал в облаках. «Я пишу роман», – сказал он ей, словно этим стоило хвастаться. Как будто в мире недостаточно романов. Рамзи даже розыгрыш призов не смог бы организовать, не говоря уже – руководить ночным клубом. В «Сфинксе» прекрасно справлялись и без него. Бармен Геррит и управляющий-шотландец вечно что-то замышляли между собой, каждый со своим никому не понятным акцентом. Они обирали Кокеров, снимали сливки, но Рамзи, казалось, не замечал, что происходит прямо у него под носом.

За первую ночь в «Сфинксе» Фреда получила только чаевые, потому что, очевидно, ее испытательный срок закончился и ей должны были выдать жалованье в конце недели, как и всем остальным танцовщицам. Но это было не страшно – у нее еще оставались деньги, заработанные в «Аметисте». В «Сфинкс» заходили очень странные типы, только успевай поворачиваться (во всех смыслах этого слова). В дамской уборной она то и дело находила брошенные картонные коробочки из-под пилюль. В них были следы белого порошка, точно такого же, как в пачке открыток Флоренс. И на вкус тоже. «Это дурь», – сказала ей одна из танцовщиц, а затем объяснила, что такое дурь. Фреда похолодела. У нее не укладывалось в голове, что Флоренс наркоманка. Но точно так же она когда-то не могла бы себе представить, что Флоренс исчезнет без следа.

Когда наступило время закрытия, Фреда применила ту же тактику маскировки, что и в «Аметисте», и нашла место для сна в одной из кладовых. «Сфинкс» в нерабочее время ощущался совсем иначе, чем «Аметист». Всю ночь слышались странные скрипы, постукивания и щелчки, словно Фреда была замурована в египетской гробнице. На барной стойке сидела мумифицированная кошка – по сути, дохлая, – испуская миазмы злобы. Фреда не могла не думать обо всех древнеегипетских мышах, которых эта кошка, должно быть, убила.

* * *

А потом случилось чудо. Настоящее чудо. Не воскрешение Флоренс, но нечто почти столь же удивительное.

На следующий день Фреда шла по Полэнд-стрит, где, по словам одной из танцовщиц «Сфинкса», находился приличный пансион с достойными комнатами. Она считала в уме номера домов, когда услышала за спиной хриплый крик: «Фреда! Фреда!» – обернулась и увидела женщину, которая изумленно глядела на нее. Женщина протянула руку и коснулась щеки Фреды, словно желая убедиться, что она реальна.

– Фреда, это правда ты, детка? Подумать только, изо всех людей на свете надо же было встретить тут тебя. – И Фреда вдруг утонула в волнах облезлого меха, знакомых духов «Хабанита» и сигарет «Сарони». Значит, Ванда больше не в Грэнтеме.

* * *

Ванда жила неподалеку, в темном проулке на задах ряда харчевен. Чтобы попасть в квартиру, нужно было пробираться через полосу препятствий из оцинкованных мусорных баков, источавших запахи рыбы, потрохов и чего-то более мрачного и отвратительного. «Крыс травят», – сказала Ванда. Запах преследовал и в здании («Они сдохли в стенах»), но, слава богу, в основном рассеялся к тому времени, когда они добрались до входной двери Ванды на третьем этаже. «Подъем не из легких, – сказала она. – Один джентльмен у меня свалился на лестничной площадке второго этажа. Сердце. Мертвый, как дверной гвоздь. Жаль».

– Дом, милый дом. – И Ванда торжественно распахнула дверь.

* * *

Теперь и Фреда жила здесь же. Теперь ей было куда прийти после работы. Она могла отмачивать гудящие ноги в эмалированном тазике с горячей водой благодаря маленькому газовому водонагревателю, приделанному к стене рядом с кухонной раковиной. В квартире было две комнаты – кухня и спальня. Фреда спала на кухне – ее постель была в нише, похожей на чулан, но с занавеской на веревке, которую можно задернуть. Чтобы залечь в нишу, Фреде приходилось пробираться через лес чулок и трусиков («труликов», как таинственно звала их Ванда), развешанных повсюду для просушки.

Ванда и ее подруга Джоан, жившая в соседней квартире, цокали вверх и вниз по лестнице всю ночь, приводя с собой «друзей-джентльменов», о чем Фреда узнала только в свой выходной, потому что в будни, когда она возвращалась из «Сфинкса», друзья-джентльмены уже уходили, а Джоан и Ванда сидели в сырой, теплой маленькой кухне, курили сигареты и уговаривали на двоих бутылку джина. «Мамочкина погибель», – бодро говорила Джоан. Она рассказала, что у нее был сын во флоте. Фреда не решалась спросить, что случилось с грэнтемским ребенком Ванды.

У Джоан было грубое лицо и странные волосы неестественно черного цвета, которые она приклеивала к голове, чтобы скрыть лысину, зато она приносила Фреде глазурованное печенье и варила ей какао. «Друзья-джентльмены» Джоан были не те же самые, что у Ванды, поскольку она, по ее выражению, обслуживала «фантазии».

– Это как французские специалитеты? – спросила Фреда, вспомнив мистера Птицесвиста и его сласти.

– Да, детка, что-то в этом роде, – сказала Ванда, все так же охраняя невинность Фреды – не зная, что та уже уничтожена. Фреда решила придержать историю с Оуэном Вэрли: теперь было уже поздно жаловаться, ища сочувствия и понимания.

Иногда они втроем играли в карты, и Ванда вспоминала о времени, проведенном с «Вязкой» на гастролях, и о том, как плутовал в карты Дункан. Когда Фреда сказала, что слышала, будто Дункан в тюрьме, Ванда спросила: «Ты разве не знаешь?»

Чего она не знает? «Повесился», – сказала Ванда, а Джоан отозвалась: «Боже», хотя никогда не знала Дункана, и они помянули его джином, какао и глазурованным печеньем.

* * *

«Сфинкс» сегодня закрылся позже обычного. Рамзи куда-то пропал, и голландский бармен с шотландским управляющим решили подзаработать еще немного для себя.

Фреда не любила возвращаться домой в этот час по тускло освещенным улицам. Вечно приходилось уворачиваться от неожиданностей – людей, возникающих из ниоткуда, как чертики из табакерки. Некоторые хотели денег или что-нибудь продать ей, но многие хотели просто ее. Сегодня у нее бегали мурашки от ощущения, что кто-то смотрит в спину, но сколько бы она ни оглядывалась, никого не видела.

Где-то выли коты и слышался финал пьяной драки. Много пели и орали – конечно, поддатые, и Фреда пробиралась по переулкам, пытаясь избежать встречи с этими людьми, кто бы они ни были.

За ней и впрямь кто-то следовал – в медленно ползущей машине. Танцовщицы в клубе рассказывали истории о том, как девушек хватают на улице. К счастью, тут Фреда наткнулась на группу пьяных мужчин, и машина уехала. Фреда не очень хорошо разбиралась в автомобилях, но могла поклясться, что это та же машина, которая, как она решила, увезла Флоренс. «Вулзли-оупн-турер», – сказал продавец в автосалоне.

Кажется, Фреде не так уж и повезло – один из пьяниц схватил ее за талию и поднял, словно собираясь унести. Остальные не вмешивались, только стояли вокруг и смеялись.

«Неужели это никогда не кончится?» – подумала Фреда. Куда ни пойди, оказываешься просто какой-то безделушкой, игрушкой для кого ни попадя. Завтра же она раздобудет себе нож.

Ей удалось вывернуться из хватки пьяного и убежать. Мгновение она боялась, что стая погонится за ней и затравит, но, оглянувшись, увидела, что все пьяницы исчезли.

* * *

– Детка, все хорошо? – спросила Ванда, когда Фреда вошла. – Я не ложилась, дожидалась тебя. Сегодня на улицах какая-то дичь творится. Всякие странные типы шатаются. Заварю-ка я чаю, а?