Гвендолен на удивление быстро освоилась в новой роли. Нелли оказалась права – чтобы управлять ночным клубом, на самом деле нужно лишь умение упорядоченно мыслить и справляться с кризисными ситуациями. Кризисы были мелкими («Нет пудры в дамской комнате!»), но частыми («Шампанское кончается!» – посетители клуба выпивали невероятное количество шампанского) и не шли ни в какое сравнение с тем, чтобы, например, удержать в живых умирающего. Правда, у Гвендолен возникала куча вопросов к Рамзи: «Неужели у нас действительно такая наценка на пиво?» (да), «Можно заказать мыло получше для дамской комнаты?» (нет, Нелли покупает его оптом) – и так далее. Казалось, Рамзи смешит то, что Гвендолен всерьез вознамерилась установить в клубе порядок, как на флоте.

Единственной неприятностью до сих пор был вывих лодыжки у одной из танцовщиц из-за неуклюжего партнера. Гвендолен наложила ей повязку и прописала стакан виски. В остальном она была довольна своей новой работой. Она могла только гадать, что бы подумали об этом мисс Тейт, мисс Роджерсон и мисс Шоу. А что касается мистера Поллока, если бы он увидел Гвендолен в роли хозяйки ночного разгула, у него, вероятно, взорвался бы мозг.

Танцовщицы были приятные девушки, легко и непринужденно управлялись с клиентами и в конце вечера, кажется, стремились в собственные постели, а не в постели мужчин, которые платили им за танцы. Гвендолен подозревала, что в других клубах, особенно в «Сфинксе» с его стигийской аурой, дела могли обстоять иначе. «Не греческий, а египетский», – сказал Рамзи, когда показывал ей клуб. Рамзи много распространялся о проклятии Тутанхамона – неужели он верит в эту чушь?

Вчера Гвендолен получила свое первое жалованье за неделю. Рамзи принес ей толстый конверт с наличными – в десять раз больше, чем ей платили в библиотеке. («Вы удивлены? – спросил Рамзи. – А почему, вы думаете, люди работают на мою мать?»)

Гвендолен почему-то казалось, что нехорошо оставлять себе эти неправедно нажитые богатства, она не нуждалась и потому вчера впервые после «инцидента с сумочкой», как она теперь думала о том происшествии, вернулась на Риджент-стрит и тихо передала деньги слепому корнетисту. Его репертуар за все это время не стал ни капли веселее.

Она помогла ему спрятать деньги во внутренний карман пальто – оставить их в футляре для инструмента значило открыто пригласить воров. Он был ужасно благодарен, почти потрясен. В конце концов она помогла ему упаковать корнет, и они вместе пошли в ближайшее кафе пить чай, и она узнала, что его зовут Герберт, но он любит, чтобы его называли Берт, и что до войны он играл в танцевальных оркестрах на больших океанских лайнерах, закончив на «Мавритании». Гвендолен подумала, не привести ли его на борт своего собственного корабля, «Хрустальной чаши». Она предположила, что такие решения нужно согласовывать с Нелли. И возможно, его меланхоличный настрой будет неуместен в танцевальном оркестре «Хрустальки». Тамошние музыканты были веселой компанией, не склонной к рефлексии (и правильно).

Учитывая новые часы работы Гвендолен (как не похоже на расписание библиотеки!), у нее появилось время на поиски своих потерянных овечек, но пока ей не удалось ничего найти. Она соврала Фробишеру: на самом деле она снова ходила на Генриетта-стрит, но попытки поговорить с жильцом ни к чему не привели. Почти против воли она пошла посмотреть «Зеленую шляпку». Она не спрашивала Фробишера, а пошла одна, надеясь, что, вопреки всему, Фреда каким-то образом появится на сцене. Но ее там не было.

Овечки упорно оставались потерянными, и, исходя из принципа, что отсутствие новостей – хорошая новость, Гвендолен не сообщала о своих безрезультатных поисках в Йорк.

После того первого светского визита (или, точнее, инспекции) хозяйка больше не появлялась на квартире Гвендолен. Задачу обучить Гвендолен клубному протоколу переложили на Рамзи. Однако он относился к поручению с удивительным безразличием. Он с некоторой гордостью признался, что пишет роман. Младший Кокер был зеленый, почти наивный, но Гвендолен невольно прониклась к нему симпатией: в ней пробудилась старшая сестра.

Обо всем этом она должным образом докладывала Фробишеру в чайных комнатах Паддингтонского вокзала.

Она вернулась с Паддингтона еще до полудня и успела обдумать наряд для дневной прогулки. Ее приятно удивило приглашение Фробишера: очень славно будет вырваться из копоти лондонских улиц, а еще лучше – вырваться из нее с Фробишером. Хотя, конечно, приятнее всего – в превосходной степени – было бы поехать с Нивеном. От него не было ни слуху ни духу с тех пор, как она приступила к работе в «Хрустальной чаше». («Шляется, как блудливый кот», – сказала Нелли.) Гвендолен была разочарована, но в то же время испытывала облегчение. У нее стальной хребет, но у Нивена – магнит. С таким мужчиной у нее не могло выйти ничего хорошего. Одни разрушения.

Платье с матросским воротником, решила она, хоть они и не собирались на воду. Французской сини с ослепительно-белой отделкой. И новая соломенная шляпа.

* * *

– Надеюсь, вы не в самоволке, инспектор, – сказала Гвендолен, забираясь на пассажирское сиденье.

– Совсем наоборот, – ответил он. – Я сказал в участке, что буду отсутствовать до конца дня по полицейским делам.

– Значит, я – полицейское дело?

– Именно так. Вы информатор, мисс Келлинг.

Гвендолен почувствовала, что ее коробит от этого слова. Оно наводит на мысли о доносах. Даже о наветах. И все же ничего не поделаешь, инспектор прав.

– Во имя высшего блага, – успокоил он ее, хотя и довольно напыщенно, по мнению Гвендолен. Казалось, его постоянно беспокоила мысль, что Кокеры каким-то образом совратят ее на откровенный грех. Возможно, он религиозен? Может, в этом все дело? Или он – Робеспьер, сражающийся за чистоту революции?

Нелли Кокер была для Фробишера bête noire[105], а может, белым китом, которого он решил преследовать до самой смерти. Стоит ли она и впрямь того, чтобы ее гарпунить? Она развратила полицейский участок на Боу-стрит, сказал он. Она развращает всех, кого касается. «Только не меня», – весело заверила его Гвендолен.

На этот раз они встретились на Кингз-Кросс, – возможно, в конце концов они переберут все основные лондонские вокзалы. Фробишер подъехал на стоянку для такси, не глуша мотор, и Гвендолен запрыгнула на пассажирское сиденье.

– О боже, у вас собака! – Гвендолен не сразу заметила пса – тот притаился на заднем сиденье, ожидая, когда его заметят. Теперь он сел и с надеждой посмотрел на Гвендолен. Та наклонилась и почесала его за ухом. – Какой милый малыш. Что за порода? Фокстерьер?

Фробишер оглянулся через плечо и вопросительно посмотрел на пса. Пес вроде бы ответил таким же взглядом.

– Я не думаю, что он какой-то определенной породы, скорее дворняга, – сказал инспектор.

То, что у Фробишера есть собака, добавило ему глубины в глазах Гвендолен. Он не производил впечатления собаковладельца. Она вспомнила немецкую овчарку, которая была с Нивеном в день их первой встречи. Казалось, та отражала характер своего хозяина, как это часто бывает у собак. Она решила, что Фробишер совсем не похож на маленького милого терьера.

– Как его зовут?

Фробишер ответил не сразу. Неужели он не знает имени собственной собаки?

– Пьеро, – сказал он наконец, словно придумав это на ходу.

– Пьеро? – удивилась Гвендолен. – Он не похож на Пьеро. Мне кажется, он скорее Гвоздик, Клякса или Огурчик.

– Не я его так назвал, – сказал Фробишер и, прежде чем она успела спросить, кто же тогда, продолжил: – Надо ехать. На нас надвигается разгневанный таксист. Кажется, мы заняли его место.

* * *

Фробишер составил список мест, куда можно было бы поехать на его новом автомобиле, но, забравшись в машину, Гвендолен сказала:

– Инспектор, я подумала – может, съездим в Оксфорд? Это не слишком далеко для вас?

– Оксфорд? – Он удивился. – Нисколько. Город дремлющих шпилей[106]. Оксфорд так Оксфорд.

Он все еще искрится, отметила она. (Продолжай в том же духе, Фробишер!)

Путь на запад от города в равной степени захватывал и пугал. Фробишер оказался склонен к лихачеству, но при этом, похоже, никогда не обучался водить и имел весьма смутное представление о том, как устроен автомобиль. Почти все время, пока они ехали через Чилтернские холмы, Гвендолен мрачно цеплялась за сиденье автомобильчика. («Максимальная скорость сорок миль в час, мисс Келлинг!») Трудно было не сравнивать водительские навыки Фробишера и Нивена, который управлял прекрасным, экстравагантным автомобилем с такой непринужденной легкостью. Нивен явно вошел в эпоху автомобилей и освоился, а Фробишер – нет.

Гвендолен также не могла не сравнивать свои чувства с тем, что испытывала бы, сидя рядом с Нивеном в «испано-сюизе» и пролетая через милые тихие деревушки. А что ждало бы в конце пути? С Фробишером это будет чай и экскурсия по колледжам; с Нивеном, подозревала она, было бы нечто совершенно иное.

Фробишер довольно робко назначил ее штурманом, вручив карту автомобильных дорог Великобритании, составленную Ассоциацией автомобилистов (и опубликованную, как заметила Гвендолен, ее старым знакомым Бартоломью).

– Когда-то я была гёрл-гайдом, – успокоила она инспектора. – Может, у меня и нет чувства направления, но карту я читать умею.

Они остановились пообедать в Амершеме – приличные мясные пироги и пинтовые кружки сидра в саду, под открытым небом. Собака сидела у их ног и была вознаграждена сосиской с кухни паба.

После обеда они отправились на прогулку по полям, любуясь деревьями в юной листве и упитанными ягнятами. Собаку держали на веревке, чтобы она не пугала ягнят. Когда опасность миновала, пса отвязали, и он ринулся, как выпущенный на свободу узник. Он не просто бегал, но безостановочно катался по траве в приступе возбуждения.

– Он городской пес, – сказал Фробишер. – Как и я теперь.

– Я думаю, из меня вышла бы очень хорошая деревенская жительница, – сказала Гвендолен.

Может быть, подумала она, ее будущая жизнь должна протекать не в Йорке и даже не в Лондоне, а где-нибудь в густой зелени сельской местности. Соломенная крыша набекрень, куры пасутся на обочине проселочной дороги. Шест для фасоли, увитый вьюнком с алыми цветами, и пьянящий аромат желтофиолей на клумбах. Колышущиеся поля, рощи, тенистые леса, и через них бегут журчащие ручьи с чистой сладкой водой. Гвендолен совсем увлеклась этой буколической идиллией. При некотором напряжении ей почти удалось представить Фробишера в хижине с ветхой соломенной крышей, но Нивен решительно не желал туда. Даже в садовую калитку не проходил. Хватит уже сравнивать их, упрекнула она себя. Фробишер никогда не выигрывал в этом сравнении, хотя на самом деле должен был бы.

Он удивил ее, признавшись, что и впрямь когда-то жил в деревне – сын шропширского фермера, – и Гвендолен процитировала: «Блеснули упряжью на повороте», а он сказал: «Эдвард Томас»[107], и она подумала: «О, как хорошо, он знает Эдварда Томаса». Ни он, ни она не стали цитировать следующую строчку, в которой говорилось о влюбленных, исчезающих в лесу, да и стихотворение было не о влюбленных, а о войне и ее потерях, поэтому они поговорили о Томасе, о том, каким прекрасным поэтом он был («Элегическим, – сказал Фробишер, – что неудивительно») и каким еще более прекрасным поэтом мог бы стать, если бы его не убили под Аррасом.

К машине оба возвращались мрачные, но это настроение забылось в усилиях, необходимых, чтобы завести «остин» после того, как он постоял. Казалось, это необычайно сложный процесс.

– Я еще не навострился, – извинился Фробишер, передавая ей руководство по эксплуатации автомобиля («моя Библия на данный момент»).

«В ваших интересах – изучить это пособие очень внимательно», – строго предупреждало руководство. Фробишер уже крутил ручки и рычаги внутри машины, а Гвендолен начала читать инструкции вслух:

– «Если машина простояла некоторое время» – как раз наш случай, – «запуск следует облегчить, используя рычаг ручной подкачки на топливном насосе, чтобы обеспечить карбюратор полным запасом топлива».

– Да, я как раз этим занимаюсь, мисс Келлинг, – крикнул Фробишер откуда-то из-под капота. Собака сидела рядом на обочине, как бы желая помочь.

– А дальше «проверьте, свободен ли коленчатый вал, нажав на рукоятку, чтобы полностью зацепиться со стартовой собачкой…». Это еще что такое? – (Собака с интересом посмотрела на нее.) – «…прежде чем повернуть ее. Ключ зажигания поворачивается вправо…»

– Вы не могли бы сделать это для меня, мисс Келлинг?

– Есть, сэр!

* * *

Наконец они снова двинулись в путь – с такой скоростью, что из-за грохота разговаривать было невозможно, – и меланхоличное настроение вскоре рассеялось.

– Почему Оксфорд? – спросил он, когда они приехали. – Почему именно эта цель для нашей небольшой поездки?

– Здесь учился мой брат – старший из двух. Он даже не закончил первый семестр, но мне захотелось посмотреть, где он был. Увидеть то, что видел он.

– Он ушел на фронт? И не вернулся? И у вас был другой брат, еще моложе?

– Да.

– Мне очень жаль.

– Давайте не будем останавливаться на непрожитых жизнях, это ни к чему. Уже половина пятого. Я полагаю, что Оксфорд – место, где можно найти очень хороший пятичасовой чай.

Так оно и оказалось.

Потом они бродили по дворам колледжей и в мягком предвечернем свете случайно наткнулись на группу студентов, устроивших вроде бы импровизированную постановку «Сна в летнюю ночь» на лугу колледжа Церкви Христовой. Костюмы, казалось, выкопали из ящика с маскарадными нарядами, и многие актеры читали по бумажке, но это не уменьшало волшебства, а, наоборот, как-то усиливало его. Скоро ведь, кажется, время экзаменов? Возможно, это была передышка.

– Как мило, – прошептала Гвендолен Фробишеру. – Это моя любимая пьеса.

Фробишер ничего не сказал. Пьеса была не мужская, и было не лето, и Гвендолен ожидала, что он начнет возражать по обоим фронтам, но потом напомнила себе, что этот человек находит Эдварда Томаса «элегическим» и назвал свою собаку Пьеро, так что, возможно, он не такой сухарь, каким она его все это время считала.

Фробишер нашел место на траве, чтобы сесть, и расстелил для Гвендолен свой пиджак. Вокруг лужайки горели фонари, обозначающие сцену. Постановка была очень красивой и без лишней суеты передавала суть пьесы. К сожалению, они пришли под самый конец. Ипполита как раз заявила, что пьеса про Пирама и Фисбу – «нелепейший вздор, какой когда-либо я слышала»[108], и Гвендолен подумала, что сейчас, триста лет спустя, эта формулировка очень много к чему подходит.

Импровизированная аудитория, рассредоточенная на траве, казалось, в основном состояла из однокурсников и друзей актеров. Все они были полны сил и молодости, точно как когда-то их обреченные предшественники. Война – мерзкая штука. Ее следует отправить обратно в ад, откуда она пришла, и никогда больше не выпускать. Гвендолен слегка тряхнула головой, прогоняя ненужные мысли.

– Мисс Келлинг?

– Оса, кажется. Уже улетела.

Пес улегся спать, положив голову ей на колено.

Девушки, игравшие фей, мило скакали и кружились на траве, и Гвендолен подумала о Фреде. Она ведь играла одну из этих фей, кажется? Гвендолен хотелось бы увидеть ее на сцене. Возможно, она недооценила Фреду, возможно, у нее настоящий талант. Где она? Есть у нее талант или нету, надо продолжать поиски, подумала Гвендолен.

Они добрались до целительного финала. «…лучше все пойдет потом. Давайте руку мне на том! – продекламировал Пэк, сильно загримированный, с маленькими бумажными рожками на голове. – Коль мы расстанемся друзьями, в долгу не буду перед вами»[109]. Тут актеры взялись за руки, и зрители в едином порыве сдвинулись ближе и последовали их примеру.

Девушка, сидевшая ближе всех к Гвендолен, в венке из маргариток, какой сплел бы ребенок, робко протянула ей руку. Гвендолен, непонятно почему, вспомнила квакерское собрание – она несколько раз посещала их в Йорке по возвращении с войны, пытаясь найти утешение или смысл, но не нашла ни того ни другого. Она взглянула на Фробишера, сидящего по другую сторону от нее. Она ожидала, что он смутится, и, возможно, так оно и было, однако он все же протянул руку и крепко, но кратко сжал ладонь Гвендолен.

А потом все закончилось. Пес проснулся. Все разошлись в сумерках, и Фробишер помог Гвендолен подняться.

– Пора домой, – сказал он. Похоже, эта мысль его сильно удручала.