Фробишер пришел на Боу-стрит рано, чтобы оценить обстановку на предстоящую неделю. Настолько рано, что ночная смена еще дежурила и приветливый сержант за стойкой заканчивал ночные дела.

– Тут кое-что для вас, господин старший инспектор, – сказал он, едва удерживаясь от смеха.

– И что же это, сержант?

– Из того, что сегодня за ночь выловили, – Пьеро!

– Что? – Фробишеру послышалось «перо» (у сержанта был легкий дефект речи). Это слово напомнило ему о незаконченных попугаях на гобелене Лотти.

– Пьеро, – сказал сержант более отчетливо. – Ну, знаете, клоуны, какие на набережной выступают.

– Да, я знаю, кто такие Пьеро, спасибо, сержант. Где он? Здесь?

– Нет, все еще в Дыре Мертвеца.

(«Боже, только не это опять», – подумал Фробишер.)

– Правда, он не утонул, сэр.

– Вы только что сказали, что утонул.

– Не утонул, вытащили из воды под утро. Полоснули – вот здесь. – Сержант на миг замолчал, чтобы чиркнуть себя пальцем по шее. – Большая улыбка поперек горла, сэр.

– Пьеро?

– Ну да, странно, правда? Я думаю, вот что вышло – он пошел на вечеринку в маскарадном костюме, конечно, потом ввязался в драку с кем-то, а они его ножичком – раз! И вуаля!

Дежурный сержант когда-то воевал под Верденом и теперь с огромным удовольствием пускал в ход немногие известные ему французские слова.

– Спасибо за анализ, сержант. Вам бы в полиции работать.

– Очень смешно, сэр. Там внизу еще кое-кто для вас.

– Для меня? Пьеро? – Фробишер подумал о том, что впервые в жизни использует это слово так часто; точнее, вообще впервые в жизни его использует.

Дежурный сержант рассмеялся:

– Нет, сэр. Девушка. Утопленница.

* * *

– Еще одна русалочка в вашу флотилию, – сказал полицейский врач Уэбб. – Или про русалок надо говорить «стая»?

– Не думаю, что существует собирательное существительное для русалок, Уэбб, не говоря уже о том, что их самих не существует.

Какой отвратительный тип. Интересно, есть ли собирательное существительное для Пьеро, подумал инспектор какой-то другой частью мозга. Возможно, труппа.

– Ватага, – сказал Уэбб.

– Скорее, косяк, – поправил Фробишер, хотя был не в настроении спорить с Уэббом о словах. Он боялся, что утопленница окажется той девушкой, которую он видел в субботу вечером возле «Аметиста». Но это оказалась не кудрявая блондинка в серебристом платье. Утопленница была высокого роста и полноватая, ее явно хорошо кормили в не столь давнем детстве. Такая молодая – и уже мертвая. Уэбб проявил деликатность, накрыв ее простыней, и инспектор был этому рад.

– Никакой одежды, только распятие на шее. – Уэбб снял с девушки крест, и теперь тот лежал в чашке Петри. – Она ушла с Богом, – добавил он цинично. Человек науки, неверующий. Как и Фробишер, собственно.

Как было бы полезно, если бы родители девушки выгравировали ее имя на крестике. Надо послать полицейского с этим распятием по католическим церквам, – может быть, кто-нибудь его узнает.

– И еще эта – не девственница, – сказал Уэбб.

– «Эта»? – Фробишер предположил, что бездушие Уэбба – профессиональная черта.

– Даже, я бы сказал, далеко не девственница, – беззаботно продолжал Уэбб. – Следы аборта, к сожалению. Совсем недавнего, очень неумелого. Какой-то мясник работал, массивная кровопотеря. Хотя в легких вода, так что, видимо, кто-то решил от нее избавиться. Она бы все равно умерла.

– Но она была жива, когда попала в воду?

– Возможно.

– Господи, – сказал Фробишер. Он обычно не поминал Господа всуе, но ужас от мысли о пережитых девушкой мучениях оказался сильней.

– О, я почти забыл, – сказал Уэбб. Он достал очки – одно стекло в паутине трещин, другого и вовсе нет. – Они все еще были на ней. Чудом уцелели.

Очки отправились в карман Фробишера, в компанию к распятию и медальону с прошлой недели. Странная коллекция сувениров у него собирается. Его тревожили девушки, исчезающие в никуда. Но еще больше тревожило, когда они появлялись оттуда.

* * *

Он вернулся к себе в кабинет и вызвал Кобба. Рассказ констебля о вечере в «Аметисте», по мнению Фробишера, содержал некоторые пробелы. Вышла драка с участием членов банд, повздоривших друг с другом из-за какой-то ерунды. Стреляли, но никто не пострадал, сказал Кобб. Мисс Келлинг исчезла в хаосе, и он предположил, что она убежала из «Аметиста». Он не смог найти ее снаружи, а когда попытался вернуться в клуб, чтобы поискать ее там, вышибалы преградили ему путь.

– Я предположил, что она в безопасности, – добавил он неубедительно.

– У вас было одно задание – защищать ее, – резко сказал Фробишер.

Кобб явно рассердился и угрюмо сказал:

– Ну, если бы она держалась при мне, с ней бы ничего и не случилось.

Он говорил грубо, что Фробишеру не нравилось в полицейском, да и в других людях тоже. Фробишер был разочарован в Коббе, разочарован в себе за то, что неверно оценил этого человека.

– А она дала о себе знать? – спросил Кобб.

– Мисс Келлинг? – неуважительное «она» Кобба не нравилось инспектору так же, как «эта» Уэбба. Принижение девушки, женщины. – Нет, пока нет, но меня достоверно информировали, что мисс Келлинг под утро вернулась к себе в пансион.

Это было не совсем правдой. Мегера, управлявшая «Уоррендером», не знала точно, в какое время Гвендолен Келлинг вернулась после посещения «Аметиста», – знала только, что ее не было, когда пансион запирали в половине одиннадцатого. Куда могла пойти Гвендолен? Он поморщился, вспомнив свой визит в «Уоррендер» днем ранее. Он вел себя как пошлый воскресный ухажер, навещающий свою милую, когда у него дома жена… скорбящая жена.

– Сэр? – сказал Кобб, беспокойно переминаясь с ноги на ногу. – Что-то еще, сэр?

– Нет, – отрезал Фробишер. Но потом достал из кармана распятие. – Да, погодите, вот… Обойдите все католические церкви и посмотрите, не узнает ли кто-нибудь эту штуку.

– Все? – угрюмо переспросил Кобб.

– Да, Кобб. Все.

– Я бы подумал, что одно распятие мало чем отличается от любого другого, сэр.

– Вам платят не за то, чтобы вы думали, Кобб. Идите и займитесь делом.

* * *

Где же мисс Келлинг? Фробишера начинало беспокоить, что она не явилась на Боу-стрит. Ей пора бы уже быть здесь, а она производит впечатление пунктуального человека. Он не мог отрицать, что при мысли о ней его сердце едва заметно подпрыгивает. Можно было бы пригласить ее на ланч куда-нибудь. Например, можно пройтись пешком до ресторана Симпсона, но она может счесть это расточительностью. Нужно что-то поскромнее – может быть, какой-нибудь итальянский ресторан. Например, «Изола Белла» на Фрит-стрит, где подают нечто под названием равиоли аль суго[86], Фробишеру понравилось это блюдо, с которым познакомила его Лотти в дни, когда они ели вне дома и ходили в театр или гуляли в парках. Медовый месяц, как он думал о тех временах теперь. Короткий, но инспектор полагал, что так и должно быть. Они вступили в брак, как ступают на борт хрупкой лодочки, и она давно вошла в область мертвой зыби и затонула в пучине. Мисс Келлинг, с другой стороны, выглядела как человек, способный держать твердый курс. Инспектор ужасно запутался в мореплавательных метафорах, и казалось, не было другого выхода, кроме как оставить корабль.

Он задумался, совпадет ли ее рассказ о вечере с версией Кобба.

И тут она внезапно появилась – словно сгустившись из воздуха, в идеально подходящей раме – дверном проеме его кабинета.

– Явилась для несения службы, сэр, – сказала она, улыбаясь и четко салютуя.

Фробишер вскочил из-за стола, чтобы поприветствовать ее, и попытался как-нибудь пошутить в ответ, но ничего не пришло в голову, ни шуточного, ни серьезного, поэтому он пожал ей руку, отметив, какая она прохладная на ощупь. Должно быть, охладила немало пылающих лбов во время войны. Несмотря на (многочисленные) свидетельства об обратном, Фробишер сохранял романтическое представление о работе санитарок.

– Инспектор? – сказала она, тревожно глядя на него. – Вы хорошо себя чувствуете? Вы очень бледны.

– Вполне, спасибо, мисс Келлинг. Благодарю за беспокойство.

Вопрос о ланче снова поднял голову. Не подумает ли мисс Келлинг, что Фробишер пытается ухаживать за ней? (А он пытается?) И конечно, он предположил, что, раз у него сердце подпрыгивает при виде ее, у нее сердце, вполне возможно, падает куда-то при виде него. Следовало держать себя в руках, и поэтому, вместо того чтобы предложить равиоли, инспектор сказал:

– Пожалуйста, присаживайтесь, мисс Келлинг. Я рад, что вы пережили излишества «Аметиста».

Она рассмеялась:

– Пережила весьма успешно, инспектор. Теперь приступим сразу к делу, – во-первых, мой отчет.

– Пожалуйста, начинайте.

– Мой рассказ, по памяти, о ночи в роли внедренного агента в ночном клубе «Аметист». Мы с констеблем Коббом пили коктейли – конкретно «Бастер Браун» – убийственные штуки, потом некоторое время танцевали – он удивительно легок на ногу, для полицейского, во всяком случае. Но, к сожалению, когда начались неприятности, он оказался бесполезен, фактически дезертировал со своего поста. Меня бросили на произвол судьбы!

Она снова рассмеялась, видимо забавляясь этой мыслью.

Фробишер ощутил свежую неприязнь к Коббу.

– Простите, мисс Келлинг, он проявил значительную безответственность, – виновато признал инспектор.

– Видите ли, в клубе оказались соперничающие банды, – беззаботно продолжила она, – и они устроили небольшую перестрелку.

– Перестрелку? – Фробишер, конечно, знал о происшедшем от Кобба, но его удивило, как легко это слово слетело с ее губ. Она закалена боями: возможно, и не только войной.

– Я не совсем уверена, что произошло, но там были замешаны Пьеро.

– Пьеро? – эхом отозвался Фробишер. Боже милостивый, неужели этим проклятым тварям конца не будет?

– Да, там была банда в маскарадных костюмах, – очевидно, пришли прямо с дела. Какие-то «гунны».

– Хакнейские. – Он вынужденно деградировал до однословных ответов, но теперь хотя бы знал, как объяснить Пьеро, выловленного из Темзы этим утром.

– Да, точно, «Хакнейские гунны». Одного из них подстрелили…

– Подстрелили? Пьеро? Вы уверены? – У сегодняшнего утреннего Пьеро было перерезано горло. Сколько же убитых Пьеро может быть, ради всего святого?

– Нет, одного из других. Фраццинелли – так, кажется?

– Фраццини.

– Хотя, кажется, конфликт начал один из Пьеро. Раненый человек Фраццини – его зовут Альдо – был совсем плох. Не знаю, выжил ли он. Я помогла его перевязать. Одного из Пьеро увели, он очень громко протестовал – нечто вроде искупительной жертвы, я думаю. Банды, похоже, обожают месть. Око за око, знаете? Понятия не имею, что с ним случилось, но я бы не делала ставок на его шансы. В общем, если коротко, инспектор, – (ради всего святого, зови меня Джон, подумал Фробишер), – матушка Кокер предложила мне должность управляющего – точнее, управляющей – в одном из ее клубов, «Хрустальной чаше».

Он был поражен.

– Простите, мисс Келлинг, не могли бы вы повторить?

– Всё?

– Нет, только последнюю часть.

– Я буду работать на Нелли Кокер. Разве это не прекрасно? Я смогу докладывать вам изнутри. Тайный агент!

Ее глаза сияли от возбуждения. Он не осознавал, насколько она упряма. Он опасался за нее. Что же он затеял? Он чувствовал, что начатое уже не остановить.

* * *

– О господи, я почти забыла, – сказала она, уже собираясь уходить.

«Что еще?» – подумал Фробишер с тревогой.

– Утренней почтой доставили фотографии Фреды и Флоренс, которые вы просили. От моей подруги Сисси.

– Да, это тетя Фреды.

– Вообще-то сестра, но это мало что меняет. – Она передала конверт через стол. – К сожалению, фотография Фреды – из ее «профессиональных», в сценическом костюме и гриме. Кажется, других у нее и нет. На них она выглядит намного старше, чем на самом деле. Честно говоря, инспектор, я не видела ее пару лет. Весьма сомневаюсь, что смогла бы узнать ее сейчас.

Фробишер вытащил фотографии из конверта и изучил их. Гвендолен была права, Фреда, одетая в полупрозрачный сценический костюм, довольно рискованный на взгляд инспектора, выглядела скорее женщиной, чем ребенком.

Гвендолен снова рассмеялась:

– Любительская постановка «Сна в летнюю ночь», кажется. Фреда была в свите фей Титании. Я никогда не любила Титанию – такая властная и к тому же капризная. Вы не находите?

Фробишер, которому никогда не приходилось иметь мнение о характере Титании, довольно глупо уставился на Гвендолен, прежде чем отважиться:

– Ну, полагаю, она все-таки королева.

– А королевы по природе своей властны. Да, конечно, вы правы, инспектор.

(«Я прав?» – подумал он.)

Казалось, Гвендолен полностью игнорировала его беспокойство по поводу невероятного плана – работать на Кокеров. Она страшно бесила инспектора. Она относится к этому как к забаве, упрекнул он, когда это на самом деле очень опасное предприятие.

– Кокеры не то, чем кажутся, мисс Келлинг. Мне кажется, вы не понимаете, во что ввязываетесь.

– Тогда всего несколько дней, инспектор, – уговаривала она. – Конечно, такую возможность нельзя упускать. Я узнаю все, что смогу, о предприятии Кокеров, и не успеете вы оглянуться, как я уже сяду в поезд и поеду домой в Йорк.

– В Йорк? – эхом отозвался Фробишер, пытаясь скрыть разочарование в голосе. – В библиотеку? Ну конечно, вы должны.

У нее своя жизнь в другом месте, напомнил он себе, жизнь, о которой он не знает ничего, кроме наличия библиотеки. Возможно, ее возвращения ждет поклонник (или несколько) или любящая семья. По правде говоря, он вообще ничего не знает о ней – только то, что она обладает спокойным величием, которым он одновременно восхищается и которого боится, и от мысли о том, что она уедет так скоро, у него становится пусто в груди. Неужели цена за то, чтобы она не покидала Лондон, – ее работа на Мамашу Кокер?

– Нелли Кокер проницательна, – сказал он. – Она раскусит обман, и, когда обнаружит, что вы гадюка, заползшая в ее гнездо, я даже думать не хочу о том, что она может сделать.

– Вырвет у меня сердце, полагаю, – весело сказала Гвендолен.

Он со вздохом сдался и вернулся к фотографиям. В отличие от Фреды, Флоренс выглядела все еще ребенком. Ее фотография была школьной – фартучек и косички. И очки. Не разглядеть, есть ли крестик под блузкой и туго завязанным галстуком. Возможно, это та девушка в морге, но в утопленнице, истекшей кровью, трудно разглядеть упитанную школьницу.

– Католичка? – пробормотал он, скорее себе под нос.

– Вы можете определить, просто взглянув? Какой необычайный дар, инспектор! Я полагаю, инквизиция нашла бы вам прекрасное применение.

Почему обязательно все время его дразнить?

– Кажется, вы говорили, что она училась в монастырской школе.

– Правда? Не помню. – Она помолчала и уже серьезно сказала: – Вы в записке спрашивали меня про медальон. Это подразумевает наличие тела, инспектор.

Фробишер внутренне вздрогнул от ее прямоты. Казалось, у нее отсутствуют обычные границы. Это у нее тоже с войны, предположил он. Он теперь жалел, что не пошел на фронт и остался в тылу, – он хотел пойти, но ему приказали остаться. Из-за этого он чувствовал себя отчасти ущербным. Зато он живой. Этим тоже бросаться не приходится.

– Тело? – сказал он. – Нет, вовсе нет. Это просто один из вопросов, которые мы обязаны задать.

– Что ж, хорошая новость состоит в том, что Ингрэмы говорят – нет, Флоренс не носила медальона. Уже есть чему радоваться, верно?

– Да.

– Но, конечно же, носила крестик с распятием.

* * *

После того как Гвендолен ушла, он несколько минут сидел за столом и собирался с мыслями. Он пожалел, что не курит. Впрочем, ничто не мешает начать.

Поскольку ланч с мисс Келлинг теперь был снят с повестки дня, инспектор прибег к табльдоту в отеле «Чаринг-Кросс» – тарелка печенки с луком легла на желудок камнем, так что мысли инспектора снова непрошено вернулись в Шропшир и почему-то к рассыпчатому белому сыру, который производила фермерская сыроварня. В пятнадцать лет он был очень увлечен одной из работниц сыроварни. От нее исходил тот же чистый, кислый запах, что и от сыра, который она делала. Гвендолен Келлинг немного напоминала ему ту девушку – не то чтобы от нее пахло сыром: он уловил намек на ландыш, когда она склонилась через стол, чтобы передать фотографии беглянок. Но в девушке с сыроварни была та же сила, та же… он искал слово. «Открытость» – наконец пришло ему в голову. Нет, прозрачность. Она такая, какая есть, без притворства. По опыту Фробишера, это мало о ком можно сказать.

Он не мог припомнить имя девушки с сыроварни. Странно, как что-то, когда-то такое важное, может просто унести река памяти, воды которой замутнены временем. Инспектор мог бы громоздить метафоры и дальше (утонуть в воспоминаниях и так далее), но, к счастью, его мысли прервал официант из «Чаринг-Кросса», догнавший его на середине Стрэнда. Фробишер так закружился в водовороте воспоминаний, что забыл заплатить за печенку с луком.

– Я собирался вызвать полицию, – задыхаясь, сказал официант, когда догнал его.

– Это вряд ли помогло бы, – сказал Фробишер и вручил официанту шиллинг за спортивные успехи. Он наконец достиг остроумия, но не с тем, с кем надо.

По возвращении на Боу-стрит он понес фотографии Фреды и Флоренс в морг для сравнения, но девушку уже увезли.

– В Саутуорк, – сказал Уэбб, раскуривая трубку.

Фробишер вздохнул. Похоже, никуда не укрыться от этой бесконечной погони.

* * *

Он снова двинулся в путь с Боу-стрит. Жизнь состоит из приходов и уходов, ведь правда? И в конце концов уходишь уже бесповоротно.

У входа в участок торчал Оукс, курил сигарету, притворяясь, что не курит. В форме курить запрещалось, Фробишер настаивал на соблюдении этого правила, и вот Оукс, человек, которому он доверял, подводит всех.

С Оуксом разговаривала девушка, молодая и тощая, – Оукс объяснил, что она «шлюха», пришла предложить свой товар. Фробишер дал девушке полкроны и велел купить горячей еды. Она немного напомнила ему беглянку, Фреду. Если убрать тяжелую маску сценического грима, который Фреда носила на фотографии, они могли бы выглядеть как сестры.

* * *

«Элайза!» – вспомнил он, добравшись до Саутуорка. Девушку с сыроварни звали Элайзой.