Ночь, в разительном контрасте с теми, что мы пережили на Севере, выдалась на удивление теплой. Хотя мы и отлетели на приличное расстояние, до настоящего Юга было еще далеко. Совсем скоро ночи снова станут холодными, но сейчас я проснулся в приподнятом настроении.

Я даже не сразу заметил, что Сиана и Эйрик уже улетели. Видимо, проснулись раньше всех… Да и правильно, сам не люблю долгих прощаний.

Снова поймал себя на мысли, что не могу отвести глаз от орлов. Не привык я к ним до сих пор. Это тебе не Ласка, что с удовольствием сидит на плече. И даже не Киса, такая тихая и незаметная, что, если о ней не вспоминать, можно просто забыть, что она рядом.

Все уже проснулись и занимались своими делами.

– Народ, у нас куча денег, мало времени, чтобы их потратить, и самый быстрый транспорт, – сказал я за утренним чаепитием. – Может, хватит уже ночевать по лесам? Есть же всякие ночлежки, хотя бы подальше от города…

– А чего «подальше»? – оживился Гёте. – Полетим сразу в город. Приземлимся за за́мком, в конюшне. Там же и орлов оставим. Я домой заскочу, проверю, все ли в порядке, приберусь немного.

– Главное, чтобы стража по нам стрелять не начала, – хмыкнул Донис, как всегда думая о безопасности.

– Все будет нормально, – пожал я плечами. – К тому же нас ведь ждет Мудрец. Да и королю нужно доложить, что да как.

Я встал на сторону Гёте, и на этом решение было принято.

Пока мы собирали вещи, Донис успел слетать и забрать седло для Кисы. Надо признать, мастера́ постарались на славу. Каркас в форме полусферы, обтянутый плотной кожей, крепился прямо за седлом Линель и был надежно закрыт со всех сторон, так что теперь можно было не беспокоиться за безопасность питомца. Даже в бурю или дождь внутри будет сухо и спокойно.

Я чувствовал легкий мандраж. Это был не совсем первый полет, но тогда я не управлял, не чувствовал птицу. Связь была слабой, смазанной. Сейчас все иначе. Сейчас мы одно целое.

Я запрыгнул в седло и крепко затянул специальные ремни. Конструкция была продумана так, чтобы даже при перевороте вверх ногами всадник не выпадал. Убедившись, что все готово, я закрыл глаза на секунду и мысленно отдал команду на взлет.

Орел будто почувствовал мой настрой. Мощный толчок, резкий рывок. Несколько взмахов, и земля стремительно стала уходить вниз. Лес под нами теперь походил на зеленое покрывало, расшитое нитями рек и проселочных троп.

Ветер срывался и бил в лицо. Сначала казалось, что дышать трудно, но потом тело само подстроилось, и я просто открыл рот и, улыбаясь, вдохнул полной грудью. Мы поднимались все выше. Горы вдали исчезли в туманной дымке, и даже солнце, лениво просыпающееся над горизонтом, казалось ближе, чем когда‐либо.

С высоты птичьего полета мир выглядел другим. Меньше шума, меньше тяжести. Только мы и небо. И ощущение свободы – бескрайней, настоящей.

Вскоре и остальные поднялись в воздух. Один за другим, точно тени, отрывающиеся от земли. Орлы выныривали из листвы и взмывали в небо, ловя поток за потоком. Ветер гулял в их крыльях. Мы летели вместе. И это было по-настоящему впечатляюще. Словно все мы – часть одной стаи, звена, фигуры, нарисованной в небе. Каждый держал строй, угадывал движение другого. Мы словно чувствовали друг друга. Иногда кто‐то пролетал совсем рядом – и перья касались перьев. Это не просто полет, это нечто большее. Принадлежность. Единство.

Внизу мелькали деревни и поля, лениво тянулись дороги, а где‐то вдалеке синим дымом поднимался над рекой утренний туман. Но там, внизу, было земное. Здесь же, на высоте, нас не держало ничего. Все было просто: мы, небо и путь. И это было прекрасно.

Спустя несколько часов равномерного полета на горизонте показались очертания столицы. Башни, словно каменные копья, прорезали облака, а за их «спинами» уже угадывались крыши, мосты и шпили. Воздух становился плотнее, чувствовалось дыхание города.

Мы сбавили высоту, и шум крыльев стал глуше, будто орлы тоже почувствовали приближение к людскому миру.

Мы так внезапно вынырнули из-за облаков, что, казалось, нас почти никто и не заметил. Ну, может, пара зевак подняли головы. Если не считать королевскую стражу, конечно. Эти ребята не зря свой хлеб едят. Едва наши орлы коснулись земли, как на нас были наведены с десяток арбалетов. И еще столько же бойцов ощетинились щитами и копьями.

– Доброго утра, – сказал я, спрыгивая с орла. – Я Странник. Хочу видеть короля.

Уровень напряжения в ту же секунду упал с «сейчас вас всех прикончим» до «пошли, по кружечке выпьем». Копья опустились, щиты разошлись, и из-за строя появился все тот же паж, что сопровождал меня на первую встречу с королем.

– Его величество примет вас, – узнав меня и Гётезара, сказал он. – Но оружие придется оставить.

– Извините, но нет, – твердо возразил я. – Оружие не оставлю. Не пускаете внутрь, пусть сам выходит.

Лицо пажа вытянулось, словно он проглотил стальной прут. Один из стражников тихо икнул.

– Серый, ты сам себя слышишь? – прошептал Гёте, подойдя ближе. – Это же король… Ты что несешь?

– Я вообще не собирался сюда заезжать, – буркнул я. – Мне доклад не нужен. Короче, я тогда пошел. – И, демонстративно развернувшись, направился к выходу.

– Стоять! – донесся знакомый голос из-за массивных дверей. – Каков наглец! Вот станешь королем, я с тобой так же поступлю!

– Ваше высочество, – остановился я, но поворачиваться не спешил, – вы же меня знаете. Я вашим порядкам не обучен, да и не надо оно мне.

– Ладно-ладно, не бубни…

Король подошел почти вплотную. Я уж подумал, что полезет обниматься, но он сдержался, лишь завел руки за спину.

– Ты уже не тот заблудившийся, что дорогу искал, – сказал он. – Возмужал, окреп, команду достойную собрал. Ну, рассказывай.

Во время неспешной прогулки по парку, растянувшейся почти на час, я рассказал королю все. Он слушал молча, лишь изредка кивал, а когда мы вернулись, позволил оставить орлов в королевском стойле, а сам в приподнятом настроении направился к себе.

– Ваше высочество, – окликнул я его перед уходом. – Вы все еще сомневаетесь?

– Думаю, если ты все еще жив и все еще идешь вперед, шанс есть, – бросил он напоследок.

Гёте, не теряя времени, махнул на прощание и убежал домой со словами: «Раньше начну – раньше закончу».

Линель и Донис направились в город, подыскать нам комнаты, чтобы было где остановиться перед дальнейшим путем. А меня все тянуло кое-куда. Очень уж хотелось заглянуть к одному старому знакомому. Тому самому, кто когда‐то отправил по мою душу пару неудачников.

Когда я вошел в трактир, он уже работал: по залу ходили посетители, слышался звон кружек и чувствовался запах поджаренного мяса. За одним из столов сидел Иртас – тот самый охотник, что когда‐то продал мне карту за пять золотых. Он даже не поднял головы; конечно, он меня не узнал. Я и сам едва бы себя узнал. Я уже не тот парень, в джинсах и кроссовках. Словно прошла не пара месяцев, а целая жизнь.

Я подошел к барной стойке и кивнул стоящему за ней парню. Тоже внушительных размеров, но все же не тот, кто мне был нужен.

– Мне бы хозяина увидеть, – спокойно сказал я, стараясь не вызывать лишних подозрений.

– Так я вместо него, – пробасил тот. – Дядька Вэнэр, как уехал тогда, меня за старшего оставил. Вот только с тех пор не вернулся.

– А куда уехал? – не отступал я.

– Да кто ж его знает. – Он всем видом давал понять, что разговор ему не по душе.

– Я знаю, – вдруг откликнулся подвыпивший мужик, сидящий неподалеку.

– Да что ты можешь знать, – отмахнулся парень. – Не слушай его. Набрался, теперь и несет всякое.

– Молчи, щенок, – рыкнул тот, ударив кулаком по стойке так, что подпрыгнули кружки. – Ты еще под стол пешком ходил, когда мы с ним…

Он осекся. Словно провалился в память. Я без слов, жестом, велел трактирщику наполнить ему кружку заново и положил на стойку золотой, прижав его пальцем. Мужик понял намек. И все рассказал.

После неудачного покушения на меня Вэнэр направился к Белому, предупредить его о Страннике. Получается, в ту самую ночь, когда мы с Гёте и Линель разнесли весь их лагерь, он был там. Я тогда не узнал его в суматохе, да и не всматривался в лица. А потом… потом люди Понто всех перебили. Выходит, моего обидчика больше нет.

Я убрал палец, оставив монету на столе, и вышел из трактира, не озвучивая никому то, что случилось на самом деле. Я направился прямиком к Гёте.

Зайдя в дом, застал гнома за генеральной уборкой. Работы еще оставалось немало, но перемены были заметны. Грязная, пыльная берлога, в которой когда‐то жил пьяница, постепенно превращалась в уютное жилище, где раньше жила семья гномов.

– Ты бы сказал, мы бы помогли, – бросил я, поднимая с пола полотенце. Стряхнув с него пыль, я повесил его на спинку стула.

– Вот еще, – буркнул он, как обычно, – будут тут всякие в моих вещах копаться.

Я только улыбнулся. Это же гномы, у них всегда так. Вчера он за тебя в огонь, а сегодня ты уже «всякий» или кто похуже.

– Ну, смотри сам… А где теперь Линель искать?

– Да ясно где, – отозвался он, не отрываясь от дела. – В «Важной птице». Там знать и послы обычно останавливаются, когда к королю приезжают.

Я кивнул и спокойно вышел. Направился к гостинице. Я ее уже видел раньше, правда, тогда решил, что это здание торговой гильдии или какой‐нибудь союз ремесленников.

Я понимал Гёте. Он действительно верит, что скоро его семья вернется домой. А там бардак, запах прокисшего пойла, тяжелый воздух прошлого… Признаться, я разделял его веру. Полностью. Во-первых, я знал: их можно спасти. Правда, пока не знал как. А во‐вторых, другого варианта у нас просто нет. Ни у кого из нас. Разве что у Дониса. Он возродится у камня, при дворе Мораса.

Гостиница «Важная птица» располагалась на центральной площади и сразу бросалась в глаза. Высокое здание с беленым фасадом и крышей, выложенной черепицей цвета красного вина, выглядело так, будто каждый камень в кладке знает цену себе и тем, кто в нем ночует. Над входом, на массивной дубовой вывеске, был вырезан гусь в цилиндре и с моноклем, важно выпятивший грудь. Окна – высокие, с витражами в верхней части, украшенные тяжелыми шторами из бархата. Перед входом – колонны, между которыми шныряли слуги в одинаковых жилетах, стараясь не смотреть никому в глаза. У входа – два широких крыльца с ковровыми дорожками, без единой пылинки на перилах. Тут пахло не едой, как в обычных трактирах, а деньгами и безмятежностью. Даже гусь на вывеске, казалось, всех оценивал, будто заранее знал, кто достоин постоя, а кто лучше бы прошел мимо.

Как только я сделал шаг на лестницу, ко мне тут же подскочил коридорный, молодой, расторопный, в идеально выглаженном жилете, и с почтительным поклоном предложил взять мою сумку. Я – по вполне понятным причинам – отказался и направился внутрь.

В просторном лобби, утопающем в золотистых тонах и ароматах дорогого дерева, восседал Донис. Он с важным видом листал утреннюю газету и с ленивым удовольствием покуривал сигару. Мимо сновали богачи и молодые красотки, бросая на него беглые взгляды. Если бы они только знали, кто он на самом деле, возможно, уже собирали бы чемоданы и искали ближайший выезд из города.

Увидев меня, Донис встал, подошел и демонстративно обнял, будто встречал давнего партнера. Только теперь я заметил на нем безупречно сидящий черный костюм, отполированные до блеска туфли и запонки с каким‐то гербом, явно не местного происхождения.

– Мы позволили себе весь верхний этаж, – пояснил он, заметив мою растерянность. – А костюм… По-моему, неплохо сидит. Что скажешь?

– Скажу, что из тебя вышел бы отличный бизнесмен. Но прямо сейчас я мечтаю только об одном: принять ванну.

Получив от него ключ, я направился в свою комнату.

…Вечером мы все собрались в ресторане на первом этаже. Просторный зал был залит мягким светом сотен хрустальных ламп, что свисали с потолка в виде перевернутых цветков. Стены украшали гобелены с изображением охоты и заграничных пейзажей, а на полу лежали ковры, на которых нога не чувствовала твердости камня.

Каждый из нас был одет с иголочки – одежду подобрали в номерах заранее. Линель появилась в вечернем платье цвета темного вина, с вышивкой по вороту и длинным шлейфом. Даже ее походка изменилась – стала уверенной, но легкой. Гёте, в строгом сюртуке и начищенных ботинках, выглядел на редкость благородно. Донис блистал в том самом костюме, дополнив образ галстуком-бабочкой и серебряными кольцами. Я же выбрал простое, но безупречное – темный жилет, белоснежную рубашку и плотный плащ с мягкой подкладкой.

Столы были накрыты идеально. Фарфоровые тарелки с золотым кантом, тонкие бокалы, блестящие приборы. Нам подавали блюда, в названиях которых я понимал лишь каждое третье слово, но на вкус все было восхитительно: сочное мясо, тушенное в специях; тонко нарезанные фрукты, замоченные в винном сиропе; рыба, тающая на языке. Вина – легкие, терпкие, игристые – сменяли друг друга в четком ритме, будто служили сопровождением к беседе.

Музыка была фоновой, живой – играли скрипка и арфа. Все вокруг дышало спокойствием и богатством. И на мгновение показалось, что весь наш путь – пыль, страх, битвы, кровь – был где‐то далеко. Будто не с нами. Будто у нас тоже есть время просто жить.

Когда мы все разошлись по комнатам, я уже готов был лечь спать. Свет в номере был приглушен, а из приоткрытого окна тянуло вечерней прохладой. Все тело приятно ныло от долгого дня, и мысли начинали растворяться в тишине… Как вдруг – легкий, почти вкрадчивый стук в дверь. Я открыл и увидел Линель.

Она стояла босиком, в тонкой накидке, прикрывающей плечи. Свет из коридора золотил ее волосы, делая их почти медовыми. В глазах – неуверенность, робкая тень сомнения и что‐то еще… Будто вопрос, который не нуждается в словах.

– Можно? – спросила она тихо.

Я кивнул и отступил, пропуская ее внутрь.

Комната вдруг стала тесной. Тишина сгущалась, будто боялась потревожить все вокруг. Мы стояли близко, но не касались друг друга. Я чувствовал, как учащенно она дышит. Ее ладонь осторожно легла на мою грудь, и взгляд встретился с моим.

Поцелуй вышел почти невесомым. Осторожным, как шаг по тонкому льду. Затем второй. Глубже. Теплее. Она не отстранялась, и я не спешил. Все происходило будто само собой, как если бы это было предрешено давно, еще до того, как мы встретились.

Пальцы находили путь сквозь ткань, прикосновения становились увереннее, но были все еще бережными. Никакой спешки. Только ощущение чего‐то важного, настоящего, что нельзя разрушить грубостью.

Когда ее тело оказалось рядом – горячее, живое, доверчивое, – я понял: ночь будет долгой. И не потому, что страсть взыграла, а потому, что в этой тишине мы наконец перестали быть одинокими.