Я не помню, как жил до появления Тамсин. Она всегда была в моей жизни. Всегда была неотделима от меня. Неизгладима из моей памяти. Несмываемое чернильное пятно на полотне моей жизни, въевшееся в мою плоть.

Мой мир всегда был тесно переплетен с королевской семьей. Мать свою я не помню. Она так и не окрепла после родов и умерла, не дожив до того, как мне исполнился год. Воспитывался я при дворе. Мой отец, амбициозный человек, обращал на меня внимание лишь тогда, когда это было ему нужно. Я должен был успевать в учебе и превосходить своих сверстников во всех видах физической активности: быстрее всех бегать, лучше всех ездить верхом, опережать остальных буквально во всем.

С малых лет я упорно трудился под покровительством короля и королевы, бок о бок с принцессами… докучливыми маленькими особами, которых я просто терпел. И полагал, что это и есть семья. Те, кого терпишь. По определению, по сути. Но со временем, в какой-то момент, Тамсин я стал воспринимать больше (или меньше?) чем просто докучливую особу, которую приходится терпеть. Мое отношение к ней изменилось.

Мне было тринадцать лет, когда однажды я увидел, как она плачет в укромном уголке дворца. Она сидела, сжавшись в комочек, крепко обхватив руками колени, словно пыталась стать невидимой.

Я подошел к ней, хотя в то время девочки меня еще не интересовали. Тем более такие маленькие. Если б я хотел посвятить время какой-то девочке, то выбрал бы кого-нибудь постарше, одну из тех миленьких особ, что посылали мне и моим друзьям кокетливые взгляды. Но обычно на них я тоже не обращал внимания.

В те дни все мое время отнимали учеба, оттачивание навыков владения мечом и исполнение указаний отца. Детство закончилось. Миновала пора детских игр. У меня появились обязанности. Важные обязанности. Взрослые обязанности. И все же было в ней что-то особенное. Нечто такое, что заставило меня склониться над ней.

Длинноногая как жеребенок, с острыми локтями и коленками, с взлохмаченными огненно-рыжими волосами, которые вечно выбивались из заколок, падая ей на лицо и спину, сейчас она являла собой жалкое зрелище. Мне не следовало задерживаться возле нее. Меня призывал долг. Тем более что она даже не замечала меня. Я мог бы пройти мимо, но я остановился, глубоко тронутый горем этой растрепанной девчушки.

Она выглядела такой маленькой, беззащитной и несчастной, что я опустился на корточки рядом с ней и слегка толкнул ее плечом.

– Из-за чего печалишься?

Вздрогнув, она со всхлипом подняла голову, отерла мокрые щеки, остановила на моем лице заплаканные глаза.

– Почему? – спросила она ломким, как засохший лист, голосом. – Почему? – Она судорожно вздохнула. – Наверное, потому что я никому не нужна. – Последнюю фразу она выдавила из себя, будто слова были слишком большими и громоздкими для ее рта.

Я заморгал, не зная, как на это реагировать, потом сделал глубокий вдох.

– Ты о чем, Там?

И ее прорвало:

– Фина показала мне… сказала… – затараторила она, захлебываясь словами, так что половину из-них я не улавливал или не понимал, – …я никогда не надену мамин брачный венец.

Я в растерянности покачал головой. Что за бред? Сестры что-то не поделили?

– Вчера меня выпороли за… – она обиженно вздохнула, пальцами впиваясь в коленки, – … даже не знаю за что. Сибилия что-то натворила.

Принцессы были сущее наказание. Это все знали. Лучше других вела себя принцесса Алис, но она была совсем малышкой и, в отличие от Сибилии и Фины, еще не научилась осознанно ломать, рушить, портить, причинять вред.

– Я никто, пустое место, – снова покачала головой Тамсин. – Хоть и говорят, что я им сестра, но я ведь даже не вправе надеть мамино…

Я больше не был в силах это слушать. Не в силах видеть. Горечь слов, что она выдавливала из себя срывающимся голосом, выражение обиды на ее лице резали по сердцу. Я знал, что не все во дворце добры к ней. Традиция держать при королевской семье девочек и мальчиков для битья существовала давно, и в глазах большинства это была почитаемая должность. Но находились и такие – подлые, гнусные людишки, – кто старался унизить других, чтобы ощутить свое превосходство. Эти самые придворные слуг вообще не считали за людей. По их милости сейчас Тамсин сидела здесь, в темном углу, и лила слезы.

Я резко выпрямился и взял ее за руку.

– Идем.

Моргая, она смотрела на меня снизу вверх. Перевела взгляд с моей руки на мое лицо.

– К-ку…

– Идем. Хочу кое-что тебе показать.

Она вложила маленькую ладошку в мою руку. Я рывком поставил ее на ноги и повел за собой по дворцовым коридорам, пока мы не дошли до одной узкой галереи, которая тянулась в бесконечность, поворачивая и ответвляясь в другие коридоры и аванзалы с мраморным полом. В этой галерее размещались сотни, тысячи произведений искусства – живописные полотна в рамах, скульптура, керамика.

Не выпуская ее руки, я остановился перед одной картиной.

– Знаешь, кто это? – Я кивком показал на портрет очень родовитого седовласого старика.

– Наверное, какой-то… вельможа? – раздраженно вздохнула она, внимательно рассматривая изображение. – Родственник короля? Я должна его знать?

Может быть. Галерея была увешана портретами выдающихся людей, оставивших след в истории Пентерры. Жизни бы не хватило, чтобы запомнить все их имена и биографии. Неудивительно, что гувернантка еще не познакомила Тамсин с ее предшественниками.

– Он был королевским мальчиком для битья. Из семьи землепашца. Его забрали во дворец еще во младенчестве.

По традиции мальчиков и девочек для битья выбирали из многодетных семей низкого происхождения, чтобы как-то облегчить их бремя. Ребенок воспитывался в роскоши, одновременно помогая своим родным выбраться из нищеты. Цена такого соглашения? Порки от случая к случаю. Выигрывали обе стороны.

Тамсин подступила к картине, пристально разглядывая портрет.

– Когда вышел срок его службы мальчиком для битья, он был направлен эмиссаром в Актон, – продолжал я. – Женился на благородной даме и остался там жить. – Я двинулся дальше вдоль стены и указал на портрет женщины в платье по моде прошлого столетия. – Это Ингер Торстенская, знаменитая поэтесса. – По пронзительному взгляду Тамсин я понял, что она слышала о ней. – Она тоже была девочкой для битья. Ты это знала?

– Н-нет, – покачала головой Тамсин. – Слышала о ней, конечно. Нет ни одного барда, который не исполнял бы песни на ее стихи, но я не знала, что она была… как я.

– Судьбы твоих сестер предопределяет замужество. Благодаря их бракам будут коваться союзы. Это их долг, но не твой. Своим будущим ты сможешь распорядиться сама.

– Сама, – повторила она, словно пробуя слово на языке.

– Они все здесь, – взмахнул я рукой, показывая на длинную стену галереи. – Девочки и мальчики для битья. После они стали знатными особами. И ты такой станешь. Ты не… пустое место. Ты всегда была и останешься важным человеком. Впереди тебя ждет славное будущее, Тамсин. Ты особенная… и всегда такой будешь.

Глядя на портрет женщины, которая однажды была такой, как она, Тамсин расправила плечи, вскинула подбородок и сразу как будто стала выше.

Спустя некоторое время она пошла вдоль стены, остановилась перед еще одним портретом.

– А он? Тоже был мальчиком для битья?

– Да, – кивнул я. – Они все здесь. На этой стене.

Тамсин скользнула взглядом по портретам.

– Пожалуйста, расскажи о них.

И я, уступив ее просьбе, принялся рассказывать ей все, что знал об этих людях – ее предшественниках – и о том, каких высот они достигли в жизни.

После я уже никогда не заставал ее плачущей в каком-нибудь темном углу. С той поры она изменилась. Мы оба изменились. Я рос вместе с принцессами, но с Тамсин у меня сложились особые отношения. С ней мы были более близки. Когда бы мы вместе ни находились в одной комнате, я всегда невольно обращал на нее взгляд, следил за каждым ее движением.

С той поры такие дни, как тот, когда мне пришлось утешать ее, случались редко. Она больше не нуждалась в моей поддержке. Будто в ней повернули какой-то рычаг. Она никогда не оглядывалась назад, никогда больше погружалась в темные глубины отчаяния. Никогда не ставила под сомнение свою роль. Шла по жизни отведенным ей путем. Как и я. Мы оба делали то, что должны были делать. Исполняли свои обязанности.

Я не думал о том, что ее подвергают порке. Не думал о том, как плеть опускается на ее спину. Человеческий организм способен вынести многое. Я это знал не понаслышке. Нередко после долгого дня тренировок вечером я падал на кровать от изнеможения, испытывая боль во всем теле, и мне казалось, что все, я достиг своего предела, больше не выдержу. Как и я, Тамсин была сильной. Нас обоих сломить не так-то просто.

Тамсин исполнился двадцать один год, и ей уже недолго оставалось быть девочкой для битья. Об этом никогда не говорили, но я знал. Часто думал об этом все минувшие годы, пока мы взрослели и она из нескладной девчонки превращалась в красавицу, шаг за шагом продвигаясь к тому неясному концу, к тому дню, когда она обретет свободу.

Принцессы, прежде всего Фина и Сибилия, достигли брачного возраста. Скоро им придется покинуть дворец, и, когда это произойдет, отпадет и необходимость в девочке для битья. Тамсин позволят строить собственную жизнь, создавать свое наследие, как это делали все те, кто был в этой роли до нее. Как я ей это обещал.

По крайней мере, предполагалось, что будет так. И я с упоением думал об этом дне. Дне, когда ей будет дарована свобода. Даровано право на собственное существование. Даровано право делать собственный выбор.

Я поморщился. Как же глубоко я заблуждался. Теперь стало ясно, что права выбора у нее никогда не будет. Король, королева и мой отец этого не допустят. У них имелись на нее свои планы, и по их милости в ее глазах я оказался лжецом.

Подобного развития событий я не предвидел. Много лет назад я сказал Тамсин, что ее ждет славное будущее, и тогда я не кривил душой. Мне и в голову не могло прийти, что ее выдадут замуж, тем более за лорда Дрихтена.

Не бывать этому, поклялся я себе. Этот варвар ее не получит.

Принятое решение помогло мне пережить пиршество, хотя тело гудело от напряжения, а руки то и дело сжимались в кулаки, пока я наблюдал за веселящейся знатью. На празднике присутствовали с десяток воинов Приграничья, и потому я был обязан находиться в Большом зале, пусть мною и владело одно желание – покинуть это сборище и найти Тамсин.

Но долг требовал, чтобы я оставался с гостями до конца пиршества, а все знали, что я, сын лорда-регента, начальник дворцовой стражи, никогда не пренебрегаю своими обязанностями.

Посему я ждал, пока Большой зал опустеет. Пока последний бражник отправится спать. Пока дворец окутает густая и вязкая, как кровь, тишина, которая заполнит каждую трещинку и щель в его каменных стенах.

Удостоверившись, что все наконец-то заснули, я тихо, бесшумно, словно привидение, пошел по гулким дворцовым коридорам. Прежде я никогда не осмеливался входить в покои Тамсин. Это было непозволительно. Непристойно. Но теперь настали отчаянные времена, и я ни перед чем не постою, чтобы ее спасти. Абсолютно ни перед чем. Пожертвую всем. Даже своим долгом.

Даже самим собой.