Она жива. Тамсин жива.

Я смотрел на нее и Дрихтена, ее мужа, и во мне бурлили, сворачиваясь и извиваясь, смешанные и гадкие чувства. Облегчение. Безусловно. Но и радость тоже. Сумасшедшая радость. Ведь она жива.

Но еще…

Мне хотелось убить Дрихтена.

Какое же жгучее разочарование накрыло меня, когда я осознал, что не вправе его убить! Я больше не имел на то причины. По крайней мере, такой причины, с которой согласился бы мой отец.

А потом…

Я понял: мне ничто не мешает его убить. Почему бы нет?

Я – воин. Он – воин. Убийство – занятие воинов. Мы воюем и убиваем. Сводим счеты. В конце концов, убив Дрихтена, я окажу миру большую услугу, и на это мне не требуется отцовского разрешения.

Надо только придумать, как это сделать, – выбрать подходящий момент, чтобы иметь основания бросить ему вызов. Найти повод не составит труда. Он постоянно меня провоцировал. Дрихтен был из породы людей, которые сами напрашиваются на неприятности.

Я убью его, и Тамсин окажется спасена. Потом… если она желает меня так же сильно, как желаю ее я, мы сможем быть вместе.

Она получит свободу. Не будет больше ни его женой, ни девочкой для битья.

Она получит право выбора.