Город и Борг отличались друг от друга как день и ночь.

В Борге, многолюдном поселении, жизнь кипела, била ключом, но он был лишен яркости моего родного Города. Солнечные лучи не проникали сквозь толщу холодного тумана. Даже днем, когда мы прибыли, вечная мгла висела над хижинами и более крепкими постройками, хаотично разбросанными тут и там среди холмов и долин, которые стекались к впадине у подножья Скалогорья, где высилась крепость – свернувшаяся клубочком огромная спящая кошка. Борг. Затишье перед бурей. Лед перед оттепелью.

Неба здесь не было видно, оно оказалось недоступно человеческому глазу. Невозможно даже определить, где облака, а где туман. Они сливались подобно тому, как две реки стекаются в единый поток; их границы были размыты, стерты.

Задрав голову, я пыталась рассмотреть то, что, я точно знала, находится в вышине. На мое лицо, на ресницы прозрачной паутинкой опускались пушистые белые хлопья, но за облаками я ничего не видела. Не видела горных вершин в снежных шапках, которые были там. Наблюдали, затаившись в ожидании. Вершины Скалогорья.

Наши лошади знали, что мы приехали домой. Они взбодрились, ускорили шаг, неся нас к раскинувшейся во все стороны крепости. Это был вроде и замок, но определенно не дворец. Не то, к чему я привыкла. Большей частью деревянное, чем каменное сооружение. Я увидела ров, наполненный темной водой, и несколько тяжелых железных ворот – оборонительные укрепления этого стража Приграничья.

Как только нас заметили, к дороге стали стекаться люди. Их голоса, как гром, перекатывались в воздухе. Моих ушей достигали обрывки разговоров… слов, среди которых часто повторялось одно: дракон.

Они уже знали. Воины Фелла постарались. Мне стало не по себе, хотя я понимала, что они, разумеется, не могли не предупредить об опасности свой народ.

Местные жители думали, что нас нет в живых. Что мы стали жертвами дракона. И теперь, воочию наблюдая, как мы скачем по улицам, они встречали нас как героев. В их глазах мы были олицетворением самого настоящего чуда.

На меня все таращились и показывали пальцами – то ли потому, что я была новой леди Приграничья, то ли потому, что спаслась из когтей дракона. Думаю, причиной проявленного интереса послужило и то и другое.

Мы ждали, когда перед последними воротами опустят подъемный мост, по которому мы проедем в замок.

– Тамсин, вот ты и дома, – произнес Фелл, глядя на меня.

Я натянуто улыбнулась и снова устремила взгляд вперед, на громаду крепости, за которой вздымалась стена горной гряды. Создавалось обманчивое впечатление, что горы совсем рядом, рукой можно дотянуться.

– Сегодня ты будешь спать в теплой постели, на свежих простынях, и подушек у тебя окажется столько, что и не сосчитать, – пообещал Фелл.

С тех пор как мы воссоединились в скоге, он относился ко мне с заботой и лаской, словно пытался загладить вину. Все они – Фелл, Мари, Магнус и Видар – были исключительно добры и внимательны ко мне. Вне сомнения, из чувства благодарности. Ведь я спасла их от хульдры.

– Звучит заманчиво. – И я не иронизировала. Приятно будет понежиться в теплой чистой постели с горой подушек.

Уже много недель я ночевала под открытым небом. Целая жизнь миновала с той поры, когда у меня была крыша над головой и я спала в кровати близ пылающего очага. После того как мы выбрались из скога, еще неделя ушла на то, чтобы доехать до Борга.

Подъемный мост загремел цепями и с грозным лязгом опустился. Наш маленький отряд направился по нему внутрь крепости. Мой взгляд сам по себе снова устремился к зазубренным горам, возвышавшимся над нами. Их гребни терялись в облаках и тумане, но все равно было видно, что они массивные. На отвесных склонах, укрытых серебристо-белым снегом, местами чернел голый камень.

Крепость, громадная и обширная здесь на земле, на фоне вершин Скалогорья выглядела миниатюрной. Мне подумалось, что, возможно, прямо в это мгновение кто-то смотрит оттуда на нас… наблюдает.

Эти горные пики, находившиеся на удалении многих миль, словно дразнили, прячась в облаках, но я уже видела их, когда в панике металась в поднебесье. Вершины Скалогорья отпечатались в моей памяти. Поэтому, закрыв глаза, я могла ясно представить горные гребни во всей их грозной величавой красе.

Лошади, цокая копытами, понесли нас вскачь в чрево зверя, в львиное логово, в святая святых вражьего обиталища. Под бдительным оком гор. Но меня их взор не пугал. Я не воспринимала эти горы как суровый холодный каменный частокол. Для меня это был не грозный хребет, отвращающий слабых и привечающий только самые смелые и безрассудные сердца, которые отваживаются взбираться на его склоны и уступы, чтобы снискать богатство и славу.

Эти горы меня не страшили, не отталкивали своей неприступностью.

Они манили, суля райское блаженство, и казались до боли знакомыми.

Будто там был мой истинный дом.

Несколько недель я не видела своего отражения.

Вообще-то, я никогда не уделяла особого внимания своей внешности. Не то что Фина. Та, тщеславное создание, не отходила от зеркала, постоянно любуясь собой. К тому же мне внушили, что красотой я не блещу, а мои волосы так вообще… убожество.

Но теперь, сидя за туалетным столиком, я внимательно, оценивающе разглядывала себя. Словно в моих чертах черным по белому, как слова на бумаге… или как тронутые эрозией склоны, была высечена истина.

Я медленно поворачивала лицо то в одну сторону, то в другую, изучая себя под разными углами, ища признаки своей новой чудовищной сущности. И я была рада, что имею возможность делать это в уединении. Как только мы прибыли в замок, меня препроводили в эти покои – гораздо более просторные и пышные, чем моя комната во дворце. Убранство крепости в роскошестве заметно уступало дворцовым интерьерам, но мне, очевидно, выделили одну из лучших спален.

Вскоре после нашего прибытия Фелл извинился и оставил меня. Разумеется, за время его долгого отсутствия накопились дела, требовавшие личного внимания командующего. С тех пор миновало несколько часов. Я предположила, что не увижу его до завтра, а может, и дольше. Теперь, когда мы добрались до места, вряд ли он станет нянчиться со мной. У него других забот хватает.

Поужинала я в комнате одна. Мне принесли аппетитно зажаренного фазана с овощами и теплый хрустящий хлеб, который я щедро намазала свежим сливочным маслом. На еду я набросилась с жадностью, будто у меня во рту крошки не было с тех пор, как я покинула Город. Все минувшие недели я, конечно, не голодала, но давно не ела так вкусно.

В отведенных мне покоях имелась своя гардеробная с полками, большими шкафами, мягкой скамьей и туалетным столиком с зеркалом в золоченой оправе. Столик был заставлен всеми мыслимыми и немыслимыми гребнями и щетками для волос, а также флаконами с ароматными маслами и бальзамами.

Однако мое внимание привлекло зеркало – точнее, мое отражение в нем. И теперь я сидела и высматривала перемены в своем лице. Отличия большие и малые, нюансы, которые указывали бы на мою новую сущность.

Я была такая же, как всегда. Те же рыжие волосы. Те же огненно-янтарные глаза, разве чуть более яркие, диковатые. Глаза хищника. И пожалуй, я выглядела немного – гораздо – смелее. Мое отражение смотрело на меня почти что дерзко, будто я готова принять любой вызов и вступить в борьбу. Это потому, что во мне теперь живет дракон? Или это последствия событий минувших недель, когда судьба испытывала меня на прочность во всех отношениях, приучая отражать удары… даже искать опасных столкновений?

Мне хотелось верить, что произошедшее с Аркином – это единичный случай, что я никогда больше не превращусь в дракона. Что смогу прожить остаток жизни в относительном покое, как обычная женщина, нормальный человек. Как человек, который не причинит вреда ближнему. Не наделен ни склонностями к насилию, ни ненужными способностями. Уравновешенный и мягкий, как летний ветерок.

Я поморщилась. Я обрисовала себе восхитительно нормальную жизнь. Нормальную. Но сама-то я не нормальная. Может, никогда нормальной и не была.

Я взяла один из флаконов с ароматным маслом, сжала его в руке. Как же это несправедливо. Обидно до слез. На короткое мгновение я поверила, что это возможно. Что у меня может быть нормальная жизнь. Может быть муж, который пробуждает во мне чувства. Добрые чувства. Волнующие чувства.

Я надеялась, что сумею создать для себя жизнь, подобную той, какую обрисовал мне Стиг в тот день, когда повел меня в галерею с портретами мальчиков и девочек для битья прежних времен. Все они стали важными особами, нашли свое предназначение, наполнили смыслом свое существование.

Я осмелилась надеяться, поверить в то, что у меня может быть семья. Настоящая семья. Своя семья. Семья, которую никто не посмеет назвать не моей. Эта мечта манила, соблазняла меня, дразнила, словно щекотала перышком, с тех пор как мы с Феллом поженились и, покинув дворец, направились на север. С тех пор, как он сказал, что «мы можем попытаться поладить».

Увы. Этому сбыться не суждено. То дразнящее перышко улетело. Вместо приятного щекотания судьба отвесила мне хлесткую оплеуху.

Флакон в моей руке хрустнул. Я вздрогнула от неожиданности.

Стекло раскололось.

Я его расколола.

Не сознавала, что слишком сильно сжимаю сосуд. Раскрыв трясущуюся ладонь, я в ужасе смотрела на разбитый флакон. Пытаясь унять в ней дрожь, я стиснула кисть другой рукой.

Вдыхая аромат роз, распространявшийся по комнате, я осматривала ладонь. Среди осколков собирались лужицы блестящей фиолетовой жидкости, в которой также были измазаны пальцы. Надо же, я и не подозревала, что масло подкрашено.

Хмурясь, я стряхнула осколки с ладони на туалетный столик, потом взяла носовой платок и промокнула мерцающую фиолетовую жидкость. Тогда-то и увидела порезы – несколько маленьких ранок, похожих на крапинки грязи.

Один порез оказался глубже остальных, и из него сочилась густая фиолетовая жидкость. Будто кровь.

Я насухо вытерла ладонь. Не будто кровь. Кровь.

Эта мерцающая фиолетовая жидкость – моя кровь. Она вытекала из меня. Из меня. Не человеческая кровь.

Не человеческая. Не человеческая. Не человеческая.

Эти слова звучали в сознании, словно ужасное проклятие, разрастались во мне, подобно ползучему растению, отравляя своим ядом.

Мне случалось прежде истекать кровью. Правда, это бывало нечасто и кровь шла недолго благодаря сверхъестественной способности моего организма быстро исцеляться. Впрочем, возможно, эта способность и не такая уж сверхъестественная для моего вида.

Тем не менее прежде мне случалось раниться. И когда из раны текла кровь, эта кровь была красная. С тех пор как я превратилась в дракона, кровь моя перестала быть красной. Теперь моя кровь любому расскажет обо мне правду.

Я быстро огляделась, словно боялась, что кто-нибудь еще заметит ее и поймет, чем… или кем являюсь. Но на счастье, в гардеробной я по-прежнему была одна. Никто не входил в мои покои.

Я рассматривала свою фиолетовую кровь, которая, мерцая и переливаясь, собиралась в ладони, словно в нее налили чернил, а сама рылась в памяти. Слышала ли я что-нибудь о том, что у драконов кровь не такого цвета, как у людей? Барды об этом никогда не упоминали, но на их сказания полагаться нельзя. Участников битв эпохи Истребления драконов давно уж нет в живых. Не осталось никого из тех, кто сражался с драконами и видел, какого цвета у них кровь.

Внезапно я вспомнила картину с изображением Великого побоища, что висела в канцелярии моего отца. На полотне во всех подробностях были запечатлены жестокость и неистовство того далекого дня. За минувшие годы я часто рассматривала его и помнила каждую деталь живописной композиции: несколько сраженных драконов, вращаясь, падали с неба и из их массивных тел во все стороны летели брызги крови. В свое время я не задумалась о том, почему их кровь изображена фиолетовой, – решила, что это фантазии художника. Теперь наконец-то поняла. Художник выбрал фиолетовый цвет не просто так.

У драконов кровь фиолетовая.

Я прижала носовой платок к ранкам на ладони, стараясь остановить кровь… отчаянно надеясь, что ее цвет изменится. Отчаянно мечтая, что мне удастся измениться.

Отчаянно. Отчаянно. Отчаянно.

Руку дергало, и впервые виной тому был не высеченный на ладони крест, а порезы от осколков. Поврежденная кожа пощипывала и покалывала оттого, что ее рваные края стягивались и рубцевались – заживлялись.

Я тяжело дышала, силясь подавить рыдания. Если мне требовалось доказательство, хоть какое-то свидетельство того, что такой, как прежде, я уже не стану, что во мне живет дракон, самый настоящий дракон… вот оно.

Это – как брошенный камень: пролетел – назад не вернется. То, что случилось, изменить нельзя.

Я стала драконом. Дракон – это я.

И стоило мне осознать и принять эту ужасную истину, паника немного улеглась. Я несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь. Дыхание постепенно выровнялось. Я отняла платок от ладони… и еще раз убедилась, что я – не обычный человек.

Порезы исчезли. Раны затянулись. На коже не осталось ни единого рубца. Облегченно вздохнув, я быстро вытерла с кожи остатки фиолетовой крови, потом встала с мягкой скамьи, стискивая в руке грязный носовой платок, словно надеялась раздавить его в пыль.

Покинув гардеробную, решительно направилась к очагу в спальне, намереваясь избавиться от наглядного доказательства своей… Какое бы слово подобрать? Аномальности? Ненормальности?

Я бросила платок в огонь и, дрожа всем телом, наблюдала, как пламя пожирает его. Вот и все. Теперь никто не наткнется на него по случайности и…

– Устроилась?

Я резко повернулась и ойкнула, схватившись рукой за шею.

В дверях стоял Фелл, одним плечом прислонившись к косяку. На губах его играла чуть заметная улыбка.

– Фелл, – выдохнула я, чувствуя, как сердце переполняют одновременно радость и страх. – Не ожидала увидеть тебя сегодня.

– Мне тоже не терпится отдохнуть со всеми удобствами. – Он кивком показал на кровать.

– Ты будешь спать здесь?

В этой же спальне? В этой же кровати? Со мной? Лучше не придумаешь.

Фелл прошел в комнату, на ходу снимая кожаные доспехи.

– Я мечтал о своей кровати с тех пор, как уехал из дома.

Мое лицо обдало жаром. Мечтая о своей кровати, он представлял меня в ней? Нас вместе? В одной постели? В объятиях друг друга?

Об этом можно только мечтать.

Фелл двигался с непринужденной грациозностью, плавно, будто дым, расползающийся по комнате. Усилием воли я заставила себя не смотреть на то, как он раздевается, оголяется до пояса, обнажая скульптурный торс с чернильной татуировкой. Я чувствовала, как в руках гудит тепло. Меня одолевало мучительное желание провести ладонями по его гладкой широкой груди, по спине, снова ощутить под подушечками пальцев текстуру его кожи.

– Я не знала, что это наша комната, – выдавила я из себя, проглотив комок в горле.

Он замер, поднял к моему лицу глаза цвета серого льда, пронизывая взглядом так, что казалось, будто меня пронзили мечом.

– Ты против?

Возражаю ли я против того, чтобы спать в одной комнате с собственным мужем? Разве такое можно признать?

– Нет, что ты, – солгала я.

Тем не менее ситуация складывалась ужасающая. Страшная. Мне предстояло жить в одной комнате – спать в одной постели – с человеком, к которому меня страстно влекло, и это при том, что я ничего не знала о своем нынешнем теле, не представляла, какие опасные безумства оно может выкинуть в тот или иной момент.

Фелл кивнул, будто бы удовлетворенный моим ответом, и мы в молчании продолжали готовиться ко сну.

Я залезла под теплое одеяло, легла на самый край кровати, словно это был плот в море. Надеялась, что я заняла не ту сторону, на какой он привык спать, но уточнить не решилась. Не доверяла своему голосу, боялась, что он задрожит, сорвется.

К тому времени, когда Фелл лег рядом, примяв матрас своим более грузным телом, я закрыла глаза и старательно притворялась спящей.

Я ничего не видела за наглухо сомкнутыми веками, но слышала, как трещит и стреляет огонь в очаге, как шуршит одеяло при малейшем движении большого тела, находившегося в нескольких дюймах от меня, слышала, как медленно, размеренно дышит мой муж. Слышала даже, как мне казалось, ритмичное биение его сердца.

Это была настоящая пытка.

Я ждала. Грудь стискивало, сердце бешено колотилось.

Я вся пылала, как в огне. Словно горела на костре.

Каждый мускул, каждая клеточка в теле были напряжены, ожидая, что он вот-вот прикоснется ко мне, положит на меня руку, чего я одновременно желала и боялась.

Я не могла этого допустить. Для нас обоих это было невозможно.

О, я знаю, что с готовностью ответила бы на его ласки. В этом сомнений быть не могло. Жар, снедавший меня, предназначался для него. Я жаждала близости… с ним.

Но понятия не имела, как отреагирует мое тело, боялась, что выдам себя. Внутри меня, под кожей, кипела лава. Как знать, что будет, если эта лава выплеснется?

Я боялась, что, если меня захлестнут эмоции, бушующий во мне огонь вырвется наружу, подобно тому, как вода просачивается в крошечные трещины. В случае с Аркином меня охватили страх и ярость. Страх и ярость столь безудержные… ничего подобного я раньше не испытывала. Я не знала, чего ждать, если меня обуяют вожделение и страсть. Эти эмоции тоже были для меня внове.

Мне было одиноко и страшно, что Фелл находится так близко, и оттого в голову лезли безумные, ужасные мысли. Меня не покидало ощущение, что я падаю с огромной высоты, не зная, переломаю ли все кости при ударе о землю.

Воображение рисовало чудовищную картину: наша кровать в огне. В самом буквальном смысле в огне. А на кровати горит Фелл. По моей вине. Желчь подступила к горлу, меня затошнило при мысли, что я могу сотворить с Феллом то же самое, что с Аркином. Нет. Ни за что.

Я зажмурилась так крепко, что в глазах заплясали искорки. Меня переполняли желание, тоска и страх. Разве можно заснуть в таком состоянии?

С этой мыслью я и провалилась в забытье.

Когда я проснулась, комнату наполнял лиловато-серый свет.

Я заморгала, недоумевая, что меня разбудило. Какое-то… ощущение. Звук. Движение. Было еще рано. А я ведь так радовалась, что больше не надо взгромождаться на лошадь с первыми проблесками рассвета, предвкушала, как буду спать допоздна.

Постепенно я осознала, что лежу не на краю кровати. Ночью в какой-то момент я переместилась на середину ложа поближе к манящему источнику тепла – горячему мужскому телу.

Одной рукой Фелл прижимал меня за талию к себе. Наши ноги, расслабленные, отяжелевшие за время сна, были уютно переплетены, как свитая в косичку веревка. Губами я приникала к его плечу, увлажняя кожу теплом своего дыхания, которое (я это остро сознавала) изменилось – участилось, стало шумным.

И его дыхание тоже утратило медленную размеренность, билось в мое ухо, застревая в паутине прядей моих волос.

– Тамсин, – хрипло пророкотал он. Его голос я ощутила как прикосновение, будто он провел по мне шершавыми пальцами, хотя он даже не шевельнул руками: одна его горячая ладонь прожигала мне спину, вторую он убрал куда-то под себя. – Хорошо спала?

– Как убитая, – прошелестела я ему в плечо и, не удержавшись – это было так естественно! – раздвинула губы и поцеловала в то же место, языком лизнув чистую солоноватую кожу.

Он судорожно втянул в себя воздух, и я довольно хмыкнула. Отняв губы от его плеча, я увидела, что его лицо теперь совсем близко от моего. В комнате все еще было сумрачно, но мгла не скрывала его поразительных серебристо-серых глаз, взгляд которых был прикован к моему лицу. Ноздри его раздувались, словно он судорожно втягивал мой запах. Я увидела, как приоткрылись на вдохе его губы, будто он хотел что-то сказать. Или сделать… Что-то вроде…

Он поцеловал меня.

Это мгновение, его близость, его запах, теплый и чистый, запах, в котором смешались все запахи улицы – ветра, снега, седельной кожи…

Искушение было слишком велико. Я со стоном открыла рот и тут же почувствовала горячие толчки его языка.

И отдалась ему. Он целовал, брал и давал. Я отвечала взаимностью. Наслаждалась им.

Мои руки трогали его всюду – плечи, шею, лицо. Пальцы зарывались в волосы. В один миг наши объятия стали пылкими, исступленными, неистовыми. Слишком быстро. Жар, скапливавшийся в груди, по горлу поднимался вверх.

Лихорадочно двигающиеся ладони переместились с моих плеч на спину, поползли ниже. Все мое тело звенело, натягивалось от напряжения, что отзывалось тревогой в сознании. Он взял меня за ягодицы, притягивая, крепко прижимая к себе. Я чувствовала, что он возбужден, распален донельзя, и знала, что он хочет того же, что и я.

Целуя его, я издала стон и в то же мгновение ощутила, как из моего носа вырвалась струя пара.

Он тоже это почувствовал. Ошеломленный, изумленный, непроизвольно отпрянул, как отреагировал бы всякий, кто случайно подступил слишком близко к пылающему очагу.

Его рука взметнулась к лицу.

Я соскочила с кровати, в ужасе прикрыла ладонью рот, ощущая исходящий оттуда жар. Пальцы запотели от рассеивающегося горячего пара.

Фелл потер лицо.

– Что это было?

Он смотрел на меня и уже думал, уже пытался понять… искал наиболее логичное объяснение. На мое счастье. Потому что я… дракон? Понятия несовместимые.

– Т-ты… меня укусила? – Мысленно он пытался соотнести этот укол боли с чем-то понятным. С тем, что поддавалось разумению.

– Я… я… прости, – пролепетала я. – Увлеклась.

Я, как безумная, замотала головой, не имея ни малейшего намерения признаваться в том, что я его опалила. К счастью, моему жару он был подвержен недолго и ожог оказался несильный… кожу не повредил. Отметины, по которой можно было бы определить характер повреждения, не осталось.

Это был кошмар. Страх, что я потеряю контроль над собой, что так или иначе проявлю свою драконью сущность, находясь рядом с Феллом, превратился в реальность. Ведь я могла его ранить. Может, даже убить. В памяти возник испепеленный труп Аркина.

– Я… прости, прости. Я так виновата, – сбивчиво забормотала я, прикрывая рукой рот, и неуклюже отступила от кровати на несколько шагов.

Фелл протянул ко мне руку, словно увещевая испуганную зверушку.

– Тамсин. Все нормально. Я не против. Иди ко мне.

– Нет. – Я яростно затрясла головой. – Я не могу… Не могу… с тобой.

Он опустил руку, замер. Его красивое лицо омрачилось, на лбу пролегла суровая складка.

– Не можешь?

– Так… – Я взмахнула перед собой рукой, показывая на кровать, – так быть с тобой я не могу.

Ну вот. Все-таки сказала. Зачем? Сама не смогла бы объяснить.

Даже в полумраке я заметила, как окаменели его черты и на серые глаза опустилась ледяная пелена.

– Ясно. Ты моя жена, но быть мне женой… ты не хочешь.

Я смотрела на него в немом отчаянии. Он сделал свои выводы. Неправильные выводы.

Разумеется, поправить его я не могла, тем более открыть правду. Это слишком опасно. Я была не настолько глупа, чтобы рассказать Зверю Приграничья о том, что со мной происходит. Что он спит в одной постели с чудовищем. Даже мысленно я с трудом могла это сформулировать. Не говоря уже о том, чтобы произнести вслух.

– Да, – подтвердила я. – Не хочу.

– Понятно, – резко кивнул он. – Больше я не стану досаждать тебе своим вниманием.

Мне хотелось плакать, рыдать от несправедливости происходящего. Я видела, как Фелл мгновенно замкнулся в себе, как еще больше похолодели его серые глаза. Он отдалился от меня. Я только что убила в нем всякие нежные чувства, всякое желание, что он испытывал ко мне… выстудила в нем тепло, будто залила водой огонь.

Всю следующую неделю я почти все время спала. Просыпалась лишь для того, чтобы поесть и удовлетворить минимальные потребности, а потом снова возвращалась в свою постель – в нашу постель, – ибо пребывание в дремотном состоянии было для меня самой безопасной формой существования.

Я убеждала себя, что это мой организм восстанавливается после тягот долгого путешествия. Убеждала себя, что это не отчаяние. Не скорбь. Не осознанный отказ от общения. Не грусть по несбывшимся надеждам, ибо наша семейная жизнь закончилась, не успев начаться. Погибла и погребена – и мы вместе с ней как супружеская чета – в сырой земле, под тяжелым камнем, как всякий труп. Я убеждала себя, что не избегаю этого нового мира, в котором теперь обитаю. Не пытаюсь убежать от этого нового существа, которое живет во мне.

Я твердила себе все это.

И лгала сама себе.

Фелл ночевал в наших общих покоях. Приходил каждый вечер. В другую комнату не ушел. Очевидно, ради соблюдения внешних приличий. Как-никак он являлся лордом Приграничья, владыкой здешних мест и должен был блюсти репутацию. Он не мог допустить, чтобы поползли слухи, будто он пренебрегает женой и супружескими обязанностями. Посему мы спали вместе, не глядя друг на друга, не прикасаясь друг к другу, не разговаривая после того, как гасили свет.

И каждую ночь я терпела одни и те же муки.

Мое тело горело изнутри, грудь сдавливало, кожа натягивалась, звенела, вибрировала, гудела, исполняя песню, которую слышала я одна… снедаемая влечением к мужу, с которым не могла быть.