Я проснулся и увидел, что лежу, обнимая ее.

Я не шевелился. Она спала, и ее ладонь доверчиво покоилась на моей руке. Я чувствовал пульсацию ее креста. Через ее плечо я смотрел на тонкие девичьи пальцы – сейчас вялые, расслабленные, с короткими неровными ногтями, словно она их не ножницами состригала, а обгрызла зубами. Эта девочка для битья была безыскусна и не манерна. Сильная, спокойная, с внимательными подвижными глазами, как у лесного оленя. С глазами такого же огненно-янтарного цвета, как ее волосы.

И она принадлежала мне.

Нравилось мне это или нет.

Эта женщина. Не принцесса, на которую я претендовал. Кто она? Пока я не мог ее разгадать.

Всю свою жизнь она терпела побои. Безропотно. Как будто так и надо. Меня это разъедало. Я свирепел при мысли, что кто-то осмеливался поднять на нее руку. Мне хотелось вернуться во дворец и отхлестать тех выродков, которые стегали ее хлыстом, в том числе короля и королеву – за то, что позволяли ее бить, способствовали этому, подвергали ребенка наказаниям за проступки своих дочерей.

Я кипел от гнева. В горле клокотал рык. Меня воспитали воином. Я должен был в сражениях отстаивать свои земли, защищать свой народ, бороться за выживание и побеждать. Во мне горела острая потребность оберегать эту женщину.

Я смотрел на ее ладонь. На ту самую, которую полоснули кинжалом, чтобы связать нас кровью. Ее крест был ощутим, я чувствовал его пульсацию, на которую моя рука отзывалась зудом и вибрацией, кожа на ней вздымалась, чтобы крепче прижаться к этой отметине, тянулась к ней, как растение к свету.

Я был воином и знал о ранах не понаслышке. Однако вот это было для меня непостижимо. Этого я не понимал.

Грудь ее едва заметно поднималась и опускалась от тихого размеренного дыхания. Когда она спала вот так, в ее лице не было настороженности, с какой она обычно смотрела на меня. Ее невесомое тело утопало в шкурах, прижимаясь ко мне. Своим дыханием я колыхал ее волосы, которые расплелись и теперь трепетали у моих губ. У меня возникло неодолимое желание погрузить пальцы в эти локоны, взять несколько прядей, намотать их на руку, перевернуть ее на спину и овладеть ею…

Я прерывисто вздохнул. На это будет достаточно времени позже, когда она отдохнет, восстановит силы после долгого тяжелого путешествия. Когда будет благополучно устроена в стенах моей крепости.

Я поморщился. Пока я избегал ее, препоручив заботам Мари, Тамсин едва не погубила себя. Если бы не ведьма с ее волшебным снадобьем, она больше не смогла бы сесть на лошадь.

Я предупредил жену, что дорога на север – путешествие не для слабых и она должна идти в ногу с отрядом, но все равно почувствовал себя последним извергом, когда увидел, что ее нежная кожа содрана до мяса. А ведь она ничего не сказала. За всю дорогу ни разу не пожаловалась. Именно так поступает девочка для битья, осознал я. Приносит себя в жертву. Свои желания и потребности. Свое тело. Свое ожерелье, которое она отдала разбойникам. Я еле сдержался, чтобы не выругаться вслух. Ожерелье. Казалось бы, такой пустяк, но этого нельзя было допустить.

Что-то подсказывало мне: она рисковала собой не в последний раз. Нужно быть очень внимательным, чтобы разгадать то, что кроется в глубине ее глаз, о чем молчат ее губы. От вуали она избавилась, но по-прежнему скрывала от меня свое подлинное «я».

Проклятая вуаль. Я испустил сердитый вздох. Кажется, будто эта вуаль по-прежнему разделяет нас.

Я до сих пор приходил в бешенство, думая о том, чего уже нельзя было изменить. Она была навеки моя, но сама эта мысль вызывала у меня отторжение. Я лелеял в себе ярость, вспыхнувшую во мне в нашу первую брачную ночь, лелеял чувство обиды за предательство, прятался в него, как в непробиваемую броню. Но когда смотрел на нее, был с ней, ненависть и злость улетучивались, рассеивались, как пыль в воздухе.

Как же я запутался!

Мой взгляд скользил по ее телу. В значительной степени я уже признал ее своей женой. И для меня это не было в тягость, на горло я себе не наступал. Она наделена определенным… очарованием. И почему бы не понаслаждаться ее прелестями? Должен же я хоть как-то вознаградить себя за неприятности. Неприятности! Это еще мягко сказано. Война – это всегда большая беда. И те сволочи, выставившие меня посмешищем, поплатятся за свое вероломство. Будет им война. Сами напросились.

Да, я принял ее, но это вовсе не означает, что я смирился с их обманом. Придет время, и я с ними посчитаюсь.

Осторожно, чтобы не потревожить ее сон, я поднялся с постели. Молча оделся, одним глазом поглядывая на ее спящее лицо: оно было таким безмятежным и кротким. В груди что-то шевельнулось. Закрепив на себе ножны, я какое-то время постоял над ней. Потом, тряхнув головой, вышел из палатки.

Небо имело густой фиолетовый цвет. Рассвет пока даже не брезжил. Остальные еще спали. Я направился к лошадям.

Его приближение я почувствовал до того, как услышал тяжелую поступь.

– Хорошо спалось?

– Вполне, – ответил я, не удосужившись обернуться к Аркину. В предрассветной тишине звякнули удила. Я взял под уздцы своего коня, потом кобылу Тамсин и повел их к ручью.

– Ты питаешь к ней слабость.

Слабость – не то чувство, что я испытывал по отношению к ней, но Аркину об этом знать незачем.

Я отреагировал не сразу, обдумывая свой ответ.

Обвел взглядом спящий лагерь и темный силуэт палатки, проступавший в рассветном сумраке.

– Она моя жена.

– Она не одна из нас.

– Я всегда намеревался взять в жены женщину со стороны.

– Но она не королевская дочь. Тебе она не ровня, принижает твое положение.

– Она служит определенной цели.

– Какой же, позволь узнать? Объезжает твоего петуха? Твой отец, наверно, сейчас в могиле переворачивается. Что сделала с тобой этой девчонка, парень? – глумливо произнес Аркин. – Две недели назад ты был полон решимости завоевать корону. А теперь примешь все это? Тебя оскорбили и унизили. И не только тебя – всех нас. Мы сражаемся за них, проливаем кровь, а они насмехаются над нами. Держат нас за своих псов.

Покачав головой, я пошел дальше с лошадьми.

– Не волнуйся, – бросил я через плечо. – Последним посмеюсь я.

– У тебя есть план! – обрадовался Аркин. Он старался не отстать от меня. Листья шуршали под его тяжелыми шагами.

Разумеется, план у меня был. Я намеревался собрать свою армию и весной, когда растает снег, осадить Город – показать королю Гамлину и лорду-регенту, что со мной шутки плохи.

– Оскорбления я не забуду, – спокойно подтвердил я. – Они заплатят за свое вероломство. – В добавление к тому, что месть принесет мне огромное удовлетворение, я еще сделаю доброе дело, избавив всех жителей Пентерры от бестолковых правителей.

– Вот это правильно! – обрадовался Аркин. – А ее давай бросим здесь! Пусть знают, что мы думаем об их королевской принцессе. Если ее не сожрут звери, то прикончат разбойники, а то, глядишь, ее найдет хульдра и сварит из нее суп. Как-никак тут неподалеку ског. – Последнюю фразу он бросил с упреком – камень в мой огород. Ему не нравилось, что мы сделали привал и разбили лагерь. Считал, что нам не следовало останавливаться.

Я выпустил поводья, резко обернулся и швырнул Аркина на землю.

– Мне надоела твоя дерзость. Ты мой вассал, Аркин, и я уже предупреждал, чтобы ты оставил ее в покое. Я сам с ней разберусь.

– Защищаешь ее? – Он буравил меня свирепым взглядом. – Что сказал бы твой отец?

– Его нет в живых. С некоторых пор. Теперь я – лорд Приграничья… а она… – Я умолк. Пожал плечами. Я не обязан отчитываться перед Аркином. Да и вообще ни перед кем. Даже перед королем. В моем лице он лишился верноподданного, когда обманом вынудил жениться не на той женщине.

Тамсин была заложницей, пешкой в чужой игре. Она не заслуживала той участи, что прочил ей Аркин. Не знаю, чего она заслуживала, кем мы станем друг для друга – если вообще у нас что-то получится, – но зла я ей не причиню.

– Так, значит, да? Я служил твоему отцу. Служу тебе. А ты обращаешься со мной… – Аркин с отвращением покачал головой и выдал то, что возмущало его больше всего: – Ты выбрал ее.

– Ты меня понял. – Я сдержанно кивнул, снова взял в руку поводья и пошел к ручью, оставив Аркина сидеть на земле.