Они думали, что я не вынесу тягот пути.

Рассчитывали на это. Во всяком случае, лорд Аркин. Да, я выяснила, как его зовут, после того как он в недвусмысленных выражениях высказал свою угрозу. Врага нужно знать в лицо, а Аркин, вне сомнения, другом мне быть не собирался.

Правда, еще оставалось неясным, кем я стану для Фелла. Или он – для меня.

Остальные воины, пока мы продвигались на север, бросали на меня пренебрежительные взгляды. Для них я была чужачка, да еще и лгунья, и они не скрывали презрения. В их глазах я являлась балластом, неуклюжим довеском к их отряду. Откуда им знать, что я скроена из более прочного материала? Быть такой мне предначертала сама жизнь. Я была не стеклянная. Не билась и не ломалась. Я была научена выживать.

Трястись в седле много часов подряд тяжело, но я старалась не замечать неудобств и, стойко храня самообладание, рассматривала меняющийся ландшафт. Так далеко от дома я еще не уезжала. Побережье к югу от Города, где находилась наша летняя резиденция, имело ровный рельеф. Земля там поросла водяной гречихой. Ее залитые солнцем высокие стебли гнулись на теплом ветру. Пара часов езды в карете – и мы на месте. Это же путешествие оказалось куда более трудным, и в этой стороне природа не была обласкана солнцем.

По мере продвижения на север места становились все более дикими. Деревья здесь росли более кряжистые, высокие, более зеленые; подлески представляли собой непроходимые буйные кустарниковые заросли. Под клубами тумана лежали долины, перемежавшиеся покатыми холмами, которые возвещали о скором появлении гор.

Никогда прежде не ощущала я биения мира в костях, шепота травы в ушах. Никогда не слышала шорохов и голосов зверей и птиц в суровых условиях их естественной среды обитания. Даже камни дышали. Даже в камнях пульсировала жизнь. Кровь бурлила в жилах земли под моими ногами.

Казалось, цивилизация осталась далеко позади. Городов вообще не было, деревни встречались редко, и те селения, мимо которых мы проезжали, оказались убогими, жалкими и состояли из ветхих хижин под соломенными крышами. Тощие собаки – кожа да кости – не смели приближаться к нашему отряду. Из окон без ставней в туманную мглу таращились чумазые дети. Глаза у всех были запавшие, отчего они выглядели гораздо старше своих юных лет. Согбенные костлявые женщины качали воду из колодцев. Мужчины почти не встречались нам: вероятно, они гнули спины где-нибудь в шахтах или на дальних полях. Здешний край был далек от процветания.

– Не то, к чему ты привыкла, да? – спросила темноволосая дева-воительница, ехавшая подле меня. Ее жилистое тело без труда подстраивалось под движения лошади, скакавшей по извилистой дороге, что вела в страну гор. Звали воительницу Мари. Только она одна и снисходила до того, чтобы говорить со мной. Поэтому мне она нравилась больше остальных.

– Нет, не то, – ответила я, прокашлявшись.

– Нищета – не самое приятное зрелище.

– Как?.. Почему?.. – замямлила я, растерявшись перед лицом таких страданий.

– Богатства Пентерры служат благоденствию правящего класса и союзников. Их поддержкой король поступиться не может. – Голос Мари звучал ожесточенно. – Сановникам нет дела до тех, кто терпит лишения в нашем родном краю. – Она кивнула на ехавшего впереди Фелла. – Потому он и хотел жениться на тебе. То есть на принцессе Пентерры. – И она продолжала как ни в чем не бывало, словно только что не нанесла мне удар: – Он рассчитывал получить место в Совете. Тогда бы к нему прислушивались, и он смог бы что-то изменить.

Вон оно что. Ужас.

Он не достиг своей цели. Потому что ему навязали меня.

Во всяком случае, Фелл, как и все остальные, был уверен, что его план провалился. Теперь понятно, почему все они так неприветливы со мной. Расстроенная, я проглотила комок в горле. Я-то думала, что Фелл просто хочет жениться на одной из моих сестер, ведь принцесса – ценное приобретение, которое желал бы заполучить любой мужчина. Я-то думала, что им движут тщеславие, алчность и честолюбие. Посему и не испытывала угрызений совести, когда согласилась участвовать в обмане. Но теперь, зная его мотивы, я взглянула на себя глазами северян. Не просто обманщица, а яд, пагубное зелье, отравившее их великую надежду.

В одной из хижин заплакал ребенок. Приглушенный вой эхом разносился в мглистом воздухе. Я не раз слышала, как плачут дети, но это был другой плач. В нем слышались боль и нужда. Безнадежность, которой было пронизано это завывание, возносилась ввысь, словно некий дух. Дух призрачного младенца, рвавшегося из плена страданий.

По шее и спине побежал холодок. Испытывая тошноту, я окинула взглядом умирающую деревню. Не я была повинна в горестях этих несчастных, но я помешала положить конец их бедам. Предотвратить дальнейшие муки. Я не помогла этим людям. Выйдя замуж за Фелла, я не дала ему обрести власть, которая была необходима, чтобы улучшить жизнь бедняков. Выйдя замуж за Фелла, я лишь усугубила их положение, подтолкнула в пропасть невзгод.

Я сморгнула с глаз горячие слезы и посмотрела туда, где должен был находиться Фелл. Но его там не было. Он покинул строй и теперь скакал к колодцу, где несколько женщин с ведрами в руках настороженно наблюдали за его приближением. У меня перехватило дыхание, когда он полез в седельную сумку. Его губы зашевелились: он что-то сказал, бросив женщинам несколько монет.

Те кинулись подбирать деньги, горячо благодаря его, а он развернул коня и рысью поскакал обратно. Наши глаза встретились, но я не смогла долго выдерживать его взгляд. Ибо теперь я знала, что нарушила его планы, а их осуществление было тем более необходимо, что мой отец оказался столь ужасным правителем. У меня сдавило горло. Ужасный правитель. А как еще охарактеризовать короля, который допускает, чтобы его подданные умирали с голоду?

– Я думала, после того как истребили драконов, народ стал жить лучше, – сдавленно пробормотала я, качая головой.

Ведь борьба с драконами велась ради всеобщего благоденствия. Такой линии придерживались во дворце. Не говоря уже про те догмы, что вдалбливали в меня на уроках. Пусть эпоха истребления драконов длилась несколько столетий и унесла множество жизней, но считалось, что та война решила все проблемы. Она была необходима, в конечном итоге привела к победе и… закончилась.

Цель была достигнута. Драконы истреблены. В результате Великого побоища сто лет назад. Так почему люди в Пентерре так бедно живут по сей день? Почему народ по-прежнему страдает?

Люди возлагали вину за засухи, голод, болезни на драконов. Не говоря уже об уничтожении отдельных городов или селений, на которые чудовища обрушивали свой огненный гнев. Драконы хранили в своих тайниках несметные сокровища, блаженствовали в довольстве, в то время как род человеческий влачил жалкое существование, терпя нужду и лишения. И люди пошли на драконов войной, чтобы изменить сложившийся порядок вещей, стереть этих тварей с лица земли. Эпоха Истребления драконов решила все наши проблемы. Во всяком случае, так было принято считать.

– Волей-неволей задумаешься, – пробормотала в ответ Мари, передернув плечами.

– Задумаешься? – переспросила я.

– В драконах ли было дело, – закончила она.

Если б мне дали пощечину, я и то удивилась бы меньше. Я быстро огляделась вокруг. Такие речи – это почти что… святотатство. Мне еще ни от кого не доводилось слышать подобных слов. Мари была дева-воительница. Жила в Приграничье, там, где разворачивались самые кровопролитные, самые свирепые битвы с драконами. Теперь воевали с разбойниками, осевшими в очищенном от драконов Скалогорье, и с солдатами Ветурляндии, время от времени вторгающимися на территорию королевства.

Я промолчала. Не знала, что на это сказать. Но замечание Мари тяжестью осело в груди, камнем легло на сердце.

В драконах ли было дело.

Конечно, богатствам из сокровищниц драконов давным-давно нашлось применение. А голод и болезни никуда не делись. Драконов истребили, но эти беды остались. И продолжали свирепствовать. И это тоже предстояло осознать наряду с той неприглядной правдой, которая открылась мне сегодня: что Пентерра отнюдь не процветающая страна, как я думала раньше, и что мой отец – вовсе не великий король.

Я глянула на широкую спину ехавшего впереди Фелла. Разделяет ли он мнение этой девы-воительницы? Тоже считает, что многовековая борьба с драконами не имела смысла?

Вообще-то, не должен. Ведь он – сын Балора Мясника и правнук короля Приграничья, одержавшего победу в Великом побоище. Лорду Приграничья, подобно его предкам, приходится быть кровожадным и целеустремленным.

Дрихтен был безжалостным убийцей. Не тем, кто, оглядываясь на наследие отца, подвергает сомнению его действия. Не тем, кто смирится с тем, что ему подсунули в жены не ту женщину.

Я оказалась не готова к этому новому миру.

Путешествие на север не предполагало удобного ночлега. Теплой постели. Изысканных блюд. Свежевыстиранной одежды. Служанок, которые помогали бы мне с туалетом. Порки от случая к случаю. Я яростно тряхнула головой. Против порки я никогда не возражала. Это была моя святая обязанность. Высокая честь. Мое служение трону.

И сейчас я тоже выполняла свой долг.

Не сказать, что моя прежняя жизнь являлась безмятежной. Просто щелканье кнута, опускающегося на спину, было знакомо. Я знала, чего ожидать. Здесь же все оказалось непредсказуемо. Меня не покидало ощущение, что я балансирую на канате: стоит оступиться – и я упаду.

Дом. Дворец не был моим домом. Теперь уже нет. И пора о нем забыть. У меня вообще не было дома. Не было очага, у которого можно погреть ноги, сидя в окружении дорогих и близких мне людей. Но мне трудно представить своим домом и Приграничье, край, где я никогда не бывала. Окутанные туманом предгорья, где я буду жить вместе с ним, со Зверем, не желавшим брать меня в жены. Это не поддавалось разумению.

Зверь. Мой муж…

На этом моя мысль обрывалась. Когда слова «мой муж» перестанут быть для меня непривычными? Ложными? Когда, произнося их про себя, я перестану ощущать в груди тяжесть? Когда перестану чувствовать себя самозванкой среди этих воинов Приграничья? Рядом с ним?

Несмотря на вспышку ярости в брачную ночь, Фелл, в отличие от своих воинов, никак не выражал свое отношение ко мне. Те бросали на меня испепеляющие взгляды, а он вовсе не обращал внимания. За всю дорогу наши с ним взгляды встретились только раз – в той убогой деревне. И тогда мне показалось, что в его холодных серых глазах я прочла осуждение. Разговоров мы с ним не вели. Он был невозмутим, холоден, равнодушен. И пожалуй, его безразличие ранило еще сильнее. Его гнев оказался бы для меня предпочтительнее ледяного молчания.

Он упорно сторонился меня. Неужели так будет всегда? Неужели мы никогда не продвинемся дальше нашего сомнительного начала? Вечно будем жить как чужие? И буду ли я жить вообще? Именно об этом говорил Стиг. В памяти зазвучал его наполненный горечью сердитый голос: «Захочет – убьет тебя, и никто даже пальцем не пошевельнет».

Я проглотила комок в горле. Ничего не могла с собой поделать. Сомнения. Страх. Эти чувства сидели глубоко. Не отпускали, вгрызаясь в меня зубами.

Когда бы мы ни сделали остановку, Фелл мгновенно исчезал, перепоручив меня заботам Мари. Я была ей благодарна. Она сопровождала меня в лес, когда мне требовалось облегчиться, на ночь укладывалась спать рядом со мной. Палатки не ставили. Северян не заботили такие пустяки, как комфорт. Мари следила за тем, чтобы я поела, наставляла, как раскатать постель перед сном и убрать утром. Ее хмыканье я принимала за одобрение: значит, я все делала правильно.

Установилась некая унылая рутина. Вместе со всеми я поднималась на рассвете, садилась на лошадь и ехала сквозь туман, вязкий и липкий, как холодный суп, принимала пищу, вкуса которой не ощущала, укладывалась спать на твердой земле. И так каждый день.

Нередко, подняв голову, я ловила на себе взгляд Аркина. Недобрый взгляд. По его лицу я видела: он что-то замышляет. От этого волосы на затылке вставали дыбом.

Ища глазами Фелла, дабы проверить, заметил ли он, что его вассал не сводит с меня глаз, я обычно находила мужа далеко от себя или вообще его не видела. Он избегал меня. Стигу Фелл сказал, что я принадлежу ему, но, по-моему, ему не было до меня дела. Возможно, он передумал, решил, что я для него обуза и ему совсем ни к чему.

Захочет – убьет тебя, и никто даже пальцем не пошевельнет.

В те мрачные мгновения, трясясь верхом по бездорожью, как я ни старалась, мне не удавалось вытеснить из головы предостережение Стига, глубоко засевшее в сознании.

Безразличие Фелла сильно меня уязвляло. За это я злилась на себя и начала подумывать о том, о чем прежде и мысли не допускала.

Эту идею я обдумывала обстоятельно в часы, наполненные молчанием, а таковых было много – долгих часов, в течение которых я не произносила ни слова и никто не заговаривал со мной.

План созревал, я примеряла его на себя, примеряла осторожно, будто новую пару обуви, мысленно представляя, как осуществляю свою затею. В общем, я решила, что рискну и попробую сбежать.