Создавалось впечатление, что в спальню набилось все королевство. Придворные с удовлетворением взирали на меня остекленевшими глазами. Веки у всех отяжелели от выпитого вина, лица лоснились от обилия съеденных яств на пиршестве после церемонии бракосочетания.

К счастью, застолье проходило без моего участия. Мне кусок не полез бы в горло. В любом случае через вуаль есть неудобно.

Разумеется, моему отсутствию за столом нашлось должное объяснение. Перед церемонией лорд-регент предупредил лорда Дрихтена, что по обычаям королевского двора Пентерры невесте не полагается участвовать в пиршестве. Еще одна ложь. Ложь за ложью, обман за обманом. Но я не жалела, что пропустила застолье. Сидя рядом с ним, я переживала бы за каждое свое движение, за каждое сказанное слово и в результате ненароком выдала бы себя. Лучше уж остаться голодной.

Я зарылась пальцами в перину, на которой лежала. Занавеси из плотной дорогой парчи ограждали меня от чужих глаз справа, слева и со стороны высокого изголовья. Незадвинутым оставался лишь полог в ногах кровати. Я устремила взгляд в зияющую брешь. Оттуда мой муж должен подойти к кровати – к нашему брачному ложу. Мой муж. Мне с трудом верилось, что отныне эти слова станут обычной частью моей повседневной речи.

Я смотрела на выстроившихся вдоль стен гостей – свидетелей свершения последнего свадебного обряда. Брак считался официально состоявшимся только после ритуала консумации. В противном случае брачный союз могли признать недействительным. Это я знала. По традиции трех свидетелей было достаточно, а тут столько зрителей собралось! Сбежались на представление, как волки – на запах крови.

Я быстро нашла взглядом короля и королеву. Они смотрелись воистину величественно в своих королевских облачениях. Присутствовали также лорд-регент, лорд-камергер, первосвященник, сочетавший нас браком, члены королевского совета, придворные, включая дам, одевавших меня к церемонии бракосочетания. Я бы не удивилась, если бы где-нибудь в углу притаился конюх. Я с трудом сдерживала рвавшийся из горла горький смех. Принцесс, конечно, я не увидела. Вполне естественно. Целомудренным девам негоже присутствовать на церемонии консумации брака. Но даже если бы не этот запрет, их все равно не допустили бы в спальню новобрачных – по вполне очевидным причинам.

После того как мы дали брачный обет, лорда Дрихтена я не видела. Меня сразу же увели королева и леди Фрида. Король и лорд-регент тотчас обступили его с обеих сторон и вовлекли в беседу, дабы он не последовал за мной, хотя лорд Дрихтен так просто не сдался. Взглядом провожал меня поверх их голов, пока я не скрылась из его поля зрения.

С тех пор миновало несколько часов. И вот теперь я была здесь, изо всех сил старалась не чувствовать себя жертвенным агнцем.

Два менестреля, сидя в углу, играли на лире и тамбурине. Я силилась проглотить комок в горле. Весь королевский двор явился посмотреть на то, как Зверь Приграничья узаконит свой брак со мной.

Мой муж.

Я сердито хмурилась под вуалью. Хоть в этом повезло. Защитный покров скрывал выражение моего лица от любопытных. И от него.

Одна из дам рассмеялась над чем-то, что шепнул ей на ухо некий вельможа. Шлепнув его веером, она пригубила вино. Затем нашла глазами меня на середине кровати и в знак приветствия приподняла кубок, раздвинув в улыбке покрасневшие от вина влажные губы.

Во рту у меня появился кислый привкус. Моя жизнь, моя жертва для остальных были лишь развлечением. Потехой. Невзирая на то, что я служила на благо королевства. Как любой другой воин. Я гневным взглядом обвела придворных. Эти люди не ценили мой подвиг. Только моя семья была мне благодарна.

Наверное, такова природа жертвенности. Люди не способны оценить благородство жертвенного поступка в момент его совершения. Сейчас, принося себя в жертву, я не заслуживала уважения. А на что я рассчитывала?

Я протяжно выдохнула, напомнив себе, что делаю это не ради того, чтобы добиться признательности или одобрения. Человек поступает правильно просто потому, что так нужно. Если б я ждала признательности или одобрения придворных, мне пришлось бы ждать вечно.

Недовольство читалось в лице лишь одного вельможи – лорда-камергера. Очевидно, он сожалел, что ему теперь некого будет пороть. Горечь во рту чуть рассосалась. Хоть что-то хорошее для меня во всем этом есть. Мне не придется больше слышать его натужного кряхтения у своего уха, когда он стегает меня плетью.

Теперь тебе придется терпеть только Зверя.

Я натянула одеяло до подбородка, чувствуя, как непроизвольно вжимаюсь в перину. Уже совсем скоро. Мой взгляд упал на королеву. Она пристально смотрела на меня, словно моя вуаль не являлась для нее преградой. В голове зазвучал ее голос: не позволяй ему увидеть твое лицо, пока дело не будет сделано.

Напомнив себе об этом, я распрямила сжатые пальцы. Онемение из них постепенно ушло, и тогда я приспустила одеяло до груди и выдохнула, велев себе не выказывать страха.

Ожидая начала своего испытания, я чувствовала на себе множество оценивающих взглядов. В воздухе витало напряжение. Толпа жаждала крови и зрелищ. Всем было любопытно посмотреть даже не столько на то, как будет проходить консумация брака, хотя это тоже интересно. Придворные особенно хотели увидеть, что произойдет после того, когда брак окажется узаконен. Все они знали правду. Знали, кто скрывается – и не скрывается – за вуалью. И были уверены, что разразится громкий скандал, как только и Зверь обо всем узнает.

Придворные заранее потирали руки, предвкушая неизбежный момент срывания масок. Мы обманули его. Все мы. Они ожидали ярости, насилия, подтверждения всех тех слухов и легенд, что ходили о нем. Только вот они не догадывались, что их к тому времени удалят из спальни.

Королева пообещала мне, что сразу же после консумации брака все свидетели окажутся выдворены из комнаты. И это было верное решение. Самолюбие лорда Дрихтена и без того окажется задето. Совершенно незачем, чтобы очевидцами его унижения стали десятки людей. Король и лорд-регент представят ему объяснения без лишних зрителей.

– Мы ему объясним, – с улыбкой заверила она меня, – что ты тоже королевская дочь, столь же дорога нам, как наши родные дети.

Она старалась приободрить меня, и я хотела ей верить.

Дверь отворилась, и в спальню решительным шагом вошел лорд Дрихтен. Его появление не прибавило мне спокойствия.

Он пришел не один. Его сопровождали двое из прибывших с ним воинов. Немолодой бородач, который был с ним в канцелярии, и дева-воительница ростом примерно с меня. Голова ее с боков была чисто выбрита; оставшиеся черные волосы – заплетены в высокую косу и стянуты лентой. Смуглую кожу оголенного черепа расчерчивали чернильные узоры, которые издалека, да еще через вуаль, я разобрать не могла, а мне очень хотелось внимательно их рассмотреть.

Медленным, размеренным шагом лорд Дрихтен сделал небольшой круг, обозревая спальню, куда через узкие бойницы в стенах, коих насчитывалось с полдесятка, просачивался вечерний воздух. Еще несколько мгновений назад в комнате было теплее. Как будто этот северянин принес с собой холод.

– Хм, надо же, сколько народу, – заметил он. – Это необходимо? Еще один ваш обычай?

В голосе его слышалось раздражение?

– Свидетели должны присутствовать, – подал голос священник.

– В таком большом количестве?

Священник глянул на короля, потому что, разумеется, ответ был «нет». Мой отец едва заметно кивнул ему, и священнослужитель приблизился к моему мужу. Стоя нос к носу, они о чем-то тихо говорили несколько мгновений. Слов было не разобрать, тем более что в ушах моих поднимался рев.

Мой муж. В голове у меня царил сумбур, мысли путались, разум пытался свыкнуться с этой новой реальностью.

Я – его жена.

Закончив говорить со священником, лорд Дрихтен пристально посмотрел на меня. Столь ничтожной и уязвимой я в жизни себя не чувствовала, даже когда меня хлестали по голой спине. Порка всегда происходила при свидетелях. Разумеется, моих сестер вынуждали присутствовать при наказании. Иначе как их заставить раскаяться в своих проступках? Нередко собирались и другие зрители: слуги, учителя, чьи-то дети, кто угодно. Посему, в принципе, чувство уязвимости было мне не внове, да и не впервой я оказывалась в центре внимания публики. Но сейчас это внимание оказалось иного рода.

Дрихтен не мог видеть под одеялом моего тела, но ощущение было такое, что он взглядом снимает с меня покров за покровом. Волосы распущены. Обнаженное тело трепещет. Щеки пунцовые. Это я могла сказать о себе и не смотрясь в зеркало. Когда лицо мое горит, оно приобретает такой же огненный цвет, как и мои волосы.

Священник что-то сказал. Его слов я не уловила, потому что была не способна сосредоточиться ни на чем и ни на ком, кроме мужчины, что буравил меня взглядом, стоя у изножья кровати.

Мой муж резко посмотрел на него.

– Что значит «вуаль не трогать»? Даже теперь?

Священник умоляюще вскинул руку.

– Таков обычай, милорд. Вуаль нельзя снимать, пока ваши брачные обеты не обретут законную силу, и вы воистину единственный, кому дарована привилегия…

– Еще один треклятый обычай, дьявол вас возьми, – расхохотался Дрихтен, задрав глаза к потолочным балкам.

Я вздрогнула, испуганно водя взглядом по комнате. Как на это отреагируют? Я еще ни разу не слышала, чтобы кто-то столь непочтительно выражался в присутствии высоких особ.

С другой стороны, лорд Дрихтен тоже был важной персоной. Но не настолько важной, чтобы ему отдали в жены одну из моих сестер.

Мой отец быстро шагнул вперед, словно пытаясь схватить конец протершейся веревки, которая вот-вот лопнет.

– Увы, так у нас заведено. Невеста остается в вуали на протяжении всего ритуала, дабы продемонстрировать свою покорность мужу. Это давняя традиция, которую нельзя нарушать.

До сего момента я не догадывалась, сколь великий мастер король в искусстве лжи. Когда он говорил, что нужно быть дипломатом, дабы управлять королевством, я не совсем понимала, что он имеет в виду. Теперь поняла. Дипломатия – это ложь, ухищрения.

Зверь долго смотрел в немигающие глаза моего отца, а потом сердитым взглядом окинул комнату, словно в лицах собравшихся искал подтверждения тому, что данный обычай и впрямь существует.

Придворные стоически сохраняли невозмутимое спокойствие. Все замерли. Никто ни единым телодвижением или взглядом не намекнул ему, что свершается вероломство. Ставки были слишком высоки.

Я увидела в толпе мрачное лицо Стига, и сердце едва не выпрыгнуло из груди. Нет. Нет. Нет. Должно быть, он проскользнул в комнату вслед за Дрихтеном. Иначе я заметила бы его раньше. С приходом Стига среди зрителей появилось два недовольных лица. Не один лорд-гофмейстер был против моего замужества. Но для меня важен только Стиг.

Он стоял, не шевелясь, будто одеревенел – столб среди живых фигур. Я молча повелевала ему уйти. Куда угодно. Я не хотела, чтобы он находился здесь. Только не при этом. Очевидно, моя стойкость тоже имела свои пределы… и присутствие Стига в спальне, в нескольких шагах от кровати, на которой варвар из Приграничья овладеет мной, – этого я уже не могла вынести.

Сквозь вуаль я пристально смотрела на Стига, пытаясь донести это до него, надеясь, что мой прожигающий взгляд заставит его уйти. Но он на меня не смотрел. Его гневный взор был обращен на моего мужа, и мне пришлось смириться с этим новым горем. Я убеждала себя, что переживу позор и унижение, потому что терпеть и выживать – это то, что я умею с малых лет.

Дева-воительница шагнула к Дрихтену и что-то шепнула ему на ухо. Что бы она ни сказала, после ее слов черты его несколько разгладились. Он кивнул, а мне стало любопытно, как этой женщине удалось успокоить Зверя. Хоть бы и мне дала пару советов.

Дрихтен остановился в изножье кровати и впился в меня долгим пронизывающим взглядом. Я ощутила пощипывание в забинтованной ладони и вдавила ее в перину, словно это могло унять болезненный зуд.

Может, на том все и кончится? Сейчас он скажет: «Довольно!» – потребует, чтобы ему показали меня – обещанную принцессу. Каковой я – разумеется – не являюсь.

А что потом?

Он, естественно, откажется от меня. Брак не будет узаконен. Я это знаю. И он знает. Все знают. Может, это и к лучшему?

После столь коварного обмана ни о какой доброй воле не могло быть и речи. Неужели король, королева и лорд-регент не предусмотрели такой вариант? Я убеждала себя, что они все продумали. Королева была уверена, что они приняли верное решение. И не мне судить. Я не умею управлять королевством. Конечно, они знают, что делают.

Лорд Дрихтен отвел от меня взгляд и взглянул на свою порезанную ладонь. Встряхнул кистью, вытягивая и сгибая длинные пальцы, будто впервые шевелил ими, будто они ему были не родные – некие чуждые придатки.

В своей ладони я ощутила ответную вибрацию, посылавшую импульсы в каждую частичку тела – в кровь, мышцы, кости. Кожа зудела, словно натертая песком.

Неужели так будет всегда? Эта странная, озадачивающая боль? Это обостренное чутье? Неужели эта незримая связь между нами не порвется, даже если брак не состоится?

Я подозревала, что интимной близости не избежать. Мы находились на некоей неведомой тропе, гонимые вперед силой, которая была нам неподвластна. Притягивались друг к другу, как магниты. Обратного пути не было. Наш брак окажется узаконен при свидетелях, и этот мужчина увезет меня на север.

«А если не увезет? – нашептывал мне в ухо внутренний голос. – Если уедет без меня?»

Неужели вернется в свой дом на краю света, бросив меня здесь с этой открытой раной? А его отголосок останется на моей ладони… во мне?

Затаив дыхание я ждала его следующего шага, ждала исхода: будет ли он настаивать на своем или смирится с тем, что должен вступить со мной в интимную близость, не видя моего лица?

Голоса стихли. Кроме своего сиплого дыхания, я слышала лишь мягкие звуки лиры и ритмичный бой тамбурина. Пламя свечей в настенных канделябрах отбрасывало мерцающие блики и тени на лица всех, кто был в спальне.

Наконец он едва заметно кивнул.

– Что ж, ладно.

Что ж, ладно.

Зверь согласился. Я не открою своего лица. Оно будет спрятано под вуалью.

И он стал раздеваться при всех, не выказывая ни капли смущения.

Придворные испуганно переглядывались.

Сначала Дрихтен снял с себя кожаные доспехи, затем нижнюю тунику. Вещи передал деве-воительнице. С лица бородатого воина из его свиты не сходило неодобрительное выражение. Он стоял, сложив руки на груди, словно не хотел иметь ни малейшего отношения к происходящему.

Силясь проглотить комок в горле, я глазами пожирала внушительный торс Зверя, его завораживающе литые мускулы, обтянутые бронзовой кожей. Он был подобен великану. Громадный воин, в котором кипела необузданная сила. Мои ладони могли бы до бесконечности бродить по его плечам и широкой груди, и все равно, наверное, на них остались бы впадины и выпуклости, до которых я так и не дотронулась бы. Если б мои ладони вообще посмели прикоснуться к нему.

В животе крутило и екало. Точно такие ощущения я испытывала, когда мы катались на санках за дворцом в короткие зимние месяцы. Неслись по склону холма, а в ушах свистел ветер, перед глазами пролетала земля. Только те ощущения были мимолетные. А сейчас буря в животе не утихала, пока я неотрывно смотрела на него.

Один за другим упали на пол его сапоги. Я вздрагивала от каждого стука, неслышно охая, отчего ткань на лице вздувалась и опадала. Он ничего особенного не делал, просто раздевался, но двигался непринужденно, с неосознанной грацией, являя собой волнующее зрелище. И так думала не я одна. Некоторые смотрели на него во все глаза, с томлением во взорах. Он был прекрасен. Замысловатая татуировка – боевая раскраска – украшала его шею, одно плечо, руку и грудь. Спины я не видела, но, подозреваю, ее тоже частично покрывал чернильный узор.

На расписанной орнаментом бронзовой коже не было ни одного шрама. Пожалуй, необычно для закаленного в боях военачальника, который многие годы обороняет наши границы. Его тело было совершенно, как отполированное оружие. Чудо. Но меня пленяло его лицо. Зачаровывало. Бездонные глаза; губы, слишком чувственные для бывалого воина.

И он будет принадлежать мне.

Сердце замерло, а потом понеслось вскачь. Нет. Не будет.

Он не по собственному желанию шел на это – отдавался мне. Был уверен, что отдает себя одной из моих сестер.

Я с горечью проглотила слюну, зная, что ничем хорошим это не кончится. По крайней мере, для меня. Король с королевой будут настаивать, что уважили его просьбу и отдали ему в жены королевскую дочь. И Зверю окажется нечем крыть. Он уже будет благополучно женат на мне (после консумации брака). Наш союз уже не расторгнешь. Злись не злись, а ничего не поделаешь.

Разве что он направит свой гнев на меня.

Дрихтен взялся за штаны, и мысли о том, что будет после, мгновенно выветрились из головы. Неужели он намерен обнажиться донага? На глаза у всех?

Я сдавленно охнула.

Мой судорожный вскрик потонул в смятенных возгласах толпы зрителей.

– Милорд! – оскорбленно воскликнул священник. – Вам нет необходимости раздеваться полностью.

– Все жаждут зрелища, – ответил он с дерзкой прямотой, надменно склонив набок голову. – И я его устрою.

С поразительной быстротой, одним движением, он снял штаны, показывая себя всем в полной красе.

Впервые я лицезрела обнаженного мужчину.

По комнате прокатился возбужденный шепот. Кое-кто из вельмож пытался закрыть глаза стоявшим рядом с ними дамам, но те, сводя на нет их усилия, открыто таращились на Дрихтена, который во всем отличался от мужчин их окружения.

Без всякой стыдливости он отдал штаны в протянутые руки девы-воительницы. Ни клочка одежды не осталось на нем. Лишь ожерелье на шее. Черный опал с зелеными, красными и синими прожилками мерцал, будто ночное небо. Ничего подобного я не видела.

Во рту пересохло, потом он наполнился слюной. Мускулистые ноги Дрихтена, лишенные покрова кожаных штанов, выглядели еще более внушительно. Два древесных ствола.

Раздираемая любопытством, я не могла не посмотреть туда. Почему бы и нет?

Никто ведь не видит, куда я смотрю. «Фаллос», – колыхалось в воздухе.

Мой взгляд, словно по команде, опустился. О. Уфф.

Природа возбужденного шепота тотчас же стала ясна. Он был во всех отношениях великан. Волнующе грозен. Я облизнула губы – от страха… и чего-то еще. От чего-то, что разожгло во мне пламя, забившееся в животе.

Я немало времени проводила на конюшнях. Однажды даже наблюдала за конюхом с кухонной служанкой. Не специально. Так получилось. Услышала их и пошла на шум. Заглянула через щель в перегородке, отделявшей соседнее стойло, и увидела голые ягодицы конюха, подпрыгивавшие между полными женскими бедрами. В пылу страсти оба выкрикивали слова, от которых мои щеки покрылись густым румянцем. И у меня создалось впечатление, что совокупление, по крайней мере для некоторых, не такое уж неприятное действо.

Я понимала, как происходит любодеяние. Во всяком случае, понимала сам принцип. Однако желание, физическое влечение, было мне незнакомо. Хотя, может, теперь и знакомо, если нервная дрожь в животе о чем-то говорила.

А вот он сейчас явно не был одержим желанием.

При всех своих внушительных мужеских достоинствах находился он не в состоянии возбуждения. Я поморщилась. Очевидно, безликий бесформенный мешок на кровати и целая комната любопытных не очень-то помогали настроиться на нужный лад. И тут мне открылась безжалостная истина. Он не хочет этого делать. Но сделает. Исполнит свой долг. Я невесело рассмеялась про себя. Сама я всю жизнь только тем и занималась, что исполняла свой долг. По крайней мере, в этом мы с ним были схожи.

Он одним коленом уперся в кровать. Перина чуть осела под его немалым весом. Следом на кровать одна за другой легли его ладони, принимая на себя тяжесть его тела. И вот он уже подбирается ко мне.

Грудь сдавило. Трепещущее сердце словно стиснули клещами. Вернулось ощущение, что некая непонятная сила снова настойчиво тянет меня навстречу неведомой судьбе. Я метнулась на край кровати, уклоняясь от всякого контакта с ним. Конечно, я повела себя глупо и жалко. Это я сразу поняла, как только сдвинулась. Однако инстинкт самосохранения сам себе господин.

Уклоняйся не уклоняйся, ничего не выйдет.

Этого не избежать. «Два магнита», – снова подумала я, испытывая легкое головокружение.

Он повернулся на кровати и стал задвигать полог, чтобы даровать нам некое подобие уединения.

– Милорд! – мгновенно воскликнул священник с настойчивостью в голосе. – Будьте любезны, оставьте полог…

– Ну уж нет! – рявкнул Дрихтен. – На сегодня хватит с меня ваших традиций. Теперь мой черед. Со своей женой я проведу брачную ночь без зрителей. Это – мой обычай.

Я в смятении заерзала на постели, запаниковав при мысли, что останусь с ним наедине на брачном ложе, за закрытыми занавесями. Что ему стоит снять с меня вуаль, если рядом нет любопытных глаз и некому выразить протест? Я чуть приподнялась на кровати, вытянула шею, отчаянно ища глазами королеву в надежде, что, если увижу ее, пойму, как мне действовать. «Не позволяй ему увидеть твое лицо, пока дело не будет сделано», – снова зазвучал в голове ее голос. А если он проявит настойчивость? Силой сорвет с меня вуаль?

– Это недопустимо, милорд, – вмешался король, ободряюще тронув за руку королеву. – Мы должны быть уверены, что вы узаконите свой союз. И не снимете вуаль с лица нашей дочери.

– Не беспокойтесь, ваше величество. Я исполню свой долг, не потревожив вуаль принцессы. В конце концов, здесь ведь важно не ее лицо, верно?

Я вздрогнула, будто меня ударили, но, разумеется, он был прав. Мое лицо не имело значения. Я не имела значения. Важно было только мое тело. В горле заклокотал безрадостный смех. Попомнит он свои слова, когда после я открою ему свое лицо.

Ответ лорда Дрихтена, видимо, удовлетворил короля. Он переглянулся с королевой и лордом-регентом, затем кивком дал свое благословение.

Не дожидаясь дальнейших комментариев, мой муж рывком задернул полог – запечатал нас внутри занавесей на всю брачную ночь.